Лорен Э. Рико Familia. Две женщины, две правды, одна тайна

Глава 4

Исабель

Наши дни

Меня называли la pequeña madre – маленькой мамой, – потому что я вечно возилась с куклами-пупсами. Я надевала на них подгузники, давала им бутылочки и укачивала, сидя в том же самом черном деревянном кресле-качалке, в котором моя мать укачивала меня саму, когда я была младенцем. Когда мои родители сказали, что скоро у меня появится братик или сестричка, я пришла в восторг – выходит, мои молитвы были услышаны! Теперь я стану la pequeña madre уже по-настоящему – с настоящим ребеночком, которого я буду любить и о котором смогу заботиться.

Я провела немало долгих бессонных ночей, глядя в потолок и думая о том времени в моей жизни. Насколько я могу судить, это и есть точка отсчета. Ожидая братика или сестричку, я была по-настоящему счастлива в последний раз. Если бы только я могла остановить время – заморозить его! Потому что раз – и все в моей жизни пошло прахом. Только что у меня были счастливые, веселые, покладистые родители, которые меня обожали. Мы были небогаты – черт возьми, нас нельзя было отнести даже к среднему классу, но у нас троих были мы сами и у нас была любовь. И этого нам было более чем достаточно.

Пока всему этому не пришел конец.

Посреди ночи меня разбудили истошные крики моей матери. У нее были схватки, и я поняла, что что-то пошло не так, ужасно не так – потому что роды начались слишком рано. С ней осталась наша соседка, пока мой отец побежал за повитухой, которая жила в нескольких кварталах от нас. Я беспомощно стояла в дверях и смотрела, парализованная криками, слезами и видом крови.

Боже мой, этой крови было так много.

Час спустя я все еще стояла на том же самом месте, когда повитуха завернула крошечного младенца в наволочку и отдала мне. Ей пришлось это сделать – мой отец был не в состоянии взять свою новорожденную дочь. Он обезумел от горя и плакал над моей матерью, которая неподвижно лежала на кровати, и ее бледная как мел кожа резко контрастировала с темно-красным цветом окровавленных простыней. Я посмотрела на крохотное существо у меня на руках, шевелящееся и кряхтящее, затем перевела взгляд на мать, безмолвную и застывшую.

Мой разум, разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, был не способен осмыслить все то, что только что произошло. Все было не так – не так, как должно было быть. Однако мой разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, смог осознать, что той жизни, какой я знала ее, пришел внезапный конец. Хотя никто мне этого не сказал, я понимала, что женщина, которую я любила больше всего на свете, уже никогда не вернется, чтобы обнять меня, или покачать, или успокоить, когда я заплачу посреди ночи. Она никогда не возьмет на руки младенца, которого сейчас держала на руках я, – того, которого мы все так трепетно ждали.

Именно тогда это и случилось.

Сколько бы мне ни довелось прожить, я никогда не забуду тот миг, когда я посмотрела на малышку и пожелала, чтобы ее здесь не было. Потому что, по моим детским представлениям, если бы она не родилась, моя мама не умерла бы.

Внезапно то, что прежде было игрой, когда я понарошку делала вид, будто я уже достаточно взрослая, чтобы заботиться о грудном ребенке, стало моей реальностью – и в этом не было ничего веселого. Это была не игра, это была настоящая жизнь. Моя жизнь.

В первые дни все было не так чтобы совсем уж плохо – что очень хорошо показывает, насколько хуже ситуация стала потом. Состояние шока, в котором я находилась, было благословением – как, разумеется, и эта первая стадия горя, отрицание. К тому же вокруг были наши родные, соседи и друзья. Но, когда их присутствие начало мешать тем методам, которые мой отец выбрал, чтобы пережить свою утрату, – методам, заключающимся в том, чтобы напиваться в стельку и глушить себя наркотиками до отключки, – он отослал их всех прочь, заверив, что он все устроил и о малышке будут хорошо заботиться. Так оно и было. О ней заботились настолько хорошо, насколько пятилетний ребенок может заботиться о грудном.

И боже ж ты мой, как же ей нужна была забота, но Альберто не было поблизости.

Была только я. И Мариана.

В хорошие вечера и ночи мы сидели вместе в том большом черном кресле, в котором моя мать когда-то качала меня, и я пела малышке песни, которые пела мне Росарио.

