Лилия Линберли Леопард

— Мне очень нравится твой город. Я читал в древних трактатах, что Акнивис возводили вместе с замком и специально придавали ему вид его продолжения. У меня дома Плачущий Утес стоит в отдалении от города, мы будто прячемся от людей, а у вас ворота всегда распахнуты.

— Нам просто нечего скрывать, — Гравис постарался придать своему голосу равнодушие, чтобы не показать, что слова принца тронули его за живое. И ему это даже польстило.

Они шли дальше. Грависа узнавали по яркой шевелюре и отвешивали низкие поклоны или кивки, спрашивали, как прошло последнее плавание и что поймали. С Альбом он совершенно забыл про улов с «Волчонка». Надо будет уделить время и смотаться до старпома.

Здесь, среди людей, он был в своей стезе. Он знал всех торговцев города и их семьи, знал все про приезжих из других поселений и зорким глазом выискивал ловкачей на палубы своего судна. В их глазах он был не просто герцогом, но и их верным товарищем по несчастьям. Кому-то он помогал чинить крышу после урагана, кому-то покупал рыболовные сети, если не хватало денег. Они любили его, а он любил их.

— Я как-то помог одному мальчику, — внезапно подал голос Альб, когда горожанка предложила Гравису сделанные ею свечи взамен того стога сена, которое тот любезно привез ей из своих конюшен, — он украл буханку хлеба, потому что голодал. Я заплатил за него, а мой отец, стоявший рядом, даже ухом не повел. Ему было все равно. Брат вообще сказал, что воришке следовало отрезать пальцы.

— Хороший же у тебя брат, — фыркнул Гравис, кривясь от недоумка-Бертгонда, — вырос весь в папашу. И это он будет в будущем править нашей страной? Да я скорее удавлюсь, чем застану его правление.

Его слова прозвучали слишком громко и привлекли к себе лишнее внимание. Прохожие с любопытством поворачивали к ним головы и косились на неизвестного патлатого мальчугана со странным нарядом. И делали выводы.

Весть о приезде Салуса облетела весь Рудий за пару дней, что уж говорить об одном городе. Со всех концов прилетали письма, с ближних деревень съезжались любопытные, чтобы хоть одним глазком увидеть первого за столько лет Салуса, переступившего границу. Кто-то воспринимал его приезд как первый шаг к политической дружбе, а кто-то до сих пор держал враждебный вид. Во всех этих случаях Альб ни на кого не обращал внимания, и даже сейчас с интересом рассматривал побрякушки на прилавке, полностью игнорируя внешний мир.

Он либо слепой, либо тупой. Гравис склонялся ко второму варианту.

— Пошли, нам пора обратно, — он подтолкнул его к переулку, чтобы поскорее скрыться ото всех, пока не станет слишком поздно. Вряд ли у него получится довести вверенного ему мальчишку целым до дома, если на них накинутся с десяток крепких мужиков.

Они обошлись только плевками в след. И Гравис не мог их за это винить.

От «Рыбьих костей» до дома путь продолжался в полном молчании. Альб укрылся капюшоном накидки, чтобы на него меньше косились, но это его не спасало. Один из парнишек, гулявших с друзьями, намеренно подставил подножку. Тот упал и покатился по растянувшемуся по мостовой льду. С трудом встав, он посмотрел на неприятеля, ожидая от него извинений.

— Че вылупился, урод? — хохотнул тот и смачно сморкнулся в снег.

— Всем Салусам место на плахе! — Донеслось с другого конца улицы.

Альб промолчал и обернулся к Гравису в поисках помощи. Но тот намеренно прошел мимо. Уже в замке принц догнал его и с искренней обидой воскликнул:

— Почему ты ничего им не сказал?

— А что я должен был сказать? — спросил он специально уничижительным тоном.

Альберик отшатнулся, будто его ударили.

— Они же они буквально покусились на государя своими словами. И на меня.

Гравис остановился так резко, что тот впечатался в его мощную спину и чуть снова не упал. Злость снова прилипла к его лицу. В такие моменты на корабле все его боялись. Но там ему приходилось доказывать правоту силой, а здесь что он докажет? Одной левой размажет мелкого по полу, даже мокрого места не останется. Гораздо острее его кольнут слова.

