Лилия Линберли Леопард

— Ладно, я прошу прощения за то, что не заступился за тебя. Только не думай, что я теперь должен защищать тебя перед каждым встречным. Если ты будешь выходить в город, то грязных языков тебе так или иначе не миновать.

Альб посмотрел на него сначала исподлобья, потом медленно вытер пот со лба и перевязал хвост. Все это он делал медленно, будто специально тянул время. Гравис стоял и постепенно краснел — снова от гнева. Но молчал и медленно следил за тем, как он собирал вещи, чтобы скрыться в замке.

У дверей он обернулся и лукаво обнажил губы в улыбке:

— Так когда приступим к твоему злополучному Викурсию?

Гравис похлопал глазами, переваривая сказанное.

— Ты специально заставил меня ждать! — он кинулся к нему. — Рак ты усатый!

Весь вечер они просидели за книгами. Точнее, Альб просидел за книгами, выписывая самую важную информацию кратко и сжато, ведь предложение длиннее пяти слов Гравис читать не хотел. К вечеру у обоих кружилась голова от обилия ученых сведений, поэтому они отложили работу до завтрашнего дня и повалились на пушистый ковер.

Покои Грависа не изменились, только леопардовая шкура была убрана далеко в сундук, чтобы глаза не мозолила лишний раз. Так они и лежали, смотря на отплясывающие на потолке языки пламени в камине и разговаривая одновременно обо всем и ни о чем. Забылись их обиды и злоба, остались лишь откровения и смех.

— Ты получаешь очень много женского внимания, — Альб сказал это и тут же залился краской.

— Оно и понятно, я же такой красавец, — тот демонстративно покрутился, показывая рельеф натренированных в мореплавании мышц.

— А ты было ли у тебя то самое

Гравис на минуту задумался. Он вспомнил Вьюр на Плавнике и свой позорный побег. Поступил-то он правильно, но выставил себя не в самом лучшем свете — показал себя мальчишкой, а не мужчиной. Интересно, Ром Норхат до сих пор хочет ее под кого-нибудь подложить? Девчонка она неплохая, будет грустно, если судьба у нее не сложится.

— А пойдем-ка со мной, вместо того чтобы глупые вопросы задавать, — Гравис бросил ему плащ, чтобы тот не таскался в заметной шубе, и сам накинул на себя менее броский наряд.

— Это к-куда еще?

— Меньше вопросов!

Правильно ли он поступал, раз вел самого королевского отпрыска в бордель, не посоветовавшись с отцом? Тот бы ему точно запретил делать нечто такое, что могло бы навлечь на них огромные последствия. Бастарды у рудийцев были делом привычным, но когда незаконный ребенок рождался у королевских отпрысков дела обстояли много хуже.

— Тебе подберем самую опытную женщину, которая обласкает тебя так, что ты ходить не сможешь, — Гравис почти тянул его силком, а тот, обмякнув от страха, даже не сопротивлялся.

Гравис даже подумать не мог, что за такое короткое время они потащатся в бордель вдвоем. Какая-то злая шутка бога, не иначе!

По самой короткой дороге через безлюдные улицы они зашли в вытесанный из камня домик. Во веренице окон горели разноцветные цвета — свечи под крашенным стеклом. Каждый цвет обозначал определенную девицу. Внутри благоухали заморские духи и благовония. Было жарко и душно от разогретого камина и пара из приоткрытых дверей в бани. Проходящие мимо хохотушки сразу же узнали Грависа, взяли у них верхнюю одежду и усадили на мягкие пуфы у столиков с фруктами.

Публичный дом «У Касатки» был известен не только в Рудии. В Акнивис изредка плавали девитайские торговые корабли и когги — единственные из всей остальной Адантии, — и судна месафинта Терра, правителя Викурсия. Они привозили разный товар, включая фрукты, которых в Рудии не было, шелка, разукрашенную посуду. Это было единственное место, в котором каждый мог почувствовать себя не на окраине мира среди льдов и холода, а где-то на юге, среди ярких птиц и сочных плодов с пальм.

А еще это было единственное место, в котором Гравис чувствовал себя в своей тарелке. Его здесь не только знали, но и укрывали от лишнего внимания.

— И ч-что дальше? — прошептал Альб, весь съежившись от страха неизвестности. Он смотрел только на свои ноги и не смел поднимать голову, чтобы не встретиться взглядами с полуголыми женщинами.

— Подождем.

— Кого?

— Увидишь.

И они ждали. Гравис словами забавлялся со знакомыми девчонками, спрашивал у них последние новости и слухи. Больше всего говорили про принца Салуса: почему его отправили именно сюда, как он выглядит, похож ли на отца женские голоса щебетали как в птичнике — все невпопад, громко и радостно. На Альба даже внимания не обращали, а ведь если присмотреться, то можно было заметить все признаки интересующего их принца. Гравис скрывал ухмылку и отвечал односложно. Им скоро наскучило выуживать из него мелкие крупинки информации и они оставили их наслаждаться трелью флейт и арф из соседнего зала, в котором принимали остальных посетителей.

