Лорен Э. Рико Familia. Две женщины, две правды, одна тайна

Глава 2

Исабель

Наши дни

Я обновляю свои сообщения. Затем делаю это опять. И опять. И опять.

– Если смотреть на котелок, он никогда не закипит, – слышится сонный голос рядом со мной.

– Лучше сказать, что, когда ты с нетерпением ждешь электронное письмо, оно никогда не придет, – поправляю я Матео, взглянув на него. – Я не мешаю тебе спать со своим телефоном?

– Нет.

Словно чтобы доказать это, он начинает храпеть уже несколько секунд спустя.

Тяжело вздохнув, я снова поворачиваюсь к экрану, на который смотрю уже несколько часов. Я жду ответа, который может так никогда и не прийти. Но это уже не в первый раз, и это никогда не останавливало меня прежде. Я гоняюсь за призраками, сколько себя помню. Вернее, за одним призраком. За призраком моей младшей сестры, которую почти не помню. Если честно, я даже не уверена, что на самом деле помню ее.

Я никогда не говорила об этом Матео, но иногда я думаю, что ее смутные образы в моей памяти – это собирательное представление, составленное из немногочисленных фотографий, которые я видела, и обрывков рассказов, которые слышала на протяжении многих лет. Фотографии и рассказы о маленькой девочке с шелковистыми темными кудряшками и глазами цвета Карибского моря. Я уверена, что действительно помню эти глаза, потому что они приводили меня в восторг – такие яркие на фоне ее золотистой кожи. Совсем как глаза моей матери. Нашей матери. Моей и Марианы.

Раньше я искала ее везде, где бы ни оказалась, – в каждом городе, через который я проезжала, в каждой школе, которую я посещала. В каждой церкви, в которую меня затаскивали силком, на каждой уличной ярмарке, на каждом пляже. Я внимательно всматривалась в каждую девочку, которой было столько же лет, сколько в то время должно было быть Мариане. В нулевом классе начальной школы, во втором классе, в промежуточной школе, в старшей школе… я никогда не переставала ее искать, хотя с годами стала немного менее одержимой этими поисками – и ею. Не потому, что я забыла о ней, а потому, что со мной случилась жизнь.

У нас было крошечное обшарпанное бунгало в центре Сантурсе – ныне этот район стал приютом хипстеров, у которых денег куры не клюют, но, когда я росла, он являл собою убежище для проституток, наркодилеров и угонщиков машин. Как и в любом другом доме в нашем районе, каждое окно нашего бунгало забрано решеткой, предназначенной для того, чтобы хоть как-то огородиться от жестких и стремных личностей, обитавших сразу за дверью.

После того как Мариану похитили, я испугалась, что тоже могу исчезнуть с лица земли – что меня может украсть какое-нибудь чудовище, прячущееся в темноте. Но время шло, и мало-помалу я начала понимать, что это чудовище – вовсе не человек, а ящики пива и пустые бутылки из-под рома. А также те наркотики, которые мой отец предпочитал в данный момент. Потому что в конечном счете Альберто Руис мог только так жить в согласии с самим собой. Ему необходимо было стереть, уничтожить того человека, которым он был, – того, каким он был раньше. Того, который был моим папой.

Мне было бы очень легко последовать за ним по этой мерзкой кривой дорожке, но каким-то чудом я открыла в своем мрачном унылом мирке лучик света – живопись. И мне это понравилось. У меня хорошо получалось – хотя и не в традиционном смысле. В отличие от других художников моя страсть к живописи родилась не в каком-нибудь душном музее, а выросла и развилась на грязных крутых улицах, заваленных мусором, усеянных разбитыми и сломанными машинами и населенных сломленными людьми. Вдохновение пришло ко мне прямо там, где я жила, и к тринадцати годам меня в любой час можно было увидеть в городе с баллончиками красок всех цветов радуги, которыми был набит мой купленный на распродаже излишков военного имущества армейский вещмешок. Я работала, создавая огромные муралы на торцевых стенах грязных обветшалых зданий баррио, что по-испански значит «район».

