Иван Лебедев После Гаранта

© Иван Лебедев, 2026

ISBN 978-5-0070-9864-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иван Лебедев

После Гаранта

Философия дезориентации

Никогда прежде человек не располагал таким изобилием средств. И так редко имел ясный ответ, ради чего они. Богатство средств при нищете целей. Вот формула, которая объясняет странный союз изобилия с тоской, ставший фоновым тоном благополучных обществ. Из нашей общей жизни тихо, без даты и без единого выстрела, ушло то, что раньше держало её вместе. Ушедшее автор называет Гарантом: высшую инстанцию, что ручалась за смысл. Бог, Разум, Прогресс, Рынок занимали это место по очереди. Теперь оно пустует, и пустота быстро зарастает подделками, которые ведут себя как подлинник. Книга идёт за этим опустошением по всем этажам жизни, от того, что мы покупаем, до того, как мы судим друг друга. В конце она не утешает и не пугает. Она задаёт один трудный вопрос: держит ли ориентир, который не обещает быть вечным?

© Иван Лебедев, 2026

Пролог

Состояние без даты

Есть состояния, у которых нет даты. Их не приурочишь к падению стены или к принятию закона: они не случаются в один час, а натекают, просачиваются в толщу обихода так медленно, что современник замечает лишь осадок этой перемены, тот будний день, когда привычные слова о должном и справедливом вдруг перестают за что-либо держаться и повисают в воздухе, как повисает фраза на языке, из которого ушли последние носители. Состояние, которому посвящён этот труд, из их числа. Я не могу позволить себе утверждать, что оно наступило или не наступило; вернее будет сказать, что оно проступило. Замечу попутно, что и память наша устроена по числам: она цепко держит даты и почти не хранит промежутков между ними, так что целое десятилетие, в котором не случилось ничего, чему нашлось бы имя, оседает в ней одним смутным ощущением, и человек, добросовестно перебирая прожитое, находит у себя годы, о которых нечего сказать, кроме того, что они были. Порок ли это памяти или её защита, я здесь не решаю.

О таких состояниях трудно говорить, и трудность тут не риторическая, а предметная. То, что не имеет даты, не имеет и события, к которому крепилось бы объяснение; а мысль, вышколенная на причинах и следствиях, теряется там, где нет ни отчётливого «до», ни отчётливого «после», где есть только сгущение, в каждой отдельной точке ничтожное и очевидное лишь на дистанции в поколение. Историк, привыкший датировать, бессилен здесь так же, как биограф, взявшийся назвать день, когда человек перестал быть молодым. Такого дня нет. Перемена совершилась во все дни понемногу, и это разом делает её и бесспорной, и неуловимой.

Я начинаю с этой оговорки не для красоты зачина, а из нужды, так как она задаёт трудность всего разбора: диагностировать придётся то, чего никто не объявлял, чему не было ни манифеста, ни указа, ни даже внятного сопротивления, то, что вошло в жизнь целых обществ без единого выстрела и оттого не оставило по себе памятной даты. Не оставило и виновника, на которого можно ткнуть пальцем. На отсутствии виновника я настаиваю особо: от этого обстоятельства здесь зависит слишком многое, и удерживать его придётся всё время, пока речь идёт о причинах. Соблазн его назначить, будь то технология, чужой умысел или отдельный класс, и есть первая ловушка. Мысль попадает в неё потому, что не выносит безадресности собственной беды. Отчего не выносит? Оттого, что беда без виновника закрывает разом и месть, и исправление, оставляя одно терпение, а терпеть мы не умеем. Сейчас довольно того, что ловушка названа; разбирать её здесь я не стану. Возвращаться к ней придётся ещё не раз.

Мне возразят, что жалоба на утрату меры стара, как сама культура, что каждое поколение хоронит небо своих отцов и всякий стареющий видит в мире порчу, которой на деле нет, а есть лишь его собственная убыль сил. Возражение я принимаю в значительной его части. Доля стариковской жалобы сидит в любом подобном диагнозе, и до конца её оттуда не вычистить, потому что судит всегда живой человек определённых лет; я и сам не свободен от своего возраста и от своей эпохи, и то, что кажется мне порчей мира, вполне может оказаться порчей моего зрения, а проверить это изнутри собственной жизни нечем. Уступаю я это сразу, и тем свободнее держусь того, что остаётся.

