Лули Тан Мальчик из прошлого

Глава 4. Тактика и стратегия

«Гром Граниту, работайте», – прошипела рация.

«Принял, работаю», – ответил я, поднял штурмовой щит и включил фонарь на нем в режим стробоскопа.

Три придурка забаррикадировавшиеся в здании с заложником еще не осознали, что их ждет.

Взрыв, дверь слетает с петель. «Граната», – кричит один из моих бойцов и закидывает в комнату свето-шумовую гранату. Взрыв.

Вхожу прикрывая нашу тройку щитом. Сухой треск автомата.

Шит принимает на себя предназначенный мне свинец.

Боец позади меня делает две короткие очереди. Тишина.

«Контроль», – отдаю я команду и уже не смотрю на то, чем все это заканчивается для ублюдков. Слышу только два пистолетных выстрела.

«Чисто», – раздается из коридора.

«Чисто», – вторит другой голос уже из коридора.

Подхожу к заложнику. Заложник, молодой еще совсем парень, ослеплен и контужен взрывом гранаты, но это поправимо. В любом случае лучше, чем отправиться на кладбище.

Подхватываем его с бойцом и ведем к выходу. Сдаем на руки врачам скорой помощи. Я снимаю штурмовой шлем, оставаясь в балаклаве. Вижу, как к нам рвется репортер с оператором, но дорогу им преграждает тонированный наглухо минивэн.

Я с бойцами скрываюсь в машине, дверь захлопывается, минивэн рвет с места. Вижу только в окно, как репортеров на себя принимает кто-то из полиции – специально обученная говорящая голова.

Что-то жжется в плече. Осматриваю руку. Пуля прошла вскользь. А вот испорченный шеврон жалко. Порвало точно между верхними буквами – ЦСН ФСБ и нижними – Антитеррор.

– Тебе не щит, перед собой, а ковш от экскаватора держать нужно. За щитом ты не помещаешься, Гранит, – Гром ржет в голос. – Или ты специально руку высунул, боевым ранением, небось, хвастануть хочешь, перед рыжей?

– Что за рыжая? – спрашивает другой боец.

Я достаю из удостоверения фотографию и протягиваю ему. Тот смотрит с недоумением на потертую школьную фотографию Алисы Зверевой.

– Эээ…, – отдает мне фотографию обратно.

– А ты не в курсе что ли? Это ж Федина любовь на всю жизнь. Он у нас, видимо, с головушкой не ладит. Не рассказал тебе что ли, что встретил ее двадцать лет спустя? Прикинь, всю жизнь с этой фотографией ходит, будто других баб на свете не существует, – рассказывает Гром.

– Много вы понимаете, – огрызаюсь я в ответ.

Все они на самом деле понимают. Но не подколоть не могут. У каждого из нас есть свой талисман. И с фотографией Зверевой я в том числе и поэтому не расстаюсь. Как с символом чего-то настоящего, того, что я чувствовал только однажды, будучи еще пацаном да так за всю жизнь и не сумел почувствовать снова. Несмотря на всех мимолетных женщин, что у меня были.

У Грома в удостоверении фотография жены и дочери. У меня Зверева. Не моя вина, что мое сердце отказывается любить кого-то еще.

– Так, и чего там рыжая, Федь? Двадцать лет спустя, Дартаньян, ты серьезно? – снова ржет Гром.

– Серьезней некуда.

– И, что свидание?

– Можно и так сказать, – еще раз смотрю на фотографию и убираю в удостоверение.

– И как она спустя двадцать лет? – спрашивает Гром.

– Великолепно, – отвечаю я и добавляю, будто уже не ему, а самому себе, – даже лучше, чем я мог себе представить.

– Мдаа… любовь, – тянет Гром, уже без смешков.

Дальше мы едем молча. Доедем и наши позывные сменятся именами. Мы стряхнем с себя очередной рабочий день и попробуем жить обычную человеческую жизнь. Каждый как умеет.