— Кажется, они единственные, кто меня не ненавидит, — тихо заметил Альб, смущенно бросая взгляды за муслиновые занавески, скрывающие ушедших.

— Они просто хотят от тебя маленьких Салусиков, — хмыкнул Гравис, глотнув сладкого сока.

Альб снова вжался в пуф и больше не говорил.

Наконец пришла Касатка. Молодая женщина куталась в халат и пускала дым из какой-то длинной трубки, зажатой меж ловких пальцев. У нее была бронзовая кожа с редкими белыми пятнами — признак незаразной кожной болезни, послужившей ей прозвищем. Касатка была родом из далеких земель Викурсия, и если бы Гравис слушал, что говорил и объяснял ему Альб, он бы понял, откуда именно произрастали ее корни. Но ему было все равно. Он ценил Касатку за проницательность и деловитость. Она единственная заморская женщина, которая возымела успех в далекой суровой стране, еще и в Рудии, где враждебно относились ко всем, кто не был северянином. Приехала она не так давно, кажется, вышла замуж за какого-то здешнего торговца, а когда тот умер, присвоила деньги и построила бордель. Благодаря оставшимся связям из дома она приобретала то, чего не было у других публичных домов, и тем самым заслужила расположение многих охотников за наслаждениями.

— Давно ты у нас не был, малыш, хотя я слышала, твой корабль уже месяц чахнет в порту, — промурлыкала Касатка, присаживаясь на пуф рядом. Она лениво потягивала тонкую трубку и внимательно рассматривала их обоих. — И ты привел друга. Весьма любопытно. Вам одну на двоих или раздельно?

Гравис нисколько не смутился ее фамильярности и прямолинейности. Касатка била метко и умно. В самом деле, была бы она животным, она была бы этой громадной опасной рыбиной.

— Нет, мне как всегда, а моему другу кого-нибудь поопытней и только ласки. Он у нас еще мальчик.

Она выпустила дым и звякнула в колокольчик на белой шее. Из соседней комнаты тут же выглянула другая женская головка.

— Пригласи Форфи и Зиру в комнаты наверху. Скажи Зире, что пришел ее постоянный клиент. Платит сразу же.

Та скрылась. Гравис хмыкнул и отсчитал из кошелька причитающееся. Касатка прибрала монеты цепкими пальчиками и повела обоих к лестнице.

— Дальше сам знаешь дорогу, — и невозмутимо удалилась.

— Мне что-то это не нравится — пролепетал Альб. — Может, уйдем?

— Не ссы в портки, тебе понравится, — Гравис затолкал его в комнату, а сам закрылся в другой.

Здесь горели свечи под голубым стеклом и пахло чем-то новым — в прошлый раз был другой аромат. Он снял рубаху и плюхнулся на мягкую постель в ожидании Зиры. Женщина была что надо — не задавала лишних вопросов и вытворяла руками настоящее волшебство. Касатка свела их в его первый визит, когда он приехал домой после долгого путешествия с отцом.

В пути он сталкивался со многими искушениями. Очень многими. Вьюр была не последняя в списке тех, чьи ухаживания он отвергал, но именно ее он вспоминал чаще всего. Желая избавиться от противного чувства стыда, он пришел сюда и решил попробовать упущенный плод. Попробовал, но не до конца. Зира была умелицей, но не вызывала в нем горячий отклик. Она была просто хорошей.

Как только светловолосая красавица пришла, все мысли улетучились из головы. На стенах блестели блики от голубого стекла, словно качающиеся морские волны. И сама она, как легкая летучая рыбка, вспорхнула над ним и прильнула теплой грудью.

Они принялись раздеваться, как за стеной раздался женский крик и глухой стук двери о соседнюю дверь.

— Нет, я не стану этого делать! — крик Альба он узнает из тысячи.

Гравису пришлось оставить надежды на хорошо проведенный вечер и отправиться на поиски непутевого принца. Хотя, по правде сказать, он его прекрасно понимал. Может, походом сюда он хотел избавить и себя от тяготившего его чувства неполноценности?

Альб ждал его снаружи, дрожа то ли от холода, то ли от перенесенного испытания. Гравис встал рядом с ним, не зная как загладить столь странный случай. Он был уверен, что Касатка и две ее девушки никому не разболтают об увиденном, но крики могли всполошить других посетителей борделя.

— Я просто не мог, — в конце-концов промямлил Альберик, — для меня это низко и как-то грязно. Точнее, я не имел в виду, что та девушка была грязной, нет, от нее вкусно пахло и все в таком роде, просто мой отец часто проводил время с любовницами. А я не хочу быть на него похожим. Не хочу.

