Лилия Линберли Леопард

— Но если он порочит честь Миренда и мамы, что мне оставалось делать? — буркнул тот, чувствуя, что вспышка ярости сожрала все его силы, оставив лишь пылающие щеки.

Внезапно им под ноги выскочил мальчик и чуть не сбил их с ног. Он уносил с собой свежую буханку хлеба. Вслед ему кричал пекарь, угрожая полотенцем. Патруль городской стражи быстро поймал воришку. Один из них поднял его за шкирку как котенка и так грубо затряс, что казалось, будто сейчас у мальчика оторвется голова.

— Плати! А не заплатишь за краденное, так мы тебя быстро в темницу кинем!

Гетиберт невольно остановился. Ситуация привлекла много любопытных глаз, а кто-то уже начал указывать пальцем в их сторону. Но отец не собирался ничего предпринимать и зашагал дальше. Альб задохнулся от удивления. Неужели он никак не поможет голодному мальчику? Разве не видно, в каких обносках ходит ребенок? Очевидно же, что у него нет денег! Берт тоже презрительно фыркнул и зашагал вслед отцу. Возмутительно!

— Возьмите, — он не знал сколько стоил хлеб, и просто вывалил пригоршню монеток, заставив пекаря уронить челюсть на каменную мостовую. — А вы отпустите его, — обратился он к страже, достаточно осмелев, — и найдите его семью.

Чтобы они послушали его, он обнажил лицо из-под капюшона. Мужики тут же спохватились, низко поклонились и горячо извинились перед мальцом. Тот подобрал упавшую буханку, прижал к себе как последнее ценное существо, и надул щеки, настороженно прищурившись: он не понимал, что за юноша перед ним стоит и почему его слову все подчинялись.

— Нет у меня семьи, господин, только мама осталась, — сказал он.

— Хорошо, значит пусть мои люди найдут твою маму и заплатят вам столько, чтобы вы ни в чем не нуждались, — мягко сказал Альб, поправив сползший из рук тюк ткани. — Но больше не воруй, это грех.

— А кто вы?

— Это принц Альберик Салус, тупица! — зашипел стражник. — Не видишь что ли? Поклонись и поблагодари его за то, что спас твою шкуру!

Теперь мальчик не щурился, а смотрел на Альба глубокими голубыми глазами. Хоть он и не произнес слова благодарности, Альб все равно почувствовал его немую признательность. Да и не нужны ему слова, какой в них толк? Он почувствовал только неловкость и желание провалиться сквозь землю. Он нечасто появлялся на публике и не стремился к вниманию. От пристального взгляда мальчика ему хотелось бежать. Альб отвел глаза и сказал, чтобы поскорее отсюда убраться:

— Как прибудете в замок, тут же доложите о проделанной работе.

Отец с братом ушли настолько далеко, что Альбу пришлось бежать, чтобы успеть, пока не отчалила лодка. И правильно сделал, потому что его ждать не собирались. Он запрыгнул на борт в последний момент.

— Надо было руки ему отрезать за воровство, а ты еще и денег ему отсыпал, — Берт покачал головой. — Такие как они всю жизнь воровать будут. Мы должны это пресекать.

— Он еще маленький, где ему найти работу? — мягко, но меж тем сухо отозвался Альб.

Черствость отца и брата его обижала. Хоть капля сострадания у них же должна быть! Одна мысль грела его сердце — поскорее написать письмо Дии.

Как только он вернулся домой, позабылись все проблемы и тяготы. Боль в мышцах исчезла, сменившись на предвкушение. Он старался описывать в своем письме все, что его окружало за последние недели: что делалось в городе, какие проходили приемы в замке, чем занимался он сам. Альб не упускал ни одной детали, которая могла полноценно раскрыть весь его мир, в котором мельком, но все же значительно побывала Дия. Строками он преодолевал их расстояние, пытался соприкоснуться с ней. Он и не думал, что будет так скучать.

Покончив с выливанием души за сегодняшний день, он свернул листки в трубу, засунул в резной футлярчик, туда же поместил браслет в мешочке и крепко закрутил крышку.

Радостный и нетерпеливый, он позабыл о своем неряшливом наряде, оставшемся после прогулки, и бросился в голубятню.