С рукой в санчасти возятся слишком долго. Уже вечереет. Я постоянно смотрю на часы.

– Да залепи уже пластырем, – раздражаюсь на фельдшера.

– Разговорчики, товарищ подполковник, здесь я командую, – огрызается фельдшер.

– Все! – дергаю рукой, не давая ему закончить дело.

– Рапорт напишу! – угрожает фельдшер.

– Пиши, что хочешь, утомил. Возишься с царапиной, будто мне руку оторвало, нет времени у меня.

«На что, интересно, ты рассчитывал?», – спрашиваю я себя, подъезжая к дому Алисы. «Что она и правда, будет тебя ждать у дома в ситцевом платочке послушно на скамеечке?», – продолжал я терзать себя.

Вроде бы она говорила, что замужем. Так себе обстоятельство, но, как говорится, «муж не стенка, подвинется».

Но в принципе, на что я рассчитывал, когда приперся на встречу одноклассников? И тем не менее, она появилась, хоть и верилось в это с трудом. Мне хотелось проверить, ёкнет ли сердце, когда увижу во плоти объект своей безумной школьной любви.

Ёкнуло сердце. Да так ёкнуло, что я будто перенесся на двадцать лет назад. Снова почувствовал себя пубертатным Квазимодо с восторгом, глядящим на прекрасную Эсмеральду.

Она изменилась, конечно. Но только в лучшую сторону. Расцвела той женской красотой, с которой не сравнится буйная, но угловатая красота юности.

Мне показалось, что она стала какой-то зажатой. В школе Алиса Зверева блистала, сейчас она этот свой блеск будто старается всеми силами притушить. У нее это плохо выходит.

Все тот же огонь рыжих волос, длинные ножки, широкие бедра. Зеленющие ведьминские глаза и веснушки на переносице, которые не давали мне когда-то покоя. Линии тела стали округлее и плавными.

И, хоть и бросилось в глаза, что она стала мягче, даже можно сказать нежнее, в ее глазах даже сильнее, чем раньше блестели эти изумрудные бесовские искорки, которые преследовали всю мою прыщавую юность и не давали заснуть по ночам.

«Алиса Зверева – девочка мечты, ты стала только краше», – подумал я в тот момент, когда ее увидел и понял, что снова пропал.

Но если в школьные годы я был деревянным и понятия не имел, что мне делать, теперь я вообще, как негнущийся кусок арматуры.

Если и научился как-то обращаться с противоположным полом за все эти года, так только с той его частью, которую Гром – в миру Гриша и мой друг называл – тактическими тёлками.

Когда я попросил его объяснить, что он имеет в виду, Гриша на полном серьезе выдал: «Ну, бывает же тактический нож, тактический фонарь, тактическое обмундирование. Все это решает конкретные задачи на конкретный текущий момент. А бывает тактическая тёлка. Которая заточена под определенную функцию и под определенную задачу. Объяснять под какую надо?».

Объяснять мне было не нужно. Он все растолковал доходчиво. И даже пояснил: «Бывают тактические тёлки – это большинство, а бывают стратегические женщины».

Здесь он уже не так владел материалом, и когда я попросил привести пример, ответил просто, но очень доходчиво: «Такая только одна – моя жена. Больше примеров не имею. У каждого настоящего воина, Федя, своя стратегическая женщина, а вот тактическая тёлка может быть хоть одна на всех, хоть десяток на одного. Как тактическая фляжка, водой из которой воин всегда готов поделиться с товарищем. Но к счастью, их столько, что дефицитом они никогда не будут».

«Ты про фляжки?», – спросил я его тогда.

«И про фляжки тоже. Доклад окончил», – ответил Гриша.

Его философия была простой, как противотанковый гранатомет и надежной, как автомат Калашникова. И, конечно, нашла отклик и в моей душе.

Я шел по школьному коридору ей на встречу, и в голове крутились многочисленные конструкции из фраз, которые могли бы быть уместны к моменту.