— Ты же говорил, что твоему отцу все равно на тебя. Так почему они должны беспокоиться о том, что делают тебе больно? Я не обязан защищать тебя от слов, тем более правдивых. Вы, Салусы, заслужили их таким отношением. Разве не вы показательно казнили невинных людей пару лет назад и продолжаете это делать при каждом удобном случае? Вы лишили многих семей кормильцев. Я, я сам помогал им, выдал деньги из собственного кармана, позаботился о детях, оставшихся без отцов. Не твой король, не брат, не ты — я.

Альб даже не раскрыл рта, чтобы ответить и отразить атаку — так и стоял, запрокинув голову и вперив в него округлившиеся глаза.

— И то, что ты однажды помог одному-единственному мальчику, не делает тебя лучше, — продолжил Гравис, вспыхнув окончательно, — потому что ты и твоя семья остаются равнодушны к сотням нашим детям. Вы отреклись от нас как больной от сгнившей руки. Мы такая же часть Адантии как и все остальные герцогства, но почему-то нас ненавидят все без исключений. Хотя не мы вырезали всю семью вместе с маленькими детьми. Почему одним все, а другим — ничего?

Многозначительный намек пробил как барабанный гул. Альб окончательно потерялся, съежившись от ярости Грависа.

Продолжать более не было смысла. Он оставил его там, в коридоре, а сам развернулся и снова выбрался из замка. Эту ночь он проведет на «Волчонке».

***

Альб, вопреки сложившимся сложным взаимоотношениям с Грависом, присоединился к нему во время учебы. Одним ухом он слушал капризы и мучения незадачливого ученика, а другим наслаждался пением птиц за окном. Весна придет еще очень нескоро, но первые признаки уже были налицо.

Пару недель пролетели в Рудии незаметно, не успел Альб как следует понять, что толком произошло. Вот в одно мгновение он ехал с графом Херсом, преодолевая снежные бури и другие невзгоды путешествия, а в другое он уже знакомился с устрашающим Фригором Конгелатом, который был совсем не устрашающим. Ну, только самую малость. Альб ожидал, что его убьют сразу же, не успеет он переступить порог, а оно вот как оказалось. Фригор заботился о его комфорте и ни разу не заикнулся при нем о давней вражде их семей, будто действительно ничего не было. В отличие от Грависа, он держался с ним как с принцем и не забывал о том, кто у него в гостях. А вот его сын напрочь перестал считать Альба кем-то выше него самого.

Несмотря на все попытки Альба с ним подружиться, тот кусал его руку, как дикая собака. Не то, чтобы его это задевало, просто ему больше не с кем здесь было общаться. После того случая на улице Альб ни разу не выходил за ворота Твердыни и проводил время у себя в покоях — чахнул над взятыми из дома книгами и пытался вылезти из пучины своих кошмаров.

Сегодня герцогиня Умарра предложила ему присоединиться к Гравису за уроками. Она была постоянной гостьей в скромной принцевой обители: пыталась утешить после изгнания и заменить ему мать. Мать она, конечно, не заменила, но бросила все силы, чтобы сделать его пребывание здесь лучше. Она была очень доброй, в отличие от второй хозяйки дома. Негойра если не показывала своего пренебрежения, то успешно избегала его общества. И все-таки Альб очень дивился этому рудийскому обычаю показывать свою личную жизнь всем и каждому. В Имитии Негойра бы выполняла роль любовницы и посещала бы короля тайно, а здесь она жила, ела за одним столом, имела свой голос, пусть и не носила титул супруги. И все ее уважали.

Он пытался представить свою семью наподобие Конгелатов, но не смог. Это было попросту невозможно.

Альб обошел обитель скромного учителя Широна. Кажется, когда-то давно он был учеником в Большой Скриптории, но не получил ученую степень по всем известным причинам. Теперь дорога туда была заказана, и он зарабатывал на хлеб преподаванием. Еще одна ошибка Салусов, как сказал бы Гравис, не будь он занят уроком. Среди пергамента, свитков и твердого сургуча на полках Альб обнаружил книги — старого переплета, такие обычно хранятся только в Скриптории.

— Можете взять что хотите, — улыбнулся Широн, — я же вижу, что вы скучаете по прежним занятиям. К сожалению, я не смогу предоставить вам должное образование, к которому вы привыкли, но библиотека у меня что надо.