Возражение било бы в цель целиком, будь речь о растерянности частной, о той, что искони сопровождала взросление и утрату и проходила вместе с ними, не задевая устоев. Я говорю здесь о другом, и различение придётся провести с некоторой резкостью, чтобы оно не сошло за ту же самую жалобу.

Есть растерянность общая и разлитая, ничья, когда сбивается с пути не отдельный путник, а сама инстанция, по которой сверяли путь; и у неё нет даты не оттого, что её нет вовсе, а оттого, что инстанция не падает в один день. Она отходит, как отходит вода, и берег ещё долго кажется прежним, покуда не обнаружится, что там, где стояла глубина, осталось сухое дно. У этой общей убыли нет числа в календаре. Но есть порог, за которым вечная жалоба стариков на порчу нравов перестаёт быть только жалобой и делается описанием. Как именно отходит эта вода, из ритуала, из символа, из самой ткани повторяемого времени, я покажу в пятой части, где утрата меры предстанет не метафорой, а описанным состоянием эпохи.

Что значит потерять ориентир

Слово «дезориентация» стёрлось от частого употребления до простого синонима растерянности, и его необходимо сперва вернуть к буквальному смыслу, потому что в буквальном смысле и спрятана суть дела. Ориентироваться значит определять своё положение по устойчивому внешнему указателю; в исходном значении слова: по востоку, стороне восходящего солнца, к которой обращали алтари храмов и по которой чертили древние карты. Ориентир не создаёт тот, кто им пользуется. Он должен быть дан заранее и извне, как то, чего я не назначаю сам и на что могу положиться именно потому, что оно не зависит от моих произвола и усмотрения. Компас работает не оттого, что стрелка тверда, а оттого, что есть полюс, к которому она обращена. Уберите полюс, и самая точная стрелка станет бессмысленной вертушкой.

Кант в небольшом позднем сочинении спросил, что, собственно, значит ориентироваться в мышлении, и дал ответ, к которому наш предмет возвращается с новой остротой. В темноте, писал он, я найду дорогу в знакомой комнате, если коснусь хотя бы одного знакомого предмета; но в основании всякой такой ориентировки лежит нечто ещё более простое: способность различать правое и левое, не выводимая ни из какого объективного признака и держащаяся в конце концов на субъективном чувстве самого различия. Когда объективные указатели отказывают, разум, по Канту, ориентируется по внутренней потребности, по одному лишь чувству своей нужды в опоре. Привожу это не затем, чтобы возвести нашу тему к Канту, у которого речь шла о совсем ином, а чтобы обнажить строение ориентации как таковой. Она держится на паре: на внешнем данном полюсе и на внутреннем чувстве направления, и рушится, стоит отнять одно из двух. Наша эпоха отняла первое. Внешнего полюса больше нет, а чувство направления, лишённое того, к чему оно обращалось, не гаснет. Оно начинает бунтовать, ища, за что зацепиться, и хватается за что попало.

Здесь я расхожусь с Кантом, и разойтись обязан, иначе возьму у него анатомию ориентации, а вывод протащу свой, будто он тоже кантовский. Кант допускал, что одного внутреннего чувства своей нужды в опоре разуму довольно: отними внешние указатели, и субъективное чувство направления само выведет мысль к вере в сверхчувственное, к Богу и бессмертию, как к тому, без чего разуму не устоять. Мне это утешение кажется преждевременным. Я думаю, Кант не заметил, на чём стоит его собственная уверенность. За его спиной ещё возвышался целый, не тронутый порчей Гарант просвещённого разума, и внутреннее чувство направляло так уверенно лишь потому, что снаружи ещё держался полюс, к которому это чувство молча обращалось. Убери полюс не в мысленном опыте, а взаправду, на два столетия, по всей толще обихода, и обнаружится, что оставшееся в одиночестве внутреннее чувство никуда не выводит. Оно мечется. Оно хватается за первое встречное и объявляет полюсом то ближнее и случайное, на что успело наткнуться в темноте. Кантова ориентация без полюса не спасает от дезориентации, а как раз и есть её механизм: голод по опоре, которому нечем утолиться, и оттого готовый пожрать что попало. Так что кантову пару я беру целиком, а кантов оптимизм отвергаю, и отвергаю по кантовской же логике, доведённой до конца, которого он сам провести не мог, потому что стоял внутри ещё живого целого.