Была ночь. Тормс еще должен быть в голубятне, вычищая и подготавливая клетки новоприбывшим птицам. Альб был его частым гостем в пернатой обители — в то время, когда у него было больше свободного времени. С участившимися тренировками и учебой одновременно он не поспевал навещать его и просил мать отправлять письма. Поэтому когда принц пожаловал к старому птичнику с письмом, тот радостно пустил его внутрь. Скрипучая дверь разбудила птиц. Раздалась привычная курлыкающая перекличка голубей всех мастей. Точеные головки попрятались под перьями крыльев либо высунулись через железные прутья, с любопытством щелкая клювами.

— Не было же писем? — сходу спросил Альб: а вдруг повезет?

— Нет, мой принц. Однако давно же вы сюда не заходили! — с улыбкой, но легким укором проскрежетал старик. — Я уж подумал, что никаких весточек юной госпоже больше не будет.

— Извините. Я правда стараюсь все успеть… — Альб осекся на полуслове и осторожно спросил: — Но ведь моя мама… ее величество должна была принести вам целую кипу писем. Я писал каждый день!

Тормс нахмурился и почесал почти лысую голову.

— Ничего не было, мой принц. В последний раз вы заходили сюда месяца два назад и с тех пор я ничего не получал. И ответов тоже.

Альба как громом поразило. Он потерял дар речи. Не уж-то шутка какая? Он точно помнил, как отдавал письма матери… а та должна была отправить их Дии.

Страшная догадка отразилась на его лице, заставив Тормса удивиться. Впервые маленький принц, всегда вежливый и кроткий, пылал яростью. Он сжимал в руках футляр с подарком, чувствуя, как резное дерево впивается ему в ладони похлеще терновника.

С минуту он не мог ничего произнести и тупо стоял в голубятне, вперив злой взгляд в пустоту, пока не развернулся и почти не выбежал наружу. Холодный ветер жестоко дунул ему в лицо, и Альб раздраженно смахнул с лица прядь волос.

Он был в ярости. Настоящей ярости. Внутри него клокотал вулкан — такой же, как сегодня у прилавка с девитайцами, только много хуже. Лавина сжигала все его внутренности, заставляя его буквально задыхаться.

Таким он и пришел к матери, выдыхая изо рта настоящий дым. Когда она поспешно распахнула дверь от тяжелого стука, то удивилась не меньше Тормса. Альб вбежал к ней без разрешения и, тряся рукой с футляром, чуть не сорвался на крик:

— Почему ты не отправляла мои письма?!

Ливигонда закрыла дверь. Она была в ночном синем платье, с заплетенными волосами. В покоях царил полумрак, лишь пара свечей и почти погасший камин освещали просторную пустую кровать и столик с зеркалом. Её покои не были вычурными и хранили ледяную педантичность своей хозяйки.

Она неспешно налила воду в хрустальный бокал и отпила, посмаковав ее на языке. И поставила бокал с грохотом, выдавшем бурлящие в ней чувства под маской спокойствия.

— Потому что вы не должны общаться. Ты не будешь связан с делицейской шайкой, — она отчеканила слова чуть ли не шипя.

— Но мое общение с Дией просто дружеское! Мы никому не причиняем зла! Я-то думал, почему она мне не отвечает, а это ты во всем виновата! Она, наверное, меня теперь ненавидит, — последнее он выплюнул с таким отчаянием, что футляр в его руках показался ему тяжким-тяжким грузом, от которого хотелось избавиться.

Какой же он глупец. Глупец! Глупый Альб, наивный Альб!

— И пусть, пусть ненавидит, — не поддаваясь эмоциям, ответила мать. — Это лучше, чем если ты будешь с ней водиться. Хватит с нас Делицеев. Я не позволю им отобрать еще одного сына.

— Но ведь Дия хорошая, — Альб и сам не понял, зачем это сказал. Его слова прозвучали как предсмертный писк птицы: жалобно и жалко. Он искал лазейку, чтобы швырнуть ее как свое оружие, и нашел. Убранный письменный стол сегодня утром. Ну конечно. — Ты должна была это понять по тем письмам, которые получала вместо меня. Ты же их читала, я прав? И не только их.

Ливигонда ничем не выразила свой ответ. Она сидела напротив него в бархатном темном кресле, скрестив руки в своем привычном жесте. Как же его бесило это демонстративное молчание! И ни одного извинения! Ни одного! Действительно, это пагубная черта всех Салусов.