Гравис мало понял из всего того, что он вывалил. Ему никогда не понять, что значит иметь отношения на стороне представителю короны. Да и, честно говоря, не хотел понимать. Там, с Зирой он так хорошо расслабился, а теперь придется возвращаться домой по холоду. Не хотелось.

— Тогда давай заглянем в «Рыбьи кости», выпьем по кружке эля.

Альб позволил ему себя увести.

Натянув капюшоны, они сели за самый дальний стол в таверне и заказали самый лучший эль, который был у хозяина. Им принесли две пинты отборного крепкого пойла.

— Уж эль-то ты пробовал? — спросил Гравис, но как только Альб открыл было рот, чтобы ответить, он тут же перебил его: — Нет, я не хочу знать ответ. Просто пей.

Тот сконфузился и послушно сделал глоток, тут же закашлявшись от странного вкуса. Но у этого пойла было свое преимущество. Не прошло и пары минут, как непутевый принц расслабился и обмяк на столе. Гравис заказал ему соленого кальмара и пару хрустящих картофельных палочек, чтобы было чем заедать, а сам наблюдал за жизнью вокруг. Благо было шумно и людно из-за предстоящего праздника, на них никто не обращал внимания. Кто-то играл в рыбьи глаза, кто-то бросал кости и ставил свои и без того скудные сбережения, кто-то тискал здешних работниц и получал по шее. Здесь пахло пьяницами, потом и солью, столы были жирными и закопченными, потолок весь обуглился. Таверна — полная противоположность экзотики Касатки. Но Гравису здесь было так же хорошо, как там.

— А ты ик влюблялся когда-нибудь? — протянул Альб, глупо улыбаясь своим мыслям. Пузыри уже ударили ему в голову.

— Нет.

— И я тоже так думал. Наверное я ик люблю, а вот она меня нет. Я ведь ее бросил.

Гравис промолчал. Он знал, как хмельное развязывает язык и как туманится в голове. Мысли лезут кучей, хочешь с ними поделиться, а изо рта вываливается нечто. В такие моменты его собратья тупо выслушивали, а на следующее утро все все забывали, потому что пьяный бред — ссора ума и сердца, в которую никто кроме тебя не может лезть.

— Я ее бросил в самое тяжелое для нее время ик даже не написал слова утешения ик когда умерла ее мама — Альб снова глотнул, чтобы успокоить икоту. — Как же ей было тяжело! Уже четыре года прошло, а я все думаю об этом

— Уверен, у нее были люди, которые сделали это за тебя.

От его слов Альб поник еще больше, и чтобы вся таверна не утопилась в его слезах, Гравис поспешно заверил:

— Да она давно простила тебя. Даже интересно, кто вообще на тебя посмотрел. Обязательно познакомь меня с этой несчастной.

Альб запихал в рот соленые колечки и запил. Стало лучше. Ну, хотя бы без слез. Теперь он начал мямлить по-другому:

— Я скучаю по дому, даже по брату. Хоть он и бывает противным, это не его вина.

— Это участь всех старших братьев.

— А ты скучаешь по своему?

Гравис поболтал остатками эля и отставил кружку в сторону. Пить уже не хотелось. Что-то внутри зашевелилось: вопрос Альба разбередил старые раны.

— Конечно. Я часто вспоминаю, как он умирал у меня на руках.

— Это было страшно?

— Представь, что ты с братом один в лесу, наедине со стаей волков, двух из которых вам нужно убить и принести домой. Внезапно на них нападает леопард, а твой брат, желая принести трофей получше, чем волчья шкура, решает в одиночку его прибить. Тебе удается победить эту проклятую кошку, но ценой жизни. В моем случае — жизни Хоррена.

— Это ужасно, — теперь Альб смотрел на него по-другому, с долей уважения в глазах и каким-то благоговением. — И ты один дотащил его и целую тушу леопарда до дома? Не поверю.

— Могу показать оставшуюся шкуру или могилу брата, — хмыкнул тот.

— О нет, меня, кажется, сейчас вырвет

Гравис взял его под руку и вывалил наружу, на свежий воздух. Альб недолго думая опорожнил желудок. Зрелище было не из приятных. Гравис сунул ему в рот комок снега, как ему делали всегда, когда он был еще зеленым несмышленышем в попойках, и оба потащились домой.

Почти незамеченными им пройти не удалось: кухарка Сейр увидела бедняжку еле стоявшим на ногах и принесла в комнату куриного супа. Альб настолько опьянел, что не смог дойти до своих покоев и Гравису пришлось умывать его лицо и расстилать постель да еще супом поить.

Когда Альб захрапел, укутанный в шерстяные пледы, Гравис устало облокотился о стол и отхлебнул остатки супа. Он смотрел на этого несчастного, на его глубоко вздымающуюся грудь, на невинное чистое лицо, и в нем не просыпалось прежней ненависти.

Это было зарождение долгой крепкой дружбы.