Но все, что я смог сказать – это примерно то же самое, что написал когда-то в записке и то бледнея, то краснее решился сунуть ей в учебник. И это, между прочим, была вторая попытка признаться ей в любви. Первая была еще более неудачной.

Вот только в тот раз, двадцать лет назад, она подняла меня на смех. В этот же раз промолчала. Наверное, нужно было пользоваться моментом, и поступить как-то правильно, сказать что-то правильное. А вместо этого, я фактически отдал ей приказ.

Что ж, приказы у меня всегда хорошо получаются. Что умею то умею.

А вот ее сообщение мне не понравилось.

Что за хрень она мне прислала, еще с опечатками, учительница русского языка называется:

«Жизнь – не сказка, Феденька. У меня нет сил верить. Не стоит ворошить прошлое, оно ведь тоже было неудачным для нас».

Я вышел из машины, глянул примерно туда, где должны находиться окна ее квартиры и снова спросил себя: «На что ты вообще рассчитывал?».

Меня глючит, или с ее балкона льется вода? Я еще раз прикинул, где должны быть окна квартиры Алисы. Адрес я ее пробил в конторе, не очень правильно пользоваться служебным положением в личных целях. Хотя… если речь идет о стратегической женщине, что уж тут поделать?

Дверь подъезда распахнулась. На меня буквально вылетела бойкая старушка и тут же запричитала:

– Залива-а-а-ют!

– Спокойно! По пунктам, мать, чего орешь? – осадил я ее.

– Соседи сверху. Вода льет уже часа два! У меня ремонт, потолок – всё! – в глазах у бабули стояли слезы, – в 112 звонила, в ЖЭК звонила, а где они? До первого этажа всех затопят, пока кто-нибудь прие-е-е-дет, – заскулила она.

Я вытащил из багажника монтировку, топор и вернулся к подъезду.

– Ой! – вздрогнула старушка с опаской косясь на топор.

В ее глазах так и читался вопрос: "А у вас, батенка, фамилия не Раскольников случаем?".

– Пойдемте спасать ваш потолок.

Я поднялся на нужный этаж. Даже если бы не знал номер квартиры, найти ее труда бы не составило. Красивый водопад струился по ступеням в подъезде уже действительно до первого этажа.

Выламывать дверь мне было не впервой, и справился я в два приема, раскурочив замок в мясо.

Вода хлынула за порог, словно прорвало плотину. Дверь в ванную оказалась заперта.

Нехорошее предчувствие кольнуло в сердце. Я дернул дверь на себя и вырвал ручку. Думать времени не было. Я постучал по двери, только чтобы убедиться, что это ДСП, а не сплошной кусок дерева и одним ударом кулака пробил в ней дыру, сунул руку и открыл замок с той стороны.

Алиса лежала голая в ванной без сознания. На губах пена. Каким-то чудом у нее неловко подогнулась нога и не дала сползти ей в воду с головой. На полу валялась пустая бутылка вина.

Я тут же подхватил ее на руки и вытащил из ванной. Сердце еще билось. Медлить было нельзя. Положив ее на кровать, я огляделся, схватил покрывало, завернул ее в него, как в кокон и подняв на руки, вылетел из квартиры.

Я нес ее по этажам мимо открывших рты соседей, словно выловленную только что русалку.

«Держись, девочка, только держись, все будет хорошо», – бормотал я, пока укладывал ее на заднее сиденье машины и приспосабливал ремень безопасности так, чтобы он не дал ей скатиться с сиденья.

Алиса приоткрыла глаза, слабо улыбнулась, пробормотала, заплетающимся языком, так что я с трудом разобрал, что она хочет сказать:

– Ты не знаешь, а я тебя любила... Так любила тебя, Федя. Я тогда побоялась сказать, и сейчас снова всего боюсь.

«Зверева, твою мать, что же ты устроила», – злился я, заводя мотор. Никаких сомнений в том, что она наглоталась каких-то таблеток и сдобрила это дело вином у меня не было. И по всем признакам выходило, что вариантов у нее немного: выкарабкается, умрет или кома.