— Никто не понимает меня так как она, — продолжал Альб, разговаривая скорее сам с собой, чем с ней. — Отец ненавидит меня, а я даже не знаю почему. Берт потакает ему, потому что считает это правильным. Миренда предали. Тыменя предала. Дия — единственный человек, который увидел меня таким, какой я есть, но и этого ты меня лишаешь, — тирада, звучавшая в его голове жестоко и больно, на языке превратилась в одну сплошную жалобу. Чтобы подкрепить свою уверенность, он закончил: — С этого момента я буду лично отправлять и получать свои письма.

Щека Ливигонды дернулась, впервые в ее стальных глазах проступило что-то вроде сожаления. Но Альбу было всё равно. Он ушел к себе, сжимая футляр вопреки желанию.

Он мог бы его отправить. Мог бы потребовать у матери все его письма, чтобы завалить Дию извинениями. Мог бы отобрать все ее ответы — он уверен, их было немало. Но что-то его останавливало. Стыд. Страх. Горечь.

Он убрал футляр в шкафчик и тяжело сел на кровать.

Даже если и отправит, это ничего не изменит. Для Дии он стал предателем, который отказался от своего обещания быть ей другом. И этот подарок будет ей только в тягость.

Его вечной подругой будет одиночество.

***

Четыре года пролетели незаметно.

Как бы тяжелы они ни были, Альб выдержал каждое испытание. Берт уехал из дома давным-давно и жил в Перетисе, познавая азы управления под руководством герцога Делицея. Оставшись один, без видимой братской поддержки, которая выражалась в перетягивании отцовского внимания на себя, Альб столкнулся с двойной порцией пристального внимания от каждого жителя замка. Особенно от короля. Добровольно лишившись своего идеального трофея, он начинал калечить его некое подобие. И калечить сильно. Не только тренировками, чтобы сделать из «жалкого слабака» настоящего мужчину, но случайно брошенным словом, будь они на приеме перед глазами множества гостей, перед городом или за семейным столом.

Альб позабыл что такое мирная жизнь. Он стал добычей, зажатой в клетке. Контролировался каждый его вздох и жалоба. И только у матери он мог быть самим собой. У матери, которая его хоть и предала когда-то, но любила несмотря ни на что и защищала теми силами, которыми могла воспользоваться.

Участились и его кошмары, с каждым разом складывающиеся как детали одной картины. Если раньше он просто слышал женский бессвязный голос, то теперь мог видеть еще и ее тусклый силуэт. Но картина неизменно оставалась одной и той же — тягостная пустота, глубокая чернота. С этим он смог как-то свыкнуться.

На какой-то момент дом стал его тюрьмой, пока надзирателю не наскучило гонять нерадивого сына. Гетиберт нашел себе новое занятие, поинтереснее неблагодарного воспитания — лошадиные скачки. И тогда-то Альб зажил вполне счастливую жизнь. Наконец-то он смог заново зарываться в древние трактаты и беседовать с Ниаконом на близкие к его сердцу темы.

Сегодня же ему исполнилось пятнадцать. А это значило только одно.

Ночь он провел в дреме. Сна не было ни в одном глазу. Он ходил по комнате, стараясь избавиться от навязчивого чувства тревоги.

Вечером отец должен объявить о том, куда его отправят учиться. Для Альба это был вопрос жизни и смерти. От выбранного места будет зависеть его дальнейшая жизнь еще на несколько лет, пока король не призовет его обратно домой. Несомненно, каждый герцог или граф Адантии будет рад принять отпрыска короны, и какими бы ни были условия учебы, Альб все равно будет жить в золотой клетке. Но он бы хотел знать, что эта клетка будет хотя бы удобной.

Он надеялся на Сантилию. У матери из всей семьи осталась сестра, которая унаследовала все после смерти родителей и вышла замуж за графа-соседа. У них было небольшое имение близь Имитии. Отцу не было резона отправлять его в места посерьезнее, все равно корона перейдет Берту, поэтому Альб тайком утешал себя этим маленьким шансом своей мнимой свободы.

Днем он заснул. А вечером пришли слуги. Все засуетились словно рой пчел.

Ему принесли новый сшитый костюм по случаю его именин, новые бриджи, поясок и сапоги. Вода для умывания с лепестками лаванды уже ждала его у зеркала. Когда вся суета пролетела мимо него, Альб со вздохом опустил руки в холодный таз и плеснул себе в лицо, чтобы приободриться. Помогло не сильно.