Поначалу меня нервировало внимание, с которым за мной наблюдали члены уличных банд и торговцы наркотиками, оккупировавшие все углы. Они смотрели, как я работаю, сперва с подозрением, затем с любопытством. Под их взглядами я превращала бетонную стену какого-нибудь заброшенного здания в изображение множества прямоугольных геометрических тел и линий. Если смотреть на них с расстояния, они становились точной копией Ла Перлы с ее розовыми, голубыми и желтыми домами с их ставнями, балконами и тенями дверных проемов.

В конце концов я стала своего рода источником развлечений, скрашивающих скуку в нашем и других баррио. Вскоре вокруг меня начали собираться небольшие группы людей, наблюдающих, как я работаю, – и даже спешащих помочь мне передвинуть лестницу, которую я таскала с собой по всему городу. И я перестала нервничать из-за их присутствия – и, как это ни парадоксально, начала чувствовать себя в большей безопасности под их присмотром, а также потому, что вследствие этого могла благополучно возвращаться домой, когда было уже поздно и темно. На протяжении всего этого времени мой отец торчал в каком-нибудь дешевом баре, где соглашались его терпеть. Часто кто-то из членов банд или торговцев наркотиками, сжалившись, помогал мне поднять отца с тротуара и довести до кровати, чтобы он мог проспаться.

Именно так, как ни трудно в это поверить, я и познакомилась с Матео, мужчиной, который сейчас спит рядом со мной, моим мужем. Он был тогда мелким воришкой и собирался стать торговцем наркотиками. По его словам, я заставила его измениться. Но, по правде сказать, это сделала любовь. Она изменила нас обоих. Теперь он помогает таким же ребятам, каким был сам, в качестве социального работника, специализирующегося на оказании помощи молодежи из групп риска.

Должно быть, он чувствует, что я думаю о нем, – каким-то необъяснимым образом у него это часто получается, – потому что он поворачивается и, прищурившись, смотрит на меня.

– ¿Todavía nada?[10] – спрашивает он по-испански.

– Да, по-прежнему ничего, – отвечаю по-английски.

Матео приподнимается на локте и сексуально вскидывает темную бровь.

– О, теперь мы практикуемся в английском? – вопрошает он, тоже перейдя на этот язык.

Я пожимаю плечами.

– Как знать… Возможно, скоро он мне понадобится.

– Ты хочешь сказать, если она ответит на твое сообщение?

Кладу телефон на прикроватную тумбочку экраном вниз, затем ложусь на кровать рядом с ним.

– Жаль, что я не могу отменить свое ожидание.

Вижу участие на его лице даже в темной спальне.

– Почему? Исабель, mi amor[11], ведь ты ждала этого дня все то время, что я тебя знаю. И вот этот день настал. Ты нашла ее! Ты наконец нашла свою младшую сестру!

В моем ответе куда меньше энтузиазма.

– Да, но действительно ли я нашла ее? – спрашиваю я, как будто он может знать ответ. – Что, если я ошибаюсь? Что, если она не Мариана?

– А кем еще она может быть с таким набором генов? У Альберто и Росарио что, были и другие дети, о которых ты ничего не знаешь?

– Разумеется, нет…

– Хорошо, понятно, в этом уведомлении, которое ты получила, говорится, что эта женщина… ¿como se llama?[12]

– Габриэлла, отвечаю я. – Габриэлла Ди Марко.

– Итальянка? – Матео фыркает. – Выходит, ее похитили итальянцы? – недоверчиво вопрошает он, как будто это самая нелепая вещь, которую ему когда-либо приходилось слышать.

Я прыскаю, потому что просто не могу удержаться.

– Да, Матео. Папа Иоанн Павел Второй умыкнул ее с улиц старой части Сан-Хуана и увез на своем папамобиле.

– Тоже мне. – Он небрежно машет рукой. – Эта штука ездит со скоростью где-то десять миль в час, так что быстро смыться не получится.

Я грожу ему пальцем.

– Нет, папамобиль может развивать скорость до ста шестидесяти миль в час.

– В самом деле?

Я киваю:

– В самом деле. Думаю, папа римский должен иметь возможность передвигаться быстрее, чем дьявол.

Сдавленно смеясь, он прижимает меня к себе, так что моя голова оказывается на его груди, и я слышу тихое, приглушенное биение его сердца.

– Dígame[13], – тихо говорит он.