А в плохие вечера и ночи никакое укачивание, никакие песни, никакие попытки успокоить и успокоиться не могли унять плач ребенка, которого мать оставила одного, без защиты, в холодном жестоком мире. Ни ее плач, ни мой. В эти вечера и ночи мы прижимались друг к другу в этом старом кресле-качалке – пятилетняя девочка и пятинедельная, – и нас обеих сотрясали надрывные судорожные рыдания, после которых болит горло, а тело ноет от конвульсий.

Я морщусь от этих воспоминаний, всплывших во всех красках, в формате full HD и с объемным звучанием.

А может быть, я морщусь от кофе глясе, который пью. Он горький и отдает пеплом – как будто его приготовили из окурков и молока со льдом, взбитыми сливками и чуточкой жженого сахара. Но я продолжаю посасывать его через соломинку, сидя на парковке за кофейней «Первоклассные кофе-бобы» и уставясь на стену, как будто это экран в кинотеатре для автомобилистов.

На этой стене, слева от ржавой шаткой пожарной лестницы, видны едва различимые остатки незаконченного мурала. Из-за него я приезжаю сюда один или два раза в месяц. Лицо плачущего ангела, вылинявшее от безжалостного солнца… Девушка-ангел превратилась в неясный призрак, парящий там, наверху, а ее слезы выцвели до тускло-ржавого цвета. Эту девушку, которая плачет кровавыми слезами, никто не замечает. Никто, кроме меня.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели. Мне надо успеть добраться до своего рабочего места раньше, чем начнется послеполуденный наплыв клиентов. Баллончики с аэрозольными красками я давно выбросила, потому что нужно платить ипотеку, а муралы не приносят денег. Я арендую кабинку в пассаже, где продают подарки и сувениры. Несколько раз в неделю, когда в порту швартуются гигантские круизные лайнеры, толпы turistas[15] наводняют мощенные булыжником улицы в поисках рома, серебряных украшений и прочей ерунды. Многие хотят нанести памятные рисунки на ногти, чтобы похвастаться ими, когда вернутся домой. Вот этим я теперь и занимаюсь – рисую на ногтях.

Завожу машину, в последний раз бросив взгляд на мой телефон, прежде чем тронуться с места.

Ничего… Во всяком случае, ничего от нее.

Несмотря на мой прошлый опыт, я позволила маленькой части себя думать, что это будет легко, – воображала, что она, увидев результаты анализа моей ДНК и получив мое сообщение, будет безумно рада тому, что нашла ту частицу себя, об утрате которой даже не подозревала. Что, увидев меня, она инстинктивно поймет, что нас связывают родственные узы – что в наших жилах течет одна и та же кровь. Разумеется, ведь именно такую ахинею мы видим в сериалах – в тех, где показывают счастливое празднование Рождества, а не в тех, где девушка-чирлидер становится психопаткой, маниакально преследующей своего бывшего парня.

К сожалению, в реальном мире со счастливым концом бывает немного труднее. Еще вчера незнакомая мне молодая женщина проснулась утром, ничего не ведая, а к концу дня она получила известие о том, что она вовсе не та, кем всегда себя считала. Конечно же, она отнеслась к этому с недоверием – видит Бог, на ее месте я восприняла бы это точно так же! Ей понадобится какое-то время, чтобы разобраться с этой информацией. Потому что, в конце концов, речь идет не о том, чтобы найти семью, о существовании которой она и не подозревала, – а о том, чтобы потерять ту единственную семью, которая у нее была.

И, как ни крути, правда одной жизни превращает другую в обман.

Глава 5

Гэбби

Наши дни

– И о чем я только думала? – сетую я, наверное, уже в сотый раз.

– Ты думала о том, что с тебя хватит, – сообщает мне Фрэнни с экрана моего ноутбука. На этот раз мы воспользовались «зумом», так что мне не надо держать перед собой телефон, пока я хожу взад-вперед по скрипучему паркетному полу и рву на себе волосы.