Из отражения на него посмотрели темно-темные впалые глаза в обрамлении густых ресниц. Это все, что осталось от маленького Альба. Взгляд стал другим, болезненным и нервным. Новая привычка кусать губы оставила свежие кровоподтеки. От детской припухлости сохранились щеки — еще какое-то время, и они исчезнут, очертив его сухое овальное лицо острыми скулами.

Он плеснул еще воды и вытерся пушистым полотенцем. Служанка завязала его волосы в хвост и одела в приготовленный наряд. В росте он вытянулся ненамного, всего лишь плечи стали шире да пропала неловкость в движениях. Из-за заброшенных тренировок тело перестало быть подтянутым и жилистым, оно приобрело прежнюю худобу. Альб надеялся, что больше никогда не вернется к тем ужасам на ристалище.

Что ж, раз его так нарядно одели, значит быть скромному праздничному ужину. Отец решил не созывать всех графов на пятнадцатые именины второго сына, как это было с Бертом, и это единственный раз, когда Альб был ему благодарен. Он бы не выдержал с деланной улыбкой принимать бесполезные подарки и благодарить за любую сказанную мелочь. Его выматывало любое взаимодействие с людьми дольше пяти минут.

Двери в небольшой зал уже были открыты. В темном помещении, освещенном сотнями свечей, за длинным столом восседал отец. Он не обратил внимание на сына и продолжил ужинать, скрипя ножом по тарелке. Мать же терпеливо выждала, пока Альб не займет место, и только потом приступила к трапезе.

Ни одного слова. Абсолютная тишина, прерываемая чавканьем отца и смачными глотками вина.

Альб, кажется, испытал облегчение. Неловко было бы, если бы тот разразился в радостных поздравлениях. А мама, он уверен, скажет словечко наедине после ужина. Она утешала его краешками губ, приподнятых наподобие улыбки, с противоположной стороны стола. Ужин — всего лишь формальная обязанность, его всего лишь надо пережить.

Он приступил к жареной баранине и тушеному рагу.

— Вчера прилетело письмо из Рабелиса, — вдруг начал Гетиберт, лениво отлипая от бокала. Взгляд его был затуманен, — Берт делится своими успехами. Они объездили парочку ближних графств, поправили дела в шахтах. Он очень быстро учится, некоторые дела ему передает даже Никомар, — он остановился, чтобы глотнуть еще. — А ты, Альб? Нормально тебе сидится в четырех стенах?

Тому не нашлось что ответить. Это была очевидная провокация, на которую он не хотел реагировать. Слово взяла мать:

— Ниакон и другие профессора из Скриптории делятся его успехами. Альба пригласили посетить древний архив…

— Молчать, женщина! — Гетиберт зло стукнул бокалом о стол. — Я не с тобой разговариваю. Пусть твой нюня сам учится держать слово, уже не маленький, хватит скрываться под юбкой мамочки.

Слуга быстро принес кувшин и наполнил вино до краев. Король раздраженно прогнал его взмахом руки и откинулся на спинку стула, поглядывая из-под бровей то на одну сторону стола, то на другую. В воздухе разразилась гроза — она была готова вот-вот ударить по Альбу, если он тот час не ответит. И терпеливо, словно разговаривая с капризным ребенком, он произнес:

— Я рад, что у брата все замечательно. Так и должно быть.

— Правильно заметил. Все так и должно быть, — едко фыркнул отец. — Что еще проблеешь, недоносок? Профессора делятся его успехами, — передразнил он, — так ли это важно, если он даже не может удержать меч, не то что защитить нашу страну от врагов в будущем?

Альб стиснул зубы от обиды и злости, но благоразумно промолчал. Гетиберт выпил, и очень сильно. Будто специально, чтобы испортить ему праздник — мнимый, но праздник. Мать же зло скривила губы и прорычала сквозь зубы. Хорошо, что стража стояла за дверьми, иначе бы каждый здесь ужаснулся ее тихому шипению.

— Угомонись, Гетиберт. Что, очередная шлюха не захотела лезть к тебе в постель?

Впервые в присутствии сына с ее губ сорвались такие грязные слова. А вот отец совершенно не стеснялся в выражениях. Вместо крикливой вспышки, как ожидал Альб, он увидел усмешку — колючую, режущую точно нож масло.