Говорил он ласково, но в голосе чувствовались нотки тоски и снедающей душу печали. Он был не стар, но и не молод — самое время для получения второй или третьей степени, надежного места в Скриптории и хорошего жалования. Но вместо своего призвания он был осужден на учение безнадежного герцогского сына и прозябание своего таланта в месте без доступа к образованию.

— Спасибо, — от неловкости прохрипел Альб, немного раздумал и предложил: — Я взял кое-какие материалы — и свои, и профессора Ниакона. В основном я изучал историю, и если вам будет интересно, я мог бы

— О, только если я не обременю вас этим! — Радостно воскликнул тот, мигом преобразившись. — Я тоже изучал историю, пока не лишился места. Наслышан о Ниаконе, он истинный человек знаний. Я видел его всего раз, но он оставил благоприятное впечатление в моем сердце. Кажется, он советовал мне один томик времен Трехглавой войны с достоверными записями и заметками

— Я все, — их беседу прервал холодный голос Грависа, откинувшегося на спинку стула с таким видом, будто он выполнил непомерную по объему работу.

Широн кивнул и бегло посмотрел исписанный листок. С каждой строчкой его лицо приобретало прежний мрачный оттенок. Альб затаил дыхание и спрятался за стеллажом, чтобы посмотреть на готовящуюся разразиться бурю.

— Все неверно, Гравис, абсолютно все! — учитель разочарованно пожевал губами, скрытыми за густой светлой бородой. — Мы же проходили эту тему, почему ты просто не можешь прочитать материалы?

— Да потому что не хочу! — взорвался тот. — Зачем мне знать мелкие города Викурсия, их религиозные течения, развлечения на аренах? И чем мне помогут существа, обитающие в их джунглях? Я все равно никогда не встречусь с теми же кобрами Я знаю времена приливов и отливов, изучил строение кораблей вдоль и поперек, отец доверяет мне часть его корреспонденции, а от этих знаний что мне будет? Ни-че-го! Твои уроки бесполезны.

И опять белое лицо Грависа порозовело. Альб сравнил его с красным раком — они оба кусают подающие руки и заливаются краской каждый раз.

Возможно, в его словах была доля истины. Альб невольно провел сравнение с братом, который тоже не любил учиться и скидывал на него все свои задания. Только было одно тонкое различие — Берт не учился, потому что считал это пустой тратой времени, а Гравис не учится, потому что использует совершенно другой спектр знаний. Он не был глупым или необразованным — о нет, Альб давно заметил в нем задатки широкого ума. Его только надо заинтересовать в актуальности этих самых знаний.

— Не говори так, — казалось, будто Широн искренне обиделся на его слова, — тебе это пригодится. Придет время, и ты поймешь. А пока, будь добр, поумерь тон и не расстраивай отца своим невежеством. Чтоб в следующий раз все прочел и запомнил!

Гравис фыркнул, сложив руки на груди, но чтобы не злить учителя примирительно промолчал.

Они покинули урок вдвоем и в молчании. Из этого крыла вела только одна лестница, поэтому им волей-неволей пришлось терпеть присутствие друг друга.

— Ты должен помочь сдать мне это гребаное задание, — внезапно произнес Гравис и зло сверкнул глазами в его сторону.

Это прозвучало совсем не как просьба, скорее, как угроза. И Альб собирался было ему тут же уступить, но червячок дерзости шевельнулся в его душе и заставил сказать совершенно обратное:

— Только после того, как ты извинишься.

— Это еще за что? — Гравис искренне изумился и даже оторопел на какое-то время.

— За свои слова. Ты обвинил меня в том, в чем я не виноват, и дал своим людям меня публично унизить.

Никто из них не думал, что Альб вообще осмелится вернуться к этому вопросу. С тех пор они не разговаривали и почти не виделись. Не обижались друг на друга, но стояли на своем как двое упрямых ослов.

— Ты считаешь, что все Салусы поголовно виноваты в бедах вашего народа, — выпалил Альб, пока смелость его не оставила, — но это не так. Виноват только мой отец. Когда по всей Адантии проходили послевоенные перемены, меня еще даже не было. И что я, нелюбимый сын, изгнанник, могу ему противопоставить, чтобы вам помочь? Почти ничего. У меня даже надела своего нет, не говоря уже о деньгах. Поэтому да, я имею право требовать с тебя извинений в обмен на помощь. Это не такая уж и большая плата.