Отсюда различение, без которого дальше не ступить. Есть частная дезориентация отдельного человека, застигнутого трудным выбором или потерей; она стара, как сам человек, и, как всякая беда, находит в культуре готовые формы утешения. И есть дезориентация другого рода: фоновая, разлитая по целым обществам, ни к какому частному несчастью не привязанная и оттого лишённая и адресата жалобы, и обряда исцеления. Она и составляет предмет этого труда. Компас отдельной души можно выверить по компасу общему. Но что делать, когда размагнитился сам общий полюс, по которому прежде разом выверяли себя все частные компасы? О нём и о его исчезновении пойдёт речь.

Гарант

Тому, что исполняло роль этого общего полюса, я дам особое имя, потому что ни одно из ходовых слов не годится. Назвать его Богом значило бы сузить дело до одной конфессии. Назвать государством, идеологией или культурой значило бы свести надличное к одному из его исторических обличий и упустить то общее, что стоит за всеми ними. Я буду называть эту инстанцию Гарантом. Гарант не предмет веры и не орган власти, а сама надличная смысловая сила, которая давала человеку ответ на вопросы, неподъёмные в одиночку: откуда он идёт, куда движется мир, стоит ли терпеть тяготу настоящего ради ещё не наступившего. Гарант ручался, что порядок вещей не случаен, что страдание имеет цену и место в целом, что над разноголосицей частных мнений стоит инстанция, чей приговор окончателен. К нему обращались, когда своих сил не хватало; его молчаливое присутствие и делало ценности обязательством, а не предпочтением.

Я выбираю слово «гарант» с расчётом на его юридический привкус, и привкус этот не случаен. Гарант это тот, кто ручается, кто стоит за обязательством третьей стороны и делает его надёжным. Вексель, за которым стоит гарант, ходит как деньги; тот же вексель без гаранта есть бумага. Так и ценность, за которой стояла надличная инстанция, имела хождение и обязывающую силу; та же ценность без поручителя сохраняет прежний вид, но больше не обеспечивается и рано или поздно обнаруживает свою необеспеченность на первом же серьёзном предъявлении. Психоанализ назвал сходную инстанцию большим Другим, тем воображаемым местом, откуда исходит закон и ручается смысл речи; к этому родству я ещё вернусь, а пока замечу одно: Гарант не обязан существовать, чтобы действовать. Он действует, пока в него верят не отдельные люди, а сам строй общей жизни, пока он вписан в институты, обряды, речь, распорядок дня. Сила его была силой не довода, а уклада, на котором держится обиход.

Задержусь на самом этом переносе, потому что он не украшение речи, а рабочий инструмент мысли, и стоит отдать себе отчёт в том, как он работает. Когда я беру слово из вексельного, поручительского обихода и прилагаю его к тому, что ручается за смысл целой жизни, я не просто украшаю отвлечённое наглядным. Жиль Фоконье и Марк Тёрнер описали этот приём как концептуальную интеграцию, сборку нового смыслового пространства из двух разных: из области денежного поручительства и из области последних человеческих упований я свожу третье, в котором есть черты обоих и нет тождества ни с одним, и в этом сплаве только и рождается понятие, какого не давала порознь ни та область, ни другая. Гарант в моём смысле есть именно такой сплав, а не заимствование готового значения. Но всякий такой перенос, как показали Джордж Лакофф и Марк Джонсон, не только высвечивает, но и застит: метафора, которою мы что-либо мыслим, выдвигает в нём одни черты и оставляет в тени другие, и делает это незаметно, выдавая частичный высвет за полное лицо вещи. Вексельный образ высвечивает в Гаранте надёжность, обеспеченность, то, что за обязательством стоит некто платёжеспособный; и он же застит иное, скажем, что за метафизическое поручительство никто и не платил звонкой монетой, что аналогия с векселем сама есть ход, который надо ещё оправдать. Я потому и называю свой образ образом, а не сущностью, что помню об этой его двойной работе: он даёт видеть и он же прячет, и мысль, забывшая о втором, становится пленницей собственной удачной метафоры, принимая высвеченный ею край за всё дело целиком.