— Мои шлюхи хотя бы имеют совесть стыдиться, а ты, я смотрю, носишь это звание гордо.

Прямая пощечина. Гнусное обвинение. Альб понял, что к чему, но на этот раз себя сдержать не смог. Его пусть трогает сколько хочет, но мать обижать он не позволит ни кулаками, ни обманом. Он резко встал, со скрипом отодвинув стул, и пригрозил отцу пальцем:

— Еще хоть слово, и ты поплатишься. Вино развязало тебе язык и вынуло наружу твое истинное нутро. Благодари свои мозги, промытые твоим пойлом, за то, что здесь никого кроме нас нет, иначе ты бы в очередной раз опозорился бы на весь свет! От каких врагов защищать нашу страну? От наших же поданных, которых ты бесчестно казнил?

Чистый голос, еще не грудной и низкий, не сломавшийся, зато звонкий — отразился по всему залу эхом. Гетиберт с минуту тупо хлопал глазами, пока не вскочил и не швырнул весь ужин на пол. Звон посуды заставил слуг выбежать на помощь, но Ливигонда одним движением руки отправила их назад. Была вероятность, что все они подслушивали разговор за дверьми в коридоре.

— И как смеет твойщенок так разговаривать со мной?! — взвизгнул король. — Я тебе так по шее надаю, что ты встать не сможешь, не то что ходить! Да ты… ты…

Он буквально задыхался от ярости и не мог находу придумать способы задеть Альба за живое. Но вот он вперил в сына страшный — по-настоящему страшный, чуждый — взгляд; губы обнажились в улыбке. Сердце Альба пропустило удар.

— Раз ты уже взрослый и мнишь себя таковым, то отправляю тебя в Рудий. Заклинаю своим именем, ты будешь проходить обучение у герцога Фригора Конгелата. Завтра же ты отсюда уедешь!

— Ты не смеешь! — мать сорвалась на крик.

— Еще как смею! И сделаю! Хватит с меня ежедневной мозоли на глазах, может хоть так этот неудачник сделается мужчиной. Либо пропадет там в первый же день.

Он безразлично отмахнулся и плюхнулся обратно на стул. После мгновенной вспышки и сладкой мести он уже потерял всякий интерес продолжать конфликт.

— Ну и где вы ходите?! Принесите мне мое вино!

Альб же перевел немигающий взгляд на мать, еще не осознавая полностью, что это было — бред безумного в пылу опьяняющих миазмов или истинное, твердое решение короля. Настоящая паника, ужасная, была изображена на лице Ливигонды. Стоящие слезы в глазах выдавали ее глубокое отчаяние и собственную беспомощность. При виде этого жалкого зрелища сердце Альба разрывалось на части. Все что он мог сделать — это на негнущихся ногах пересечь расстояние до двери и спрятаться в своих комнатах.

Это что же, отец считает его бастардом? Поэтому он его ненавидит? Но как… да не может такого быть… ворох мыслей бесновался у него в голове всю дорогу до покоев по холодному зимнему воздуху. На самом деле это многое объясняло: и фаворитизм в пользу Берта, и ненависть, которую отец вымещал на него каждый раз. Но его мать такая… такая правильная. Она не могла. Не могла сделать этогос Мирендом.

Он остановился как ошпаренный.

Так может именно из-за этого Миренда и устранили? Сговор с рудийцами был всего лишь предлогом, а настоящая причина крылась в этом?

Нет-нет-нет! Он сходит с ума! Просто сходит с ума!

Холодная рука обвила его шею. Мать догнала его и потянула за ней. Оказавшись в комнатах, она начала судорожно и бессвязно что-то лепетать. Потом бросилась к нему на коленях. Массивные серьги в ушах яростно брякнули.

— Даже думать об этом не смей, ты — Салус, законный сын великой династии! — она трогала его лицо, приглаживала волосы и нежно прикасалась к его страхам. — Посмотри на себя, посмотри на своих предков. Нет никаких сомнений в том, что ты истинный сын короля, Единый да проклянет меня, если я лгу, а Отверженный пусть заберет мою душу.

Альб просто стоял и внимал ее паническому голосу: не знал что сказать. Одна его сторона хотела верить, что он законнорожденный, другая — хотела избавиться от одного лишь намека на родство с этим зверьем. Мстящим, злорадным зверьем. Но он не мог отрицать слухи, ходящие столько лет при дворе и в городе. Как не мог отрицать всю преданность Миренда короне.