О нет, плата очень большая — гордость. Гордость, мешающая переступить через свои укорененные убеждения. И Гравис не был готов к такой жертве. Он приблизился к Альбу плавно и угрожающе, как большой хищник, готовящийся к атаке. Он чувствовал волнами исходящие от него зло и силу, очень большую силу. Дыхание невольно сперло, застряло где-то в горле от страха.

— Их не будет, — отчеканил он и отстранился, давая Альбу возможность дышать.

И тихо скрылся в коридоре.

— «Тогда сам и справляйся».

Злой и сконфуженный, Альб направился куда глаза глядят, и через небольшую аллею, расположенную далеко от людей, у стен, протянувшихся вдоль леса, оказался в месте, огражденном от лишних глаз можжевеловыми кустами и пустующими скамьями. Ну, почти пустующими. На одной из них, каменной и сколотой по углам, сидела Янора и записывала что-то в маленькой книжке.

Альб еще ни разу с ней не общался — не было возможности. Или она просто как своя мать его избегала. Не зная, как поступить, он негромко покряхтел и поскрипел снегом, чтобы привлечь ее внимание. Полностью поглощенная своим занятием, Янора не сразу его услышала, но когда птица, за которой она пристально следила, вспорхнула с насиженного места, обернулась и приветливо поздоровалась:

— Добро пожаловать в мое тайное местечко. Ты Грависа искал? Он, скорее всего, у Широна, но если его там нет, то на корабле. А если его там тоже нет, то тогда его занял отец.

Она улыбнулась всеми белоснежными зубами и похлопала на место рядом с собой, приглашая присоединиться неизвестно к чему.

Альб немного помялся, но все же присел, чтобы не обижать. Все-таки не каждый Конгелат сходу относился к нему так дружелюбно и беспечно.

— Нет, я только-только от него, — он поерзал на месте — скамья была каменной, от того и холодной. У Яноры была меховая подушка, а он над этим не раздумывал. — Чем ты так увлечена?

— Рисую птиц, — она с готовностью показала ему странички книжки, испещренные разноцветными красками и подписями.

— Необычное занятие, — честно признался Альб. — Ты сама их изучаешь?

— Да, собираю их перья, косточки, а если получится, то успеваю нарисовать. Птицы прекрасные, но такие далекие, — она вздохнула и убрала рисунки в сумочку. — Все равно она улетела, да и к тому же я успела покончить с эскизом, — пояснила она.

Альб наблюдал за ней краем глаза и невольно сравнивал ее с Дией. Воспоминания давнишней подруги очень больно резануло по сознанию. С тех пор, как он уличил мать во лжи, он так и не прислал в Рабелис ни одной весточки. И она тоже. Купленный некогда подарок так и остался у него дома нетронутым.

Сейчас, когда одиночество ощущалось сильнее всего, ему хотелось вернуться в то время, когда Дия еще не разочаровалась в нем. Чтобы кто-то из сотни тысяч людей в этом мире по-настоящему скучал по нему.

— У тебя такое лицо, будто ты слизняка съел, — хохотнул Янора и прикрыла рот рукой, вспомнив, кто перед ней сидит.

— О, нет-нет, продолжай, — он тут же спохватился, — я не хочу, чтобы все ко мне относились как к стеклянному.

— То есть мне можно над тобой подшучивать? — осторожно спросила та.

— Ну да.

— И можно вести себя не официально?

— Конечно.

— И ты не накажешь меня?

— С чего ты взяла, что я вообще так могу делать?

Она прищурила голубые глазенки, словно оценивая в нем уровень лжи или искренности, но оставила этот вопрос без ответа. Препятствие в виде неловкости удвоилось, когда она достала из сумки какое-то мерзкое бурое желе с чьими-то останками. Костями, что ли?

— Тогда клянись, — она протянула ему чудо рудийской кухни с невозмутимым видом.

— Что это?

— Студень. Охлажденный жирный бульон с кусками мяса и с другой разной утварью.

— И зачем ты носишь его с собой?

— Люблю кормить рыб в ручье за замком.

Она либо насмехалась над ним, либо говорила всамделишную правду. В любом случае, она не выглядела как та, кто будет жестоко над ним потешаться. Янора была одинокой, друзей у нее, как он понял, кроме брата не было. Немудрено, что свободное время она тратила на придуманные развлечения. В Рудии молодые девицы не собирались на балы и праздники каждый сезон, они просто жили, пока их не выгоняли в другой дом после замужества.