Он хочет, чтобы я рассказала ему об этой девушке, которую я, вероятно, спугнула. Я ничего не могла с собой поделать – после пяти лет работы с «ГенТим» и бесчисленных уведомлений, присылаемых мне всякий раз, когда часть генов моей ДНК совпадала с генами одной из десятков моих кузин, у меня не было причин ожидать, что на этот раз все окажется по-другому.

– Когда я получила это уведомление, – медленно начинаю я, излагая Матео эту историю, наверное, уже в четвертый раз, – я подумала, что речь идет о моей тете Ане Марии или о моей кузине Оливии – они обе присоединились к этому проекту несколько недель назад. Но потом я не могла поверить своим глазам, когда увидела, насколько велика степень совпадения наших ДНК. Пятьдесят процентов! Я перечитала это раз десять, чтобы удостовериться.

– И это значит, что она твоя полнородная сестра, верно?

– Да. И… в ее профиле сказано, что ей двадцать пять лет – что соответствует теперешнему возрасту Марианы, – но не упомянута дата ее рождения. – Я качаю головой. – Не знаю. Эти лаборатории, устанавливающие родство по ДНК, иногда делают ошибки, не так ли?

Чувствую, как он пожимает плечами.

– Не знаю. Думаю, такое бывает нечасто. К тому же до сих пор эта компания ни разу не выдала тебе такого совпадения, которое оказалось бы ложным, разве не так? Твои кузины – это твои кузины, не отвертишься.

– Да, все так.

– И… там была ее фотография?

Этого я ему не говорила.

– Да.

– И… как?

– Я увеличила ее фото настолько, насколько было возможно, чтобы не возникло искажений, и, насколько я могу понять, цвет глаз у нее такой же. Я думаю… трудно быть уверенной, если ты имеешь дело с фотографией. Но, если бы я встретилась с ней, я бы смогла сказать точно. Я знаю, что узнала бы ее, если бы увидела вживую.

Тьфу, мой голос звучит так отчаянно, что это слышу даже я сама. Выглядит жалко, потому что я пытаюсь убедить не его – я пытаюсь убедить себя саму.

Какое-то время Матео молчит, уставясь в потолок. Затем смотрит на меня с таким же выражением, которое было на его лице в тот день, когда я познакомилась с ним. В тот день, когда я поняла, что выйду за него замуж.

– Bueno, sólo hay una cosa que hacer[14], – говорит он.

И он прав. Действительно, есть только одна вещь, которую можно сделать.

Я должна встретиться с ней, иначе я никогда не узнаю правду.

Вопрос в том, насколько сама Габриэлла Ди Марко заинтересована в том, чтобы узнать ее.

Глава 3

Гэбби

Наши дни

Макс сидит за своим рабочим столом, внимательно всматриваясь в распечатки, которые я вручила ему. Минуту спустя он поднимает взгляд и смотрит на меня, сидящую на стуле.

– Гэбби, а ты абсолютно уверена, что эти данные неверны? Мне бы очень не хотелось зарубить результаты работы «ГенТим» из-за того, что у нас есть сомнения в их надежности…

Наша компания потратила кучу денег, чтобы оплатить эти исследования. Макс прав, одна-единственная ошибка в дешифровке ДНК обнуляет результаты генетического тестирования для всех. Это означает, что, если мы сообщим о наличии проблемы, мы не можем использовать ни один из результатов. И я ничего не могу с этим поделать.

– Макс, уверяю тебя, они там однозначно все перепутали. Гены европейского происхождения – это само собой, но африканские и гены индейцев таино? Предки моего отца жили в Абруцци, а моей матери – на острове Корфу.

– В самом деле? – спрашивает он с таким видом, будто это стало для него полнейшим сюрпризом.

– Да, точно. А что?

– Ну, не знаю… – Он пожимает плечами. – Знаешь, вообще-то мне не следует это комментировать, но должен признаться, я всегда думал, что ты латиноамериканка. Черты твоего лица, твои темные волосы…

– Моя фамилия Ди Марко, – напоминаю ему я. – Самая что ни на есть итальянская.

– Ну, это еще ни о чем не говорит. Как знать, вполне возможно, что ты была удочерена. Или…

– Я не была удочерена, – заверяю я. – Мои родители были очень открытыми людьми – они бы ни за что не стали скрывать от меня такое.