— Я верю тебе, мама, — он поднял ее на ноги, — ты бы никогда не переступила закон и честь. Но он слишком глуп, чтобы это понять. Из-за своего злопамятства он отправляет меня в Рудий… будто специально спровоцировал меня на конфликт, чтобы в его глазах я унизился.

— Он сказал это в приступе ярости и под вином, он не сможет отправить тебя туда, — Ливигонда замотала головой, нервно расчесывая шею из-под кружевного воротника платья. — Утром он об этом забудет. Тебе место в Сантилии, в Девитае, но никак не там. Да и примет ли сам герцог Конгелат отпрыска человека, который уничтожил его семью?

— Примет, если захочет поквитаться, — мрачно заметил Альб.

— Даже думать об этом не смей. Утром он забудет.

Мать еще какое-то время провела с ним, утешая то ли себя, то ли его, а после полуночи ушла. Альб остался один со своими страхами и еще долго не мог заснуть. А если и спал, то снова был в своих кошмарах.

Разбудили его рано утром, еще в ночных сумерках. Над ним склонилось сочувствующее лицо графа Пьюнса. Он был в теплом плаще с дорожной сумкой в руках. Еще до того, как он открыл рот, Альб понял, что он скажет.

— Мой принц, вы должны сейчас же уехать. Ваш отец отдал немедленный приказ отправить вас в Акнивис. Вот письмо, которое вы преподнесете герцогу Фригору…

Он лепетал много указаний и советов как ему быть, но все из них Альб прослушал мимо ушей. Он только и смог что сесть на кровати — родной, теплой кровати, которой у него уже не будет, посмотреть на окно, где в небе яркая луна постепенно бледнела перед молочным предрассветным туманом, и опустить взгляд на письменный стол. Разбросанные свитки и рукописи прощально шелестели под ветром из приоткрытых ставень.

Всего этого больше у него не будет. Море заменит ему водопад, а холодная суровость северян — роскошь столицы. Его захотят убить прежде, чем он переступит порог их замка. Спустят на него всех собак за всю злость, причиненную от лица короны.

— …вы еще можете попросить у него прощения. Скажите, что были не правы, и может он смилостивится, отменит решение, — тихо шептал Пьюнс, будто сама мысль об этом внушала ему ужас.

От этого волосы на затылке Альба встали дыбом. Он яростно, с несвойственным ему упрямством, вскочил с кровати и начал собирать вещи.

— Ни за что. Если таково решение моего отца, я его приму, но не пойду лебезить перед ним на брюхе.

Представив свое унижение перед человеком, который еще вчера оскорблял его и мать, Альб весь содрогнулся и воспламенился. Он накидал все, за что мог зацепиться взгляд, в сундуки. Аккуратно сложил разваливавшиеся книжки, перья, чернила. Он действовал так быстро и слепо, что совсем позабыл о том, как погода в Рудии отличается от дома. Да и все равно. Уже все равно!

— Я сопровожу вас до границы, — тяжело вздохнул Хранитель Печати, — а дальше вас встретит граф Херс и доставит до Акнивиса в целости и сохранности. Как вы знаете, ученику не полагается иметь ни прежних слуг, ни учителей, поэтому в Акнивисе вы будете совершенно одни.

Как бы Пьюнс его не уговаривал пойти на поклон, Альб был невозмутим. Он спустился к Подземным воротам, через которые переправится в Леменс, а из города по тракту в сторону севера. В темноте подземелий его уже ждала мать, нервно теребившая перчатки. Она специально подгадала место и случай, чтобы их никто не увидел. Никто не должен был знать, что ее крепкая броня была сломана и истекала кровью.

Она крепко-крепко обняла сына, и он почувствовал, как дорожки слез скатываются по его щекам. Мать не содрогалась в безумных всхлипах, но сердце ее разрывалось.

— Не плачь, матушка, — твердо сказал он, отстраняясь, — это ненадолго.

— Я знаю, милый. Будь осторожен.

В это время город еще спал. Никто не заметил, как из замка причалили лодки и водрузились в кареты. Скудное сопровождение отбивало копытами мостовые и площади, пока не пересекло ворота города.

Плачущий Утес удалялся стремительно и беспощадно. И тут-то некогда разгоряченная душа Альба ушла в пятки.

Он отправлялся в Рудий по-настоящему. И, кажется, навсегда.