– Предполагалось, что все это даст мне возможность продвинуться во «Флюксе», а не вылететь из него! – говорю я, проигнорировав ее слова. Теперь, когда всплеск адреналина, вызванный возмущением и уверенностью в своей правоте, прошел, мне остается только недоумевать, как все могло так быстро пойти под откос. – Поверить не могу, что я позволила тебе уговорить меня пойти на это! У меня была отличная работа в престижном журнале. Да, это не была работа моей мечты, но я бы и ее получила, если бы запаслась терпением. Но нет! – Вскидываю руки и качаю головой. – Нет, я позволила тебе убедить меня надавить на Макса!

Если моя лучшая подруга и чувствует себя виноватой в том, что вчера вечером накрутила меня, то по ней этого не видно.

– Тебе надо успокоиться, пока тебя удар не хватил, – невозмутимо говорит она.

Я перестаю ходить взад-вперед и сердито смотрю на Фрэн, безмятежно взирающую на меня из своей крохотной квартирки. С удовольствием швырнула бы что-то в нее, если бы это не означало, что всего лишь разобью экран моего ноутбука.

– Успокоиться? – изумленно повторяю я. – Моей карьере пришел конец, а ты хочешь, чтобы я успокоилась?

– Не драматизируй.

Я не удостаиваю ее вниманием и продолжаю свои «плач и скрежет зубов»[16].

– Господи, мне не следовало давать моей гордости волю. Мне надо было просто…

– Что? – вопрошает она. – Что тебе надо было сделать? Стоять и смотреть, как Лиса отнимает у тебя твой сюжет? Я тебя умоляю. Ты просто боишься, потому что ты не из тех, кто прыгает, не имея страховочной сетки. Но тебе пришлось это сделать. Я знаю тебя, Гэбби. Если бы ты в этом вопросе прогнулась, то потом жалела бы об этом на протяжении всей своей карьеры. Это бы грызло тебя изнутри, пока тебе не стало бы невмоготу продолжать работать там. – Она смягчает тон. – Неужели тебе самой это не понятно? Макс не оставил тебе выбора. Тебе оставалось либо противостоять ему, либо сдаться и отказаться от своего права.

– От какого такого права?

– Права самой решать, что будет дальше. Есть ли у тебя сюжет, на основе которого стоит создать полноценный материал? Каким образом ты будешь это делать? Где ты хочешь его опубликовать? И вообще, хочешь ли ты, чтобы он был опубликован? Все эти решения должна принимать ты и никто другой.

Она права, абсолютно права. Если бы я осталась во «Флюксе», это означало бы позволить другим людям завладеть тем, что по праву принадлежит мне. В конечном счете все решения принимали бы Макс и Лиса, а я бы сидела за своим рабочим столом, проверяя, не допустила ли Лиса ошибок в написании имен людей, с которыми должна была разговаривать не она, а я сама.

Сажусь за стол, на котором находится мой ноутбук с лицом Фрэнни, и роняю голову на руки.

– Ох, как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь, – стону я, уткнувшись лицом в предплечья.

Она фыркает.

– Зачем? Чтобы я могла выводить тебя из себя лично?

Поднимаю голову, чтобы посмотреть, как она смотрит на меня через объективы наших ноутбуков.

– Чтобы мы смогли вместе испечь печенье с шоколадной крошкой по рецепту моей матери.

Ее лицо становится серьезным, и она кивает в знак согласия:

– Да, ты права. Это ситуация, в которой определенно необходимо прибегнуть к магической силе печений, приготовленных по рецепту Люси. И разумеется, запить их ледяным молоком.

– М-м-м, звучит потрясающе, – соглашаюсь я, на мгновение закрыв глаза и сделав глубокий вдох, как будто мне достаточно просто представить эти печенья, чтобы материализовать их.

Если бы.

– Мне не хватает тебя, Фрэн, – признаюсь я. – И не хватает моих родителей. С тех пор как ты переехала, а они умерли, все полетело к чертям. Я чувствую себя такой одинокой.

Эти последние слова уже много месяцев звучат в моей голове, но только сейчас я смогла произнести их вслух.

– Я всегда готова поддержать тебя, Гэбс. Всегда. Где бы я ни находилась. Чем бы ни занималась. Если я буду тебе нужна, то вылечу к тебе ближайшим рейсом. – Она замолкает, словно заново обдумывая свой ответ. – Если только в этот момент не буду копаться в грудной клетке какого-нибудь бедолаги или что-то в этом роде… Но честное слово, как только у него случится остановка сердца или ему понадобится реанимация уже без моего участия, я поспешу отправиться туда, где в это время будешь находиться ты. Там, где тебе понадобится мое присутствие, где бы это ни было.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь и даже смеюсь сквозь слезы.