От того дружба с ней ощущалась ценнее. Альб преодолел отвращение к студню и проглотил, даже не прожевав. О бог, что за мерзость он только что съел!

— Теперь-то ты веришь? — чуть ли не простонал он.

— Да. И это намного смешнее слизняка. Так о чем ты думал?

— Вспоминал очень давнюю подругу. Мы не общаемся уже пару лет по моей вине. Я бы не хотел, чтобы она думала, что я отказался от нашей дружбы. Просто это все произошло так внезапно и непонятно. Она наверняка уже про это забыла, но мне бы все равно не хотелось оставлять наши воспоминания плохими.

— Так напиши ей.

Альб сначала оторопел от прямолинейности и простоты такого решения.

— Написать?

— Ну да, обычное письмо, — Янора вскинула бровь, будто Альб сказал что-то очень глупое. — Ты говоришь что не хочешь оставлять в ее памяти плохое про себя. Значит развей это «плохое», что бы ты там не имел в виду. Она прочитает и все поймет.

— Мы с ней долго не общались. Это будет внезапно и

— Я тебя умоляю, она про это не забыла и помнит до сих пор. Верь мне, я же девочка, — она важно приосанилась, — какой девочке не будет приятно получить письмо с объяснениями в своей глупости, тем более от мужчины, который ее любит?

Любит? Слишком громкое слово и такое... окончательное. Будто приговор.

— Нет, она просто моя подруга, — улыбнулся он.

— Была бы она просто подругой, тебе было бы плевать, что она чувствует спустя столько-то времени.

Ее выводы звучали очень даже логично, сухо и понятно. Он даже начал смотреть на Янору по-другому. Не может такого быть, чтобы шестнадцатилетняя девушка, толком не видавшая свет, так много знала о любви.

А с другой стороны, пока он не рискнет, то не узнает, что чувствует Дия. Может, она совсем не держит на него зла и тоже «любит»? А он страдает в неведении и мучается? Да, кажется, это хорошая идея.

Тем же вечером он попытался объяснить причину своего исчезновения на бумаге, но либо мысли не лезли в голову, либо он слишком устал за день. Написанное переставало нравиться спустя время, и он с остервенением зачеркивал и переписывал. Тут не хватало эмоций, а там он с ними перегнул. Здесь он слишком много говорит о себе, так не пойдет, нужно сократить; там он вдается в философские размышления, которые вообще не имели отношения к его признанию. И все вместе путалось с его новым открытием — он ее любит. Ведь что такое любовь? У матери с отцом, если она и была, то растворилась в дворцовых интригах очень и очень давно. У Берта с Сел она только начинала расцветать, и неизвестно, во что она превратится с годами.

Если он любит Дию, то эта любовь полна внутренних мучений. А он был слишком юн и слаб умом, чтобы ее пережить.

Он бросил попытку писать и, изможденный, лег спать. Но сон не спешил к нему идти. Ночью он снова был в кошмарах, только теперь они мучили его вместе с призраком Дии.

***

— Результат не утешающий, — приговор Широна был окончательным и бесповоротным. — Мне придется доложить твоему отцу об успеваемости или, вернее сказать, о неуспеваемости. И задание тебе так или иначе придется сделать, хочешь ты того или нет.

Он пошуршал бумагами, тем самым завершив урок.

Гравис раздраженно покинул учителя и побыстрее выбрался на свежий воздух, чтобы успокоиться, иначе он ненароком кого-нибудь убьет. Если это будет Альберик, то он даже этому возрадуется.

— «Извинений ему подавайте! Напыщенный, важный петух! Да он спасибо должен сказать тем людям, которые его заживо не съели прямо там, на улице. Обиделся, видите ли, на какие-то смешки. Королевских отпрысков разве не учат покорно сглатывать глас народа и плевать на него с высокой колокольни?»

Он походил туда-сюда по балкончику, выплеснул пыл на плюще. Теперь от него остались кривые ветви да сломанные листья.

— Попадись мне — пригрозил он невидимому Альбу.

— Попадусь, и что ты мне сделаешь?

Гравис обернулся и тут же столкнулся нос к носу с Янорой. Точнее, это она уткнулась ему в грудь. Мягко отодвинув его, она нежно погладила по раскрытым ключицам из-под рубашки и запахнула его воротник.