Я вез ее в нашу оперативную санчасть. Можно было и в скорую доставить, но нашим кудесникам я доверял больше, чем гражданским. Профессиональная деформация, ничего здесь не поделать.

На руках я занес ее в приемную, положил на кушетку и выдал ошарашенному дежурному врачу.

– Таблетки и бухло.

Тот многозначительно глянул на меня, спустил очки на нос и очень выразительно произнес:

– Балуев, ты охренел? Ты зачем бабу сюда гражданскую припер? У меня опергруппа возвращается с раненым и проверка на носу, с минуты на минуту пожалуют!

– Действуй, – я пытаюсь сдерживаться, но нервы на пределе.

– Вези ее в скорую, нахер она мне здесь не уперлась!

– Действуй бл..ь я сказал или я за себя на х.й не ручаюсь! – заорал я так, что у него чуть стекла на очках не треснули.

– Какие таблетки проглотила, знаешь? – спросил врач и поправил очки.

– Без понятия.

– Выйди отсюда и смотри в оба, если увидишь очень большие и красивые звезды у кого-то на погонах, мчи сюда, хватай свою рыбу полудохлую и очень быстро с ней убегай, доступно объясняю?

– Доступно, – кивнул я и вышел из кабинета.

Не помню, когда в последний раз меня потряхивало от волнения, а от адреналина сердце билось так, чтобы я его слышал. Может, когда в меня FPV дрон с подвешенным вышибным зарядом для РПГ летел? Похоже, но все равно не то. Или, когда наш БТР на противотанковую мину налетел? Тоже близко, но тогда я знал, что от меня зависит и, что мне делать.

А сейчас я чувствовал себя беспомощным. Ненавижу это состояние. Не допускаю этого состояния. «Лиса-Алиса, что же ты устроила, девочка, что же с тобой случилось, если ты так?», – спрашивал я неведомо кого и глядел по сторонам во все глаза, молясь, чтобы проверка о которой говорил врач не пожаловала прямо сейчас.

Глава 5. Баобаб

Я уже весь извелся, когда спустя какое-то время на крыльцо санчасти вышел врач, с облегчением выкурил сигарету и сказал:

– Ну, что не видать генералитет?

– Не видать, как она?

– В порядке твоя рыбина. Жить будет. Но тебе нужно увозить ее отсюда. Сам понимаешь.

– Понимаю. В каком она состоянии? В больницу везти? – спросил я.

– Да ничего там нового уже не сделают, можно и домой. Я тебе дам с собой препарат, поставишь ей капельницу, завтра уже нормально все будет. Хороший препарат. От сердца отрываю.

– Добро. Спасибо, – я крепко пожал ему руку.

– Да не за что. Где ты ее откопал вообще?

– Где откопал там уже нету.

– Ну, как знаешь. Забирай, в общем. Вези аккуратно. Очухается к вечеру, наверное, только. А, и еще, Федь… Она того стоит?

– Стоит. Стратегическая женщина.

– Ну, если стратегическая, – хмыкнул врач и едва заметно улыбнулся, видимо, тоже знакомый с Гришиной философией о тактике и стратегии.

Алиса снова лежала завернутая словно кукла в плед. Была мысль отвезти ее обратно домой, но я представил эту ее затопленную квартиру, представил себя, ставящим ей капельницу, и ее мужа, например, возвращающегося домой, откуда там мужья обычно возвращаются? И решил везти к себе.

Мне так спокойней будет. А там дальше посмотрим, как оно все получится.

Добравшись до дома, я расстелил кровать. Избавил ее от чертова пледа, уложил под одеяло и поставил капельницу. Благо с медико-тактической подготовкой у меня все в порядке.

Выглядела она так, будто просто спит и ничего страшного с ней не случилось. Я сидел на кровати рядом и смотрел как медленно падают капли в капельной камере.