– Я люблю тебя, – говорю ей.

– Знаю, – самодовольно отзывается она.

– Фрэнни?

– Да?

– Я думаю, что, возможно, мне надо будет полететь в Пуэрто-Рико.

Моя лучшая подруга кивает.

– Да, – соглашается она. – Так оно и есть. А теперь иди на кухню и возьми ту сухую смесь для печенья, которую ты хранишь в буфете на случай возникновения чрезвычайной ситуации. Она тебе пригодится.

Час спустя я по-турецки сижу на диване. Передо мной на журнальном столике стоит миска с наполовину съеденным сырым тестом для печенья, возможно, полным сальмонелл, а на столе громоздятся сокровища из моего детства. В одной коробке хранятся мои рисунки цветными карандашами, грамоты и табели успеваемости с отличными оценками, которые моя мама так и не смогла выбросить. В другой коробке лежат мое маленькое детское одеяльце с зайчиками, прядь младенческих волос, мой первый зуб и один крошечный розовый носочек.

Отдельная история – альбомы с фотографиями: фотохроника жизни семьи Ди Марко, начиная со свадьбы моих родителей до церемонии окончания мною университета. Вожу указательным пальцем по покрытым пленкой изображениям Мака и Люси на снимках, охватывающих многие годы их жизни, – она работала учительницей в нулевых классах школы, а он был копом. Я была у них поздним ребенком – их «маленьким чудом», как говаривала моя мать. Они уже отчаялись заиметь малыша, когда неожиданно появилась я, и следующие двадцать с лишним лет мы были крепко спаянной семьей, состоящей только из них и меня.

Закрыв последний альбом, я вздыхаю. Как же мне не хватает Фрэнни. Эта фигня с нашим общением с помощью гаджетов не удовлетворяет меня. Это не по мне.

Бросаю взгляд на часы и осознаю, что совершенно потеряла счет времени – сейчас уже больше двух часов ночи. Думаю, завтра просплю допоздна, раз уж мне теперь все равно не надо никуда спешить…

По-быстрому приняв душ, ложусь в постель и уже начинаю засыпать, когда в моей голове вдруг звучит голос Макса.

…Чего-то не хватает? Что-то выглядит немного не так?

Заткнись и дай мне заснуть! – одергиваю я свое подсознание. Потому что это просто какая-то чепуха, что-то давнишнее и не нашедшее своего объяснения, и именно сейчас это вдруг всплыло в голове. Ладно, это непонятное «что-то» может подождать до утра, когда я немного посплю.

Но едва я снова закрываю глаза, как опять слышу его голос:

Чего-то не хватает?

Я сажусь на кровати.

– Что? Что это может быть? – вопрошаю, обращаясь к моей пустой спальне. И встаю, раздраженно ругнувшись.

Света луны, льющегося в окно спальни, более чем достаточно для того, чтобы добраться до гостиной. На журнальном столике лежат фотоальбомы – лежат так, как я оставила их, когда пошла в душ. Сажусь на подлокотник дивана и смотрю на них, призывая подсознание дать мне еще одну подсказку. Но оно явно погрузилось в сон, как следовало бы сделать и мне самой.

– Бред, – бормочу я, говоря сама с собой, и, встав, протягиваю руку, чтобы закрыть один из альбомов.

Самая первая фотография в нем – я в нежном возрасте. Мое личико покрыто крошками и кремом от кусочка торта, который я попыталась засунуть себе в рот. Я усмехаюсь – всегда обожала тортики. В центре сооружения из взбитых сливок высится восковая свеча в форме цифры «один».

Захлопываю альбом и собираюсь вернуться в кровать, когда мне на ум вдруг приходит одна мысль.