Гарант являлся истории в разных, враждовавших между собою обличьях. Он обещал спасение бессмертной души; обещал всеобщее просвещение разума, ведущее род людской от тьмы к самостоятельности; обещал бесклассовое братство труда по ту сторону эксплуатации; обещал нескончаемый рост достатка под сенью свободного обмена. Обличья эти ненавидели друг друга и заливали кровью целые континенты, споря за право говорить от лица целого, но в одном сходились молча и потому нерушимо: история имеет смысл, и смысл этот больше, чем сумма проживающих её людей. Различие обличий скрывало тождество функции. Каждое было Гарантом. И падение каждого поодиночке ещё не открывало общей истины; открыло её лишь то, что пали все, и пали так, что самоё место поручителя осталось пустым.

Здесь легко впасть в соблазн, которому поддавались до меня и умы посильнее моего, и соблазн этот стоит назвать по имени, чтобы обойти его с открытыми глазами. Сказать, что просвещённый разум есть переодетый Бог, а бесклассовое братство есть перелицованное Царствие, значит незаметно предъявить обвинение: назвать позднейшее подложным, вторичным, живущим на занятый у старшего капитал и оттого не имеющим своего. В таком уравнивании прячется тяжба, а не наблюдение, ибо доказывать, что нечто есть лишь секуляризованный образ былой святыни, всегда означало отнимать у него собственное право. Я эту тяжбу отклоняю. Тождественна у сменявших друг друга Гарантов не субстанция, переходящая из рук в руки, как переходит наследство, а место, пустующее и требующее, чтобы его заняли. Ханс Блюменберг назвал этот механизм перезанятием места: не одно и то же содержание странствует сквозь века, меняя костюмы, а остаётся открытым один и тот же вопрос, одна и та же позиция в устройстве человеческого самопонимания, и всякая новая эпоха занимает её собственным ответом, ни у кого не взятым взаймы. Функция наследуется, субстанция нет. Оттого разум Просвещения не есть Бог под маской, а есть иной по существу ответ, занявший опустевшее после Бога место поручителя за смысл; и когда я говорю, что каждое из обличий было Гарантом, я разумею именно тождество места и роли, а не тайное единство вещества, разлитого по истории. Различение это — не педантство. От него зависит, вправе ли я вообще говорить о едином Гаранте, не впадая при том в ту самую метафизику подложной вечной сущности, разоблачению которой посвящён весь труд.

Отступление без опровержения

Гарант не был опровергнут. В этом вся тонкость, и её теряют всякий раз, когда изображают дело как победу неверия над верой или разума над суеверием. Опровержение предполагает спор, в котором одна сторона предъявляет доводы сильнее другой и честно выигрывает; тогда у поражения есть дата, есть протокол, есть побеждённый, признающий силу победителя. Ничего подобного не случилось. Гарант не проиграл диспут; он истёрся, как истирается монета, которой слишком долго и слишком многие расплачивались, пока однажды на ладони не осталась гладкая безымянная бляшка, за которую уже ничего не купишь, хотя по привычке ещё суют её в уплату и по привычке ещё берут. Обесценивание шло не через отрицание, а через употребление. И подточили смысл не враги его, а собственные ревнители, слишком часто им клявшиеся и слишком многое им оправдывавшие, покуда высокие слова не залоснились от рук до полной неразличимости.