– Понятно, – бормочет он, переключив свое внимание на сообщение от Исабель Руис.

Я смотрю, как его глаза движутся сверху вниз, слева направо, просматривая всю информацию, которую я ему принесла, страница за страницей, хотя нельзя сказать, чтобы этой информации было много. Большую часть ночи я не спала, проводя целенаправленный поиск, прочесывая официальные базы данных, просматривая библиотечные и газетные архивы. Затем я изучила мои любимые ветки блогов и форумов, касающиеся криминальных тем, подкасты и блоги, в которых речь шла о давних нераскрытых преступлениях, и подфорумы на платформе Reddit, ища упоминания о младенце, пропавшем на улицах Сан-Хуана много лет назад.

Прочитав все, Макс кладет последнюю страницу моих распечаток на стол текстом вниз и смотрит мне в глаза.

– Негусто… – начинает он.

– Знаю, – быстро соглашаюсь я. – Кое-что я нашла, двадцать пять лет назад там действительно пропала девочка, сестра этой Исабель Руис… Но никаких подробностей, к сожалению…

– Ну, возможно, получится что-то выяснить с помощью нескольких телефонных звонков… – Он стучит кончиком ручки по пачке бумаг, которые только что изучил, затем продолжает: – Местная газета, как я вижу, опубликовала материалы в десятую, пятнадцатую и двадцатую годовщину исчезновения. И они дают ее вероятные изображения во всех этих возрастах… Все эти вероятные изображения – полнейшее дерьмо.

Картинки, на публикацию которых полиция дала добро, наполовину забавляют меня, наполовину приводят в ужас.

– Да уж. Ей-богу, впечатление такое, будто они не хотели, чтобы эту бедную девочку вообще кто-то узнал! – шучу я.

Макс смотрит на меня, слегка склонив голову набок.

– Что? – спрашиваю я, чувствуя себя немного некомфортно под его внимательным взглядом.

– Знаешь, этой «бедной девочкой» можешь быть ты.

Я фыркаю и небрежно машу рукой.

– Макс, я тебя умоляю. Я же сказала тебе – я не приемный ребенок, я не была удочерена. Это ошибка лаборатории. Какие-либо другие предположения совершенно невозможны.

– Но ты не думаешь, что эта Исабель Руис играет в какую-то игру? Что она пытается что-то от тебя получить?

Я качаю головой.

– Я тоже рассматривала такую возможность. Но нет. Как ты сам видишь, Исабель Руис – реальный человек, потерявший сестру. И я думаю, можно с уверенностью сказать, что она действительно верит, будто я и есть ее сестра. Это прискорбно… но это не моя вина.

Мой босс потирает щетину на своем подбородке и задумчиво кивает.

– А что тебе говорят твои инстинкты? Есть тут потенциал для создания интересного материала?

Я пожимаю плечами.

– Полагаю, что да. Из-за своей некомпетентности «ГенТим» возродила в этой женщине надежду на то, что ее сестра все еще жива. Можно представить, как она будет раздавлена, когда узнает, что это ошибка. Вот пример того, как можно перевернуть чью-то жизнь с ног на голову!

Он смотрит на меня.

– Ладно. В целях соблюдения должной осмотрительности тебе надо поехать домой, просмотреть семейные фотоальбомы, изучить свидетельства о браке и рождении… и проверить, все ли с ними в порядке. Чего-то не хватает? Что-то выглядит немного не так? Даже такая незначительная вещь, как опечатка, может указывать на…

– Макс…

Он вскидывает ладонь, чтобы остановить меня, прежде чем я начну протестовать.

– Ты не хуже других знаешь, как делаются такие дела. И не просто не хуже, а лучше, – напоминает он мне. – Я не могу дать добро на публикацию материала, не приняв все меры предосторожности. Скорее всего, ты права – и в шкафу семьи Ди Марко действительно нет никаких скелетов. Но давай хотя бы откроем дверь этого шкафа и заглянем внутрь.

Испускаю тяжелый покорный вздох.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Сегодня вечером я просмотрю и изучу все фотографии и бумаги, которые у меня есть.

