Лэрд Баррон Череда Имаго и другие истории

А вот и я. Как в старой песне: чем больше все меняется, тем больше остаюсь я тем же.

Когда океаны гибли, я спал, а потом ленно выползал на золоченые берега, вглядываясь в незнакомые созвездия; но созерцание мое было дремотным и не приносило плодов. Когда гибли ящеры, я уходил в море и спал там, а позже облекался в плоть и мех теплокровных. Когда землю сковывало льдом и материки наползали друг на друга, провоцируя кошмарные последствия, я уходил в море – и пережидал мировой катаклизм. Позже я одевался в шкуры зверей, и высекал искру из кремня, чтобы добыть огонь, и вглядывался в звезды, и давал им имена на языке, коим больше не владею. Люди строили своих идолов, и я присоединялся к ним в их грязных празднествах, убаюканный пламенем и жареным мясом; ибо я был с ними един, даже если мысли, шевелившиеся в моем уме, казались странными и взывали к бытию в иной форме, темной и давно забытой. Я пронзал зверей копьем и спаривался, когда желание становилось неодолимым. Я ненавидел врагов и любил друзей, и носил обереги племени без нужды в притворстве. Я был человеком. И долгие периоды я был только им. Ночью я глядел на мерцающие огни в небе, и когда мне снились сны, до меня доходила точная суть правды. Какое-то время я избегал последствий своей природы. Время безбрежнее, чем может себе вообразить человек из крови и плоти. Спросите о том Бога; отступления важны.

Но…

Воспоминания, воспоминания… Они уносят меня в дальнюю даль, в пещеру в склоне знаменитой горной вершины Старого Света. Большинство людей жили в хижинах, лачугах или каменных крепостях. Лишь мудрецы выбирали пещеры, и я пошел навестить одного из них – монаха, почитаемого за свою мудрость и особенно за знание богов в их бесчисленных воплощениях. Я оставался с этим высохшим святым человеком целый цикл ущербной рябой луны. Мы пили горький чай; мы курили фимиам и читали рассыпающиеся фолианты, чьи страницы пестрели причудливыми изображениями богов и дьяволов. Этот труд не приносил мне воодушевления – я не мог быть кем-то из этого сонма; но старик не сомневался в том, что я отличаюсь от обычного человека в той же мере, в какой рыба отлична от камня. Он, мудрый монах, заметил это первым. Меня это не тревожило. В те дни ничто не могло сравниться с моей силой; велю, взмахну рукой – значит, так тому и бывать. Если я желал извлечь мысль из головы бредущего мимо сородича – я срывал ее, свежую, как сладкий плод с ветки. Если мне хотелось, чтобы шел утешительный дождь, – хляби небесные разверзались. Если я хотел плоти – плоть сама простиралась предо мной… если только мне не угодно было на нее поохотиться. Тогда плоть бросалась наутек и пряталась, или вставала, скаля зубы или выставляя вперед себя сталь, или испытывала мое терпение слезами, клятвами, мольбами. Но в итоге плоть становилась моей. То, что монах догадался о моей натуре, запрятанной так глубоко – как от себя самого, так и от мира в целом, – не встревожило меня. Тревожили меня вопросы. Вопросы, неотступно клюющие меня в самые мысли, мучающие наяву и в фантасмагориях сна. Назойливые вопросы.

Примечания