— Зима на улице, не забывай, — мягко напомнила она и сама же закуталась в горностаевую шубку, так красиво оттеняющую ее медовые косы. — Так что ты там говорил?

— Уже ничего, — буркнул он и упрямо отстегнул пуговицу воротника, который его душил.

Сначала ему хотелось скрыть от сестры негодование по поводу собственной неудачи на учебном поприще, но злоба была такой сильной, что, если он хоть на минуту задержит ее в себе, она выплеснется паводком на всех окружающих. А это было еще хуже. И он признался:

— Это все Альб. Я показывал ему город, люди начали его узнавать и кричать непристойности в след. Он обиделся на меня за то, что я не позакрывал им рты и не отстоял его честь. Столько времени прошло, а он до сих пор помнит! Я попросил его помочь мне выполнить очередное тупое задание Широна, и знаешь, что он мне ответил? «Попроси прощения». За что? Вот уж не думал, что он такой злопамятный. Мелкий, злопамятный хлюпик.

И скрестил руки на груди, как обиженный ребенок. Надутых щек еще не хватало.

Янора выслушала его молча и терпеливо. Когда он успокоился и обмяк, позволив морскому ветру обдать его вспотевший лоб, она вынесла свой вердикт.

— И где он не прав? Он просит справедливую плату за твое равнодушие. Не забывай, он хоть и Салус, но самый младший из них. Он не участвовал в войне, не казнил наших людей, не выгонял их из столицы. Из всей королевской семьи он безобиден. Так почему же он должен расплачиваться за чужие ошибки собственной жизнью, которую он даже не выбирал?

Она будто его ударяла снова и снова. Ее слова были мягки и спокойны, но Гравис чувствовал, будто его предали.

— Но и наш народ имеет право голоса. Если я начну затыкать всем рты, они подумают, что я прогнулся под корону.

— Они подумают, что ты прогнулся под Салуса. В нашем случае, слава Единому, это Альберик, — меньшее из зол. Он не должен расплачиваться за ошибки отца. Никто не должен. Это то же самое, если бы тебя начали обвинять за развязанную нашим отцом войну.

Вот тут-то Гравис окончательно сконфузился.

Всю жизнь он жил с мыслью насолить Салусам, отомстить за непоправимую боль, нанесенную их семье. И вот один из них объявляется на горизонте как маяк, но и тут удача не на его стороне — это всего лишь изгнанный, никем не любимый принц, который на политическом поприще даже не имеет вес. Он Салус, а все Салусы априори становились их врагами. Но такого врага как Альб нажить невозможно.

— Я общалась с ним, — Янора прислонилась к братскому плечу; ее горячее дыхание напомнило о холоде, начавшем забираться ему за ворот, — он съел студень, мне кажется, это уже хорошая причина его полюбить.

— Да ты шутишь, — он не поверил своим ушам.

— Единым клянусь, он съел!

Они захохотали: это испытание придумал Хоррен когда-то давно, когда они все втроем играли на спор. Съевший студень считался смельчаком, и все его уважали. Он и не думал, что Альб на это решится.

— Он хороший мальчик и вырастет достойным принцем, если мы как следует за него возьмемся, — продолжила Янора. — Король отправил его сюда умирать, но мы не позволим.

Гравис все-таки застегнул воротник.

Наутро он обнаружил принца на ристалище, тот колотил соломенное чучело и пытался отбиваться от сира Хобба, умелого фехтовальщика, который то и дело заставлял его прыгать через препятствия и залазить по деревянным постройкам. В свое время Гравис все их избороздил и избегал — теперь их вид напоминал ему о многочисленных синяках и занозах.

В движениях Альба не было прежней неловкости. Трюки были выверенными; им до сих пор не доставало отточенности, но с таким усердием результат не заставит себя ждать. Гравис позволил себе невольно его похвалить. Мысленно, конечно же.

— О, Гравис, мы уже заканчиваем, — Хобб сказал еще пару слов Альбу, перед тем как уйти.

Принц даже не повернул головы, заставив того переступить через себя и подойти первым. Гравис долго раздумывал, что бы ему сказать такого, чтобы и Салус остался удовлетворенным, и своя гордость осталась нетронутой. И чтобы сдать это чертово задание и больше к нему не возвращаться. В конце-концов он решил не ждать удобного момента, а выпалить сходу: