Лэрд Баррон Череда Имаго и другие истории

Шива, отверзи око

Человеческая сущность умещается в капле крови. Дайте мне чайную ложку крови – и я явлю вам неизреченную природу космоса, нагую и трепетную. Трепещущую. Забавно, как правда всегда трепещет, стоит лишь направить на нее свет.

Однажды днем ко мне в дверь постучался человек. Тогда я еще жил на раздолбанной ферме в восточном Вашингтоне. Он рыскал вокруг и совал нос не в свои дела. Я бы условно назвал его Человек-с-Фонариком. Конечно, я знал, кто он такой и зачем пожаловал, задолго до того, как он явился – со своей шляпой в одной руке и фальшивками в другой.

Он представился государственным оценщиком недвижимости; здоровенный и с виду вполне добродушный детина. Он и впрямь был массивен – толстые грубые пальцы сжимали подтверждающие документы; пальцы, изуродованные годами армейской службы. Свою грузную тушу он облачил в мешковатый твидовый пиджак и невыносимого покроя брюки. Наряд делал его похожим на одного из тех мужиков, что таскаются по пляжам, опустив поверх глаз козырек от солнца, с металлоискателем в лапище. Под седеющей бородой этого типа сияла широкая улыбка. Улыбка эта пугала людей, и именно для этого он пользовался ею чаще всего. И еще он говорил медленно, тяжелым, гулким голосом, словно из чугунной бочки, – чтобы наводить еще больше страху. От него пахло одеколоном «3-в-1» и машинным маслом.

Я мог бы шепнуть ему, что одеколон – родом из шикарного изумрудного флакона; жена подарила его ему на день рождения, и флакон этот лежит сейчас в его дорожной сумке, и он прыскается им, будучи в разъездах, когда слишком спешит или банально с похмелья не в силах принять душ. А предпочитает он скотч, мой дюжий гость. Я мог бы упомянуть и все остальные примечательные предметы в той лакированной кожаной сумке – моток изоленты, кастет, вольтметр, полицейские наручники, диктофон, фотоаппарат, одноразовые латексные перчатки, отмычки, резак для ковров, фонарик, пустой пузырек из-под аспирина, зубную пасту, начатую упаковку антацида, геморроидальные свечи и потертую карту Вашингтона. Сумка лежала далеко, на переднем сиденье его арендованного седана, предусмотрительно припаркованного на извилистой грунтовой подъездной дорожке под раскидистой акацией. Он благоразумно решил сперва исследовать местность, а потом уже стучать в дверь. Запах масла густо исходил от смазанного, содержащегося в безупречной ухоженности револьвера тридцать восьмого калибра, припрятанного в левом кармане пиджака. Из этого пистолета не стреляли три с половиной года. Обычно на работе этот человек оружие не носил, но в моем случае решил подстраховаться. Ему пришло в голову, что я могу быть опасен.

Я мог бы рассказать ему все это – и подтвердить, что он прав в своих догадках, – но мне не хотелось. К тому же, несмотря на его габариты, выглядел он довольно шустрым, а я устал. Зима делает меня ленивым. Вгоняет в спячку.

Но…

Тук-тук! По облупившейся раме сетчатой двери. Он ударил не то чтобы с силой, но с несколько большим рвением, чем того требовал случай. В общем-то, излишнее рвение было свойственно всем его поступкам. Он усердствовал, ведя деликатные расследования; наезжая на несговорчивых свидетелей; заказывая креветки в ресторане «Ла Стейкхаус». Он был как буйвол, врезающийся лбом в самую гущу событий, захватывающий контроль и одним своим присутствием подавляющий всех и вся.

Я заставил его ждать дольше необходимого – ровно настолько, насколько его стук в дверь был призван задать тон и настроение, – но не слишком долго, потому что порой предвкушение перевешивает во мне тягу к изощренности. Я был стар, посему двигался медленно и обдуманно. Это ужасно печалило меня; я боялся, что он даже не уловит суть моей маленькой шутки.

Но…

Я подошел к двери, щурясь на ярком свету, разглядывая его сквозь сетку. Разумеется, я позволил подобающей дрожи просочиться в голос, когда осведомился о цели визита. Тут-то детина улыбнулся и прогудел целую тираду, состоящую из отборной лжи, про оценку земли и прочую ерунду. Я его не особо-то слушал, поглощенный наблюдением за его ртом, руками и тем, как странно вздымалась и опускалась его бочкообразная грудь под мятым костюмом.

Он назвал имя, что-то незамысловатое, этакое имя картотечного служащего или вроде того. Но на его удостоверении частного детектива штата Вашингтон значилось черным по белому: Мерфи Коннелл. Он был детективом одиннадцать лет; работает на себя, женат, двое детей – сын играет в футбол в Университете Вашингтона, дочь перевелась на Род-Айленд изучать графический дизайн. Хозяин ротвейлера по кличке Хеллер. Удостоверение частного детектива лежало в бумажнике, занимавшем внутренний карман скверного пиджака; бумажник был втиснут под древнюю пачку «Пэлл-Мэлл». К курению детина пристрастился еще во время службы на Филиппинах, но теперь тянулся к сигаретам редко. Держал их при себе, впрочем – стоило уехать из дома без пачки, как тяга набрасывалась на него с утроенной силой, верная, как докучливая псина. Он был не склонен к самоанализу, этот детина, однако его забавляла горькая мысль о том, что, хоть он и победил зависимость, ее мстительный призрак все равно его преследует.

Да, я вспомнил его звонок сегодня утром. Разумеется, он может побродить по участку, оценить все для дяди Сэма. Я пригласил его зайти, отдохнуть с дороги, пока я заварю чай – или, может, он не прочь пропустить стакан джина? Нет, пусть будет чай; чай – это чудесно. Чудесно? Меня позабавило, что такое слово могло сойти с его языка – все равно что из грузовика со щебнем высыпались бы зайчата и бабочки. Я заварил чай своими руками – узловатыми, как мертвое земляничное дерево, – решительно никуда не торопясь. Мистер Коннелл двигался тихо, но это не имело значения, ибо от моих ушей ничто не укроется. Я слушал, как он перебирает бумаги на журнальном столике – ничего важного там нет, мой большой друг, – и как он методично пролистывает книги и запыленный номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» на прогнувшейся полке (починить ее все никак не доходили руки). Его глаза были ужасно быстрыми, хотя и не в смысле, в котором обычно понимают это слово, – быстрыми, как прямая линия, безо всяких лишних движений, без колебаний, дотошными и методичными. Один внимательный взгляд – и готово.

Через несколько минут я вернулся с парой дымящихся кружек чая. Он уже бегло осмотрел сумрачную гостиную и теперь размышлял, как бы отвлечь меня, чтобы залезть наверх – или в подвал. Я знал, что нельзя поддаваться слишком легко – он все-таки был подозрительным типом, и если его чутье сработает слишком рано… Что ж, это лишило бы меня возможности насладиться нашим временем вместе. Рождество тогда было, да; Рождество – или некое его подобие, что богато на песенки, звездочки и детскую радость. Но суть не в самом Рождестве, не так ли? Трепетное предвкушение… неизвестность и тщетные догадки о содержимом пестрых коробок… вот где таится первейший и, осмелюсь сказать, истинный дух Рождества. Ибо сдирать обертку с подарков – отдельное удовольствие.

Но…

Мистер Коннелл уселся в огромное продавленное кресло с торчащими из сиденья пружинами. Это было единственное кресло в комнате, способное удержать его вес, – но даже оно горестно скрипнуло, принимая его тушу. Замечу, что толковыми способностями лицедея детектив был обделен. Даже когда я усадил его и подал чай, его ястребиные глаза напропалую рыскали по комнате, выискивая что-то в сумраке, в таинственных углах. Его сбивала с толку здешняя липкая, нездоровая атмосфера – и неудивительно. Здесь было слегка жутковато: то скрипнет балка, то низко застонет фундамент, оседая, то светотень взыграет, покрывая все изменчивым узором. Я бы на его месте определенно нервничал; в конце концов, он расследовал убийства. Прошу прощения, убийства – слово, чересчур «заряженное» на сенсацию. Телевидение вконец испортит мое и без того весьма хлипкое чувство меры, если мир провертится еще пару оборотов. Исчезновения – вот как лучше сказать. Тридцать случаев. Тридцать – то есть о стольких детектив Коннелл хотя бы знал. Их было, конечно, больше – намного больше, – но это уже отклонение от темы.

Мы смотрели друг на друга какое-то время. Я – причмокивая беззубыми деснами и дуя на чай – чертовски горяч, как и всегда! Он – делая вид, что пьет, но на самом деле даже не пригубляя: а вдруг я и есть тот безумный маньяк, которого он ищет? Вдруг я ему подсыпал яду. Мысль здравая, хотя я ничего подобного и не делал. Раз он притворялся, что принимает мое гостеприимство, я делал вид, что изучаю его поддельные документы, причмокивал и шарил в поисках мощных очков – от ношения их на постоянной основе я бы непременно ослеп, – и бормотал односложные междометия, изображая некое замешательство. Наконец, я согласился с тем, что его бумаги, скорее всего, подлинные. Всего один быстрый звонок в Комитет по управлению земельными ресурсами – и разоблаченный пройдоха сбежал бы. Но я проигнорировал такую возможность.

Мистер Коннелл определенно был плохим актером. Все его попытки вести светскую беседу проваливались с треском – он будто не мог решить, как ко мне подступиться. Сам же я притворился тугоухим – жестоко, не спорю, но хотя бы забавно. Минут через десять такого «общения» логика призвала мистера Коннелла практически отбросить возможность моей причастности к пропажам людей. Оно и неудивительно – он ведь полагался на интуицию; периферийную логику, как выражалась его жена. И эта логика на мне сломалась. Я был наполовину слеп, хил, бледен, напоминал что-то вроде морской звезды, выброшенной на берег. Назвать меня «отжившим свое» было бы даже не грубо. В общем, я разочаровал детектива. Но комната, дом, хрупкая складка равнины за окном, помеченная пятном покосившегося сарая, – все это его тревожило. Беспокоила его и вся эта череда пропавших людей, которых при этом ничто не связывало. Автостопщики, коммивояжеры, несколько полицейских штата, миссионеры, шлюхи – кто только не угодил в список. Оба пола, все возрасты и типажи, и общее у них, в общем-то, одно – все они исчезли неподалеку от моей скромной фермы. Федералы заезжали как-то раз – года за три до визита мистера Коннелла. С ними я не играл в глупые игры. Зима еще не успела сделать меня вялым и слабым. Они уехали ни с чем, ничего не заподозрив.

Однако тот неудобный визит убедил меня, что час близок.

Чай остыл. Год близился к завершению, и послеполуденное солнце светило косо; деревья лишились своего великолепия, кривые ветви отбрасывали гнутые тени. Ветер пощипывал; поля отсырели. Я предупредил детектива, что он испортит ботинки, если пойдет там бродить; он поблагодарил меня и сказал, что будет предельно осторожен. Я наблюдал за его нарочито тяжкой поступью, частью гротескного актерства – он изо всех сил тщился убедить меня в том, что проводит оценку моей недвижимости или же творит тут какую-то другую несуразицу – не помню, о чем он вещал, пока я был погружен в собственные мысли и не слушал; пока я блуждал в потемках.

Кстати, о потемках. Я взглянул на свою тень, распластавшуюся по капоту неизменного «шеви» 59-го года, приткнувшегося между домом и сараем. Совершенно нормальная, если не считать легкого искажения от игры света.

Бóльшая часть того, что я мог бы рассказать, – тайны. Посему я не стану открывать их целиком, во всем блеске. К тому же кое-что скрыто и от меня самого, как ни неприятна эта правда. Да, люди сгинули. Да, я знаю, что произошло. Но, хоть убейте, я не знаю, почему это произошло. Если быть совсем точным, в нескольких случаях я не могу сказать, что видел произошедшее, однако мои догадки не хуже любых других. Был краткий миг, давным-давно, в какой-то смутной доисторической эпохе моего смутного сознания, когда я был настолько обуян гордыней, что воображал, будто в этом движении сквозь существование есть известная доля самоопределения. Чудище ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.[3] Нет никакого ярма – есть только превратная, неосознанная собственная воля. Каким же глупым я был.

Ученые твердят: наш суровый мир придерживается определенных порядков. Первая тварь ест вторую и выделяет то, что требуется третьей для поддержания жизни; третью, в свою очередь ест четвертая, тоже что-то выделяет – и так далее. Но молния не разит с неба случайно. Пучины не волнуются без причины. Просто так не стучат топоры в заповедных рощах, не звонят колокола на церковных башнях. Как сказал один очень известный человек, все случайности не случайны.

Дергай за ниточки – и смотри, как мы пляшем. Я мог бы развить эту тему; я мог бы целый блокнот исписать такими вот жемчужинами мудрости – но лучше оставим все это на потом.

Мистер Коннелл, ссутулившись, брел обратно с поля – уж не могилы ли искал? – и как раз походил на то самое чудище, помянутое мною выше. Он весь раскраснелся; его терзало раздражение пополам с отголосками алкогольной интоксикации. Я спросил, хорошо ли идут дела, и он буркнул что-то невнятное.

Нельзя ли ему осмотреть сарай? Сарай повлияет на общую стоимость участка и все такое… Я улыбнулся, пожал плечами и вызвался показать дорогу. Лучше смотрите под ноги, предупредил я, не хватало еще, чтобы правительственный агент споткнулся о какой-нибудь мусор и подал на меня в суд, ха-ха.

Сказанное мной вновь сыграло на его нервах. Он вспотел. Почему? Года этак два тому назад я бы ответил точно. Детектив был бы у меня на ладони; я читал бы его, как открытую книгу. Но теперь я терял силу. Мы плыли в одной лодке, и периферийная логика была нашим единственным компасом. Мистер Коннелл потел постоянно, но здесь все же наблюдался случай иного порядка. У страха особенный запах – это ведомо любому хищнику. Этот едкий мускус перебивал стойкий одеколон и затхлый душок виски, сочившийся из его пор.

А вот и сарай. Огромный, сумрачный. Внутри – пыль, мрак, провисшие пологи старой шелковистой паутины, мышиная возня. Тяжелые запахи плесени, ржавчины, гнилой соломы бьют по обонянию. Я ковылял с грацией хромой вороны, но мистер Коннелл умудрялся держаться чуть позади. В сарае было холодно, поэтому его левая рука нырнула в карман – и задержалась там. О чем он только думал? Отчасти о том, что я слишком стар для убийцы. А вдруг… вдруг где-то в одном из мест, куда не проник методичный взгляд детектива, сидит, затаившись, сообщник? Мыслями Коннелл вернулся к дому – ко второму этажу, подвалу. Нет и нет. А вдруг он не все про меня раскопал, вдруг у меня есть живые родственники? Не самый подходящий момент, чтобы обнаружить такую ошибку!

Мистер Коннелл мыслил как животное – оленю не нужны лишние доказательства от навостренных ушей, влажных глаз и трепещущих ноздрей, чтобы оправдать беспокойство того, за кем часто охотятся. Животные понимают: жизнь – это смерть. Это не осознаваемый факт, а закон, впечатанный в каждую клетку. Мистер Коннелл мыслил как зверь – но, к несчастью, был пойман в электрохимический невод сознания, где любопытство ведет к соблазну, соблазн – к страху, а страх считается импульсом, который надо обуздать. Он вошел в сарай вопреки глухим предостережениям своего рептильного мозга. Любопытство само по себе никогда не убивало кошку – а вот человека…

Его неутомимые глаза быстро привыкли к темноте и остановились на чем-то, укрытом отрезом брезента цвета морской волны. Покров этот посерел от долгого пребывания здесь, в переувлажненном сумраке. Вещь под покровом была огромной – она вздымалась поверх отверстой пасти сеновала, почти касаясь вековой центральной балки, безмолвная в своей загадочности, но огромная и скованная той тяжелой силой, что притягивает прах к праху земному. Сердце мистера Коннелла забилось чаще, подстегнутое капелькой первобытной оторопи. Будучи человеком немногословным и прямолинейным, он спросил: что там, под этим брезентом?

Я обнажил десны; схватил узловатой рукой угол покрова. Одно движение – и загадочная завеса разойдется, являя мой портрет божества; изваяние, воплощающее форму Бога, величественную и несравненную. О, признаю, это было всего лишь бледное подобие Неназываемого; но осязаемое искусство в принципе несовершенно. Искусство – плод всех наших примитивных устремлений; овеществленный кем-то сигнал антенн, безотчетно реагирующих на контуры Первоначала, испытывающих изменчивую связь, что соединяет всех нас, и тоскующих по загадке эволюции. Искусство – попытка уразуметь смысл того, к чему приведут все эти перемены и преображения. Но, мог бы здесь добавить я, истинное искусство – это то, что элита и завистливые коллекционеры предпочитают держать в своих уединенных хранилищах за семью замками; скрытое от глаз толпы дикарей, ожидающее, чтобы им поделились с немногими избранными.

Брезентовый кокон, шелестя, сполз с Лика Творения. Я назвал покров коконом, чтобы подчеркнуть – вот она, линька гения, цветение моих сокровенных глубин. По полу вилась тень – моя; но для нее я – то же, что эфемерная бабочка для весомой куколки, породившей ее. И все же мне хотелось увидеть, чем это кончится!

Мистер Коннелл уставился на творение, рожденное из той тоски по истине, что льнет к корневищам моего разума. Он пошатнулся, словно застыв на краю пропасти. Перед ним предстали дрожащие очертания, неподвластные словам – может, лишь намекам, чувствам? – вытянутые, распростертые под немыслимыми углами: некая угловатая масса размытого и концентрированного субстрата, тусклая глина, добытая из древней, вековечной впадины, где дрябнут земные жилы и низвергаются гибельные воды. Изгибы скульптуры походили на застывшее в камне молочно-призрачное сияние звезд, помещенное в тайное святилище для поклонения; разбухшую плоть, вырванную из искаженной реальности по ту сторону кривого зеркала. Вглядеться пристально в этого идола значило почувствовать, как серое вещество содрогается в черепной коробке – и отвергает то, чем плотские чувства норовят накормить его.

Я не могу объяснить мое творение лучше – да и не должен художник защищать свою работу или разжевывать ее так, чтобы понял всякий встречный и поперечный с его грубой натурой. К тому же, я был не в себе, когда лепил это нечто из клейстера бессознательного императива. Словно ночной цветок, я цвел – и пределы человеческого восприятия сужались и связывались в жидкостях безымянных и нечистых. Воспоминания есть, но их ясность – это ясность любви к утробе, теплу и дрейфу в беспросветности; это фрагментарное счастье, быстро поглощаемое сутолокой бурлящего мира и забываемое.

Мистер Коннелл не высказался о моей работе прямо; да и о чем говорить? Он издал некий неясный горловой звук, тиская в кармане хладный металл – свое старое католическое распятие, – и с тем уповая на защиту от надвигающегося присутствия Зла. Заметьте, я сейчас отнюдь не позволяю себе насмехаться над существованием Зла. Это слово – простое имя для сложной идеи, идеи, далеко превосходящей скудную оснастку разумной жизни. Тут не до смеха. Что до моего детектива, мне хочется запомнить его таким – застывшим в гримасе агонии от мудрости, обретенной слишком поздно. Представьте это мгновение, когда бедное насекомое падает в кувшинчик непентеса; когда охотник из ледникового периода осознает, что заточен в ледяном лоне глетчера. Для мистера Коннелла все было кончено.

Я протянул руку, чтобы коснуться его сурового лица…

Картинка перед моими глазами дрогнула, замерцала так быстро, что я не мог разобрать точных подробностей того, что случилось с крупнотелым детективом. Достаточно сказать, что учиненное над ним было… непостижимо. И, полагаю, многие добавили бы, что участь его была ужасна. Не то чтобы я мог согласиться с их моральной оценкой. Я переживал муки цветения – это обычно сказывается на моих рассуждениях. Испытание изнурило меня; вот он, очередной знак.

Мистер Коннелл исчез, как и все те, кто был до него, но он оказался последним. После этого я покинул ферму и подался на север. Зима укутала мир. Пришло время летним тварям спать.

Я упоминаю этот случай лишь потому, что каждый раз происходит одно и то же, в том или ином варианте. Приходят поселяне с видами и факелами – и находят замок пустым: враг ускользнул назад в тени. Отполз в великий кокон для сна и обновления.

Во сне я плыву, как плавал когда-то, когда океаны были теплыми и пустыми. Вот он, я, парю внутри огромной мембраны, не обремененный и не испорченный связностью дум, ведомый лишь импульсами к движению, питанию и совокуплению. Эти воспоминания уже очень смутны – легко принять их за выдумки одиночки или бредящего. А потом я просто вспоминаю, что именно эти три слабости – движение, питание, совокупление – насквозь человеческие. Интересно, что я всегда возвращаюсь к первичному бульону, будь то во сне или наяву. Вся земная жизнь вышла из той кипящей бездны. Древнейшие организмы до сих пор обитают в тех глубинах. Одни прячутся в микробном субстрате, бессознательные, точно медузы; другие блуждают открыто и питаются всеми теми несчастными формами жизни, что попадаются им на пути. Некогда, согласно снам, я был одним из таких вот хищников. Вот только я не уверен, было ли это моей истинной, исконной формой жизни.

Честно говоря, я не размышляю об обстоятельствах своего бытия так часто, как можно было бы предположить. Спасибо моей физиологии, наверное. Бывают промежутки – месяц, год, столетия или дольше, – и я просто есть, не обремененный вопросами цели. Я ищу себе развлечения, упиваюсь комфортом, какой они мне дают. Океан – это просто океан, сигара – это просто сигара. Таково состояние, ведущее к цветению.

Блаженство очень быстротечно; это верно для любого, для всякой твари. За последний миллиард лет океаны пересыхали несколько раз – мертвая вода в глиняной миске. Но жизнь, эта непрошенная гостья, возвращалась всякий раз. Дремлющий мир дрожит, пробуждаясь, и начинает преображаться. Из студня выползают ящеры, бродя по зловонным трясинам – и пожирая друг друга, и умирая, и сменяясь кем-то еще. Раз за разом, раз за разом. И потом – неизбежный итог: небоскребы, атомные подлодки, орбитальные спутники и бродящие по планете, оплодотворяющие ее Homo sapiens. Бог проводит Рукой по Творению, оно меняет форму и процветает. Круговерть; воистину круговерть, и не из приятных, если ты проклят мозгом и жаждой знать, что тебе сулит космический сумрак.