Философ, давший этому отступлению самое точное имя, назвал его недоверием к большим повествованиям, и я разберу его формулу подробно в первой части: она заслуживает медленного чтения. Здесь мне важно закрепить только итог. Отступление Гаранта не оставило после себя ни свободы, ни отчаяния в чистом виде, тех двух состояний, что философия освобождения сулила как исход, а философия трагедии как расплату. Оно оставило нечто третье, менее эффектное и куда более тягостное: дезориентацию. Прежние ответы уже не убеждают, а нужда в ответах никуда не делась и, наперекор всякой логике освобождения, стала не слабее, а острее. Человек, отпущенный на волю, обнаружил, что воля тяготит его сильнее прежней несвободы: несвобода хотя бы знала, куда ведёт, а воля не знает ничего, кроме того, что прежние дороги закрыты.

Важно, однако, сразу отвести привычный способ понимать это отступление, потому что способ этот подсовывает готовую и ложную картину. Проще всего вообразить дело как вычитание: будто был человек, обременённый иллюзией высшего поручителя, и вот иллюзию сняли, вычли, как вычитают ложное слагаемое, и под нею открылся тот же человек, только наконец трезвый, стоящий на голой правде без прикрас. Чарльз Тейлор назвал такое представление повестью вычитания и показал, в чём его обман. Ушедшая вера не была покрывалом поверх неизменной природы, сдёрнув которое, обнажают то, что было под ним всегда; она была частью самого устройства, каким человек себя переживал, и с её уходом переменилось не освещение, а сама собранность переживающего. Оттого на месте Гаранта осталась не расчищенная площадка трезвости, а новый и небывалый склад опыта, который надо описывать в его собственных чертах, а не как минус к прежней полноте. Секулярное не есть религиозное за вычетом Бога; оно есть иначе устроенное целое, со своими давлениями, со своей особой формой тревоги, неведомой ни одному веку до нашего. Тейлор дал имя и этой форме: перекрёстное давление, в котором современный человек стоит, не веруя вполне и не умея вполне не веровать, открытый разом зову полноты и подозрению, что зов этот пуст. Дезориентация, о которой я говорю, есть потому не пустота оставленного места, а именно это давление с двух сторон, эта необходимость держаться вопреки, без опоры и без права на окончательное неверие, и разбирать её как простую нехватку значило бы не понять в ней главного.

Что делает Гаранта Гарантом

Прежде чем вести разбор дальше, я обязан очертить понятие строже, чем позволял зачин. Понятие, под которое подводится что угодно, не объясняет ничего, и Гарант, оставленный на уровне удачного образа, был бы отмычкой, а не рабочим инструментом. Скажу сперва, чего Гарант не делает. Поведение он не регулирует: этим заняты правила уличного движения, приличия застолья, распорядок учреждения, и ни одно из них не есть Гарант, ибо они лишь согласуют действия, ничего не говоря о том, ради чего вообще стоит действовать. Не даёт он и частной, сменяемой опоры, какую дают семья, ремесленный цех, дружеский круг, верность делу или фирме. Опоры эти бывают прочны, но местны: они держат человека в его углу мира, не притязая ручаться за мир как целое, и, главное, их можно сменить, не выпав из бытия. Гаранта сменить нельзя. Его можно только потерять.

Отсюда и то, что делает Гаранта Гарантом. Первое: он обеспечивает, а не упорядочивает. Он ручается не за то, как нам вести себя друг с другом, а за то, что за нашим «должно» вообще что-то стоит, что порядок вещей не случаен, что страдание имеет цену и место в целом. Второе: надличность. Гарант действует не как чьё-то личное убеждение, а как свойство самого строя общей жизни, вписанное в институты, обряды, речь, распорядок дня, и потому ему не нужно, чтобы в него верил каждый порознь; довольно, чтобы в него верил уклад. Третье: окончательность. К Гаранту обращаются последним, за ним нет вышестоящей инстанции, его приговор не обжалуешь, и как раз эта неотменимость превращает ценность в обязательство, а не в предпочтение. Уберите хоть одно из трёх, и перед вами уже не Гарант, а лишь что-то похожее на него.