– Отлично! – отвечает Макс с улыбкой, которая могла бы растопить полярные льды. – Тогда давай запланируем встречу на это же время завтра, чтобы все обговорить. – Он придвигается к ноутбуку, стоящему на его столе, и начинает что-то печатать, не переставая говорить: – Дай мне только ввести в курс дела Лису, чтобы она присоединилась к нам…

– Лису?

Он кивает, продолжая печатать.

– Если это то, чем, как мне кажется, это может быть, нам придется немного разгрузить ее рабочий график. И возможно, запланировать ее командировку туда…

– Куда?

Он смотрит на меня улыбаясь.

– В Пуэрто-Рико, разумеется. Куда еще я стал бы посылать ее, чтобы получить этот материал?

О, черт. Я очень надеялась, что у меня в запасе будет еще один или два дня, прежде чем у нас состоится этот разговор. Но придется завести его сейчас.

– Нет. – В моих устах это слово звучит нерешительно – не совсем как вопрос, но, безусловно, не как утверждение.

– Что нет? – спрашивает он все с той же дразнящей улыбкой.

– Нет, я не хочу, чтобы этим материалом занималась Лиса. – На этот раз мне удается придать своему тону немного меньше мягкотелости и немного больше жесткости.

Его ослепительная мегаваттная улыбка немного тускнеет.

– Извини, что?

– Не хочу, чтобы этим занималась Лиса. Этот материал я хочу написать сама, Макс, – говорю я и затем продолжаю так быстро, чтобы он не смог вставить ни слова: – Я готова к этому, готова уже давно. И ты сам это знаешь. К тому же это моя история, разве нет? В буквальном смысле этого слова! Эта женщина считает, что я ее сестра. Конечно же, это не так, но разве тебе не кажется, что именно я должна поговорить с ней об этом? Разве тебе не кажется, что эта история должна быть рассказана именно моим голосом?

Теперь на его лице нет ни тени улыбки. Оно бесстрастно, когда Макс смотрит на меня и обдумывает то, что я только что сказала.

– Я думаю… – медленно начинает он, сложив пальцы домиком, – что, с одной стороны, это может оказаться одной из тех историй о воссоединении семьи, от которых у читателей на глаза наворачиваются слезы. А с другой стороны, это может обернуться разоблачительной статьей об индустрии семейной генеалогии и о том, как она ставит жизнь людей с ног на голову. Сейчас невозможно сказать, каков будет конечный результат. Так что я думаю, что этим должен заняться человек с опытом. Профессионал.

– Макс, я и есть профессионал. Если только ты дашь мне возможность…

Не успеваю я договорить, как он встает и обходит стол. Несколько секунд – и он, по своему обыкновению присев на край стола, смотрит на меня сверху вниз.

– Да ладно тебе, – елейно говорит он, точь-в-точь как Мэтью в фильме «Аббатство Даунтон». А может, как дворецкий из этого фильма, мистер Карсон. – Ты же знаешь, Гэбби, что я вовсе не пытаюсь оттеснить тебя в сторону, но в этом деле на кону стоит слишком многое. Так что давай просто пригласим сюда Лису и начнем разрабатывать план. Послушай меня – я пошлю в Пуэрто-Рико вас обеих. Ты сможешь заняться там сбором фактов в реальных условиях! Ну разве это не заманчиво, разве тебе не кажется, что это потрясающая возможность?

Ага, как же. Макс отправит меня в это место, где я никогда не была и где люди говорят на языке, которого я не понимаю. И к тому же для полноты счастья еще и заставит взять с собой Лису. Это будет настоящий ад.

Я качаю головой:

– Нет, не кажется.

Он хмурит брови, разглядывая меня, затем громко вздыхает, воздев руки к потолку.

– Прости, Гэбби, но в этом вопросе тебе придется довериться моему суждению, – говорит он сочувственно, но твердо.

Я понимаю, что он принял решение, и у меня падает сердце. А ведь я была так уверена, что дожала его.

И уже собираюсь открыть рот, чтобы скрепя сердце согласиться, но тут слышу голос Фрэн, настойчиво советующий мне потребовать, чтобы мне тоже дали место за редакционным столом.

– Понятно, – бормочу я, говоря сама с собой, хотя Макс, похоже, решил, что я соглашаюсь с ним.