Этот торт – мой самый первый именинный торт. И это самая первая моя фотография в самом первом альбоме. Это – наш отправной пункт. Но где же другие снимки – на которых меня только что привезли домой из больницы, на которых моя мать держит меня на руках, пока я сплю? Где фотографии, на которых я пью из бутылочки или сплю в детской кроватке? Насколько я знаю Мака и Люси, первые двенадцать месяцев моей жизни должны были занять отдельный фотоальбом. Но я перебрала все вещи в нашем старом доме, прежде чем он был продан, – и там ничего не осталось. К тому же, когда я думаю об этом сейчас, мне не удается вспомнить, чтобы я когда-либо видела фотографии, отражающие мое младенчество.

Снова открываю альбом. Празднование моего первого дня рождения проходило в нашем доме в Нью-Йорке. Мак тогда оставил свою работу в Огайо, чтобы устроиться на другую, получше.

Погодите, погодите… они переехали в другой штат, когда на руках у них был совсем маленький ребенок? Вот-вот, было бы странно не потерять что-то при таких обстоятельствах…

Хлопотный переезд с маленьким ребенком на руках из Огайо в Нью-Йорк вполне мог сопровождаться потерей фотоальбома.

По-моему, звучит весьма правдоподобно.

Но только…

Я захлопываю альбом, прежде чем в голову успевает прийти следующая мысль.

– Нет, – говорю я, качая головой. Но, когда я произношу это «нет» вслух, оно звучит совсем не так убежденно и эмоционально, как звучало в моем сознании.

Смотрю на ноутбук, все еще открытый на обеденном столе. Я не знаю, что, черт возьми, за всем этим стоит, но я должна это выяснить. И сделать это раньше, а не позже.

Сажусь перед ноутбуком, ввожу логин, чтобы перейти на сайт «ГенТим», и нахожу женщину, чье лицо я теперь хорошо помню. И начинаю печатать.

«Дорогая Исабель…»

Глава 6

Исабель

Наши дни

Когда на моем телефоне звонит будильник, мне хочется отшвырнуть его от себя. Я опять всю ночь ворочалась, засыпая лишь время от времени, некрепко и ненадолго.

Принимаю долгий горячий душ, когда Матео приносит мне большую кружку кофе.

– Как здорово, – бормочу, повернувшись, чтобы выпить этот кофе, пока вода стекает по моей спине. – Спасибо.

Он кивает.

– Возможно, тебе не стоило бы сегодня ехать на работу, – предлагает он. – Выглядишь ты просто ужасно.

– Ну спасибо, дорогой, – с сарказмом отвечаю я.

– Ты понимаешь, что я имею в виду…

– Да, понимаю, – соглашаюсь я. – Но мы не можем позволить себе отказаться от того, что я зарабатываю за день. Сегодня в районе порта, где швартуются круизные лайнеры, будет полно туристов. И мне надо будет нарисовать на их ногтях великое множество крошечных пальм и цветков гибискуса. – Поднимаю руку и, шевеля пальцами, демонстрирую ему свои ногти. Матео закатывает глаза и качает головой.

– Надо полагать, со вчерашнего вечера у тебя не было новых имейлов? – осторожно спрашивает он, пытаясь говорить как можно более непринужденно, чтобы я опять не разнервничалась.

– Я пока что не проверяла почту. Мне надо было залить в себя немного кофе, прежде чем я опять начну ждать целый день, сидя как на иголках. И все зря.

Он берет мой телефон со столешницы ванной.

– Хочешь, я посмотрю?

Я пожимаю плечами.

– Конечно, почему бы и нет? – Быть может, разочарование будет меньшим, если мне это скажет он.

Закрываю глаза, наслаждаясь ощущением льющейся на меня горячей воды.

– Дорогая Исабель, – говорит он.

Мои глаза тут же открываются, и я раздраженно хмурю брови.

– Что? Перестань дразнить меня, Матео. Это не смешно…

Мой муж поднимает руки, как будто его грабят под дулом пистолета.

– Ей-богу, – отвечает он, показав мне экран.

– В самом деле? – спрашиваю я, и с моих волос в кружку льется вода.

– В самом деле, – кивнув, заверяет он.

– Э-э-э, ясно… ну читай, читай! Нет, погоди… – Я выключаю душ и ступаю на пушистый коврик для ванной, чтобы взять халат и накинуть его на мокрое тело. – Ладно, давай читай. Я готова.

Он смотрит на маленький экран, прочищает горло и переходит на свой немного подзабытый английский.