Похожего много, и разбор запутается, если не отвести Гаранта от четырёх ближайших двойников. Психоанализ назвал родственную инстанцию большим Другим, и родство тут подлинное, но не тождество. Большой Другой у Лакана есть формальное место в устройстве всякой речи, пустая функция, ручающаяся за то, что у сказанного есть адресат и закон; Гарант же есть историческое наполнение этого места, то определённое содержание (спасение души, всеобщий разум, поступь истории), которым разные эпохи его занимали. Лаканово место остаётся и после того, как Гарант отступил. В том и беда: устройство речи по-прежнему требует поручителя, а поручиться стало некому. Социология знает институциональное доверие, которое Никлас Луман описал как механизм, снижающий непосильную сложность мира до выносимой: я доверяю деньгам, суду, расписанию и оттого могу действовать, не проверяя всякий раз оснований. Но доверие по Луману заменимо; обманувшему банку ищут замену наутро. Гарант же сложности не снижает, он придаёт целому смысл, и заменить его нельзя, как нельзя заменить горизонт. Ближе прочих подходит дюркгеймово коллективное сознание, общий свод представлений и чувств, живущий в группе поверх отдельных голов; но и оно есть носитель, а Гарант есть функция, которую носитель этот может нести, а может и обронить. Общество с крепким коллективным сознанием, но без притязания на последнее слово, спаянное, положим, одной круговой порукой выгоды, осталось бы без Гаранта при всей своей сплочённости. Символический порядок, вся сеть означающих, в которой мы застаём себя родившись, Гаранту тоже не равен: Гарант есть то, что за эту сеть ручается, точка, из которой она держится и не расползается в произвол. Тем же, кто узнаёт мой предмет в иных именах, в лиотаровском метанарративе, в хайдеггеровской онто-теологии, в том трансцендентальном означаемом, которое Деррида вытравлял из всякого письма, отвечу наперёд: и это не двойники, а срезы. Каждое из трёх называет по одной грани той же опустевшей функции, один рассказ, узаконивающий знание, одно сверхсущее, замыкающее лестницу причин, один знак, к которому сходятся все прочие. Гарант же есть сама функция, стянутая в одно, поручительство разом за смысл, меру, истину и долг, и в этом стягивании не заимствование, а то, что я к четырём разборам добавляю от себя.

На этом различении я должен задержаться и поспорить с Лаканом, потому что от исхода спора зависит, стоит вся моя постройка или валится. Топологию места я у него беру и держусь за неё крепко: большой Другой и вправду не человек и не вещь, а пустое место в устройстве речи, откуда исходит закон и куда адресовано всякое слово. Но у Лакана есть тезис, за который цепляются его последователи и который мою книгу обессмысливает, если верен: большого Другого не существует, его никогда и не было, место это пусто изначально и по самой своей природе, а вера в его полноту есть невроз, от которого анализ призван нас излечить. Вот с этим я не соглашусь. Разница между местом, которое пустует всегда, и местом, которое пустовать стало, для меня решает всё. Лакан вынес свою формулу как вневременную истину о человеке вообще. Я думаю, он выдал за вечное строение психики то, что видел вокруг себя в послевоенном Париже: уже отступившего Гаранта, уже опустевшее место. Он описывал не человека как такового, а человека своего часа и принял местную погоду за климат вселенной. Место в устройстве речи и вправду не бывает занято раз навсегда, тут он прав. Но занято или пусто оно в данную эпоху, вот что определяет, живёт человек внутри обеспеченного смысла или бьётся в необеспеченном, и вот что Лакан, растворив историю в структуре, увидеть не смог. Возьмите мой прежний образ векселя. Юрист не скажет, что вексель не обеспечен никогда, оттого что за ним стоит не золото, а всего лишь чужое ручательство. Он скажет иное: этот вексель обеспечен, покуда за него ручаются, и перестаёт быть обеспечен, когда поручитель отозван, хотя бумага цела и подпись на месте. Ручательство и есть действующая фикция, сила без вещественной подкладки. Такой фикцией был Гарант. Лаканову топологию я, стало быть, беру, а лаканову вечность отвергаю: место остаётся, меняется его историческая судьба, и вся моя книга написана об одной перемене этой судьбы, которую строгий лаканист по своим правилам обязан не заметить.