Удивительно, я мечтал носить ее на руках и вот целый день только это и делаю. Не так я это себе немного представлял.

Ее рыжие волосы разметались по подушке. Похоже было на замершее бездвижно пламя костра.

Я слегка коснулся пальцем ее мягких губ, зачем-то проверяя, дышит ли она, и подумал: «А теперь расскажите мне, что первая юношеская любовь – это все игры, что все это не по-настоящему. Что время проходит и ничего не остается».

Служебный кнопочный телефон брякнул уведомлением.

– Черт! – ругнулся я, глянув сообщение, где значился только цифровой код, означающий общий сбор.

Ладно. Врач сказал, что к вечеру очухается, может, успею вернуться.

На колени прыгнул кот и выгнул спину дугой.

– За старшего остаешься, – я почесал его за ухом, – приказываю выступить на охрану стратегического объекта. Вид наряда – дозор. Задача – не допустить нарушения покоя объекта. Связь – по радиостанции. Пароль – рыжая. Отзыв – дурная. В случае обнаружения признаков нарушения покоя, доложить и принять меры для преследования и задержания нарушителя покоя. Вопросы?

– Мррыы, – проскрипел кот своим будто прокуренным голосом.

Что означало, безусловно – вопросов нет, приказ ясен, выступаю на охрану стратегического объекта.

Ну, а что еще он мог ответить?

После получения вводных, моя группа погружается в машину. Я, Гриша и еще пара бойцов.

У кого-то мужика улетел чердак. Застал жену с любовницей, пристрелил из охотничьего ружья любовника, занял оборону и время от времени с балкона постреливает по прохожим. Никого, к счастью не зацепил. Требований не выдвигает, что напрягает – такой, скорее всего, уже все для себя и для жены решил, а своими действиями сам себе отрезает пути к отступлению. Уже приговорил сам себя и вопрос только в тот, получится ли спасти дамочку.

– Ты какой-то слишком напряженный, Федь, случилось, что? – спрашивает Гриша, когда мы занимаем места в машине. – Как там с рыжей, срослось?

Так всегда бывает перед штурмом. Разговоры, о чем угодно, только не о том, что сейчас предстоит. Пауза между получением задачи и ее выполнением заполняется пространными разговорами.

– Смотря, что ты имеешь в виду, – отвечаю я.

– Ну, как, что – это самое, – ржет Гриша.

– Это самое не главное, – говорю я.

– Значит не срослось, так бы и сказал, ну что ж, сочувствую, придется тебе и дальше на фотографию мастур… медитировать, – не унимается Гриша.

– А ты, я смотрю, в этом деле знаток.

Машина останавливается и смешки затихают.

– Работаем быстро и аккуратно. Пациент себя уже приговорил. Гром, работаешь с крыши, вы двое заходите через подъезд, ждете моей команды. Приказ ясен? Вопросы?

– Так точно! Вопросов нет, – слышу я дружное в ответ.

Я занимаю позицию со снайперской винтовкой на крыше дома напротив. Смотрю в прицел. Женщину не вижу. Наш пациент мечется по квартире от окна к окну. В одной руке нож, в другой охотничье ружье.

По его поведению уже понятно, что он на грани. Если женщина еще жива, времени у нее осталось немного.

– Гром, Граниту, на позиции, готов работать, – докладывает Гриша, по рации.

– На позиции, – отзываются бойцы в подъезде.

Я смотрю через оптический прицел на крышу соседнего дома. Гриша закрепил фал, прикрепил к обвязке, спустился по стене, упираясь в нее ногами и замер над окном на изготовке.

– Гранит Гонцу, обстановка? – я вызываю на связь переговорщика.

– Выдвинул требования – машина и деньги, – отвечает переговорщик.

– Тянет время, вытащи его на балкон, пусть покажет, что заложник жив.

Я замираю на изготовке. Подкручиваю барабан ввода на прицеле внося поправку на ветер.