Лара Читай Бархатная ловушка

Глава 12

Глава 12. Чужая постель

Он пришёл среди ночи.

Я не спала — я вообще почти не спала в последние дни. Лежала на краю кровати, прислушиваясь к каждому шороху в квартире, к каждому звуку с улицы. Запасной телефон лежал под подушкой, диктофон — в кармане халата, висящего на спинке стула. Я превратилась в ходячий склад улик.

Виктор вошёл в спальню бесшумно. Я даже не слышала, как открылась дверь — только почувствовала, что воздух изменился. Стал тяжелее. Гуще.

— Не спишь? — его голос в темноте прозвучал неожиданно мягко, даже ласково.

Я замерла, притворяясь, что сплю. Но он не купился. Он всегда знал. Чувствовал кожей, когда я притворяюсь.

Он лёг рядом, придвинулся вплотную. Его рука легла мне на талию, медленно скользнула вверх, под шёлк ночной сорочки. Кожа горела под его пальцами — не от желания, от страха.

—Ты дрожишь, — прошептал он, касаясь губами моего плеча. — Замёрзла?

Я не ответила. Не могла. Горло сдавило спазмом.

Он перевернул меня на спину, навис сверху. В темноте я видела только его глаза — они блестели, как у кота, вышедшего на охоту. И в них не было нежности. Было что-то другое. Голод. Власть. Желание доказать, что я — его. Что я никуда не денусь.

— Ты моя жена, — сказал он, и каждое слово падало на меня тяжёлыми каплями расплавленного свинца. — Моя. Запомни это. Навсегда.

Он целовал меня — жадно, требовательно, не спрашивая разрешения. Его руки сжимали мои запястья, прижимая к подушке. Я чувствовала его вес, его запах, его дыхание, и внутри меня всё кричало. Но снаружи — тишина. Я лежала неподвижно, позволяя ему делать то, что он считал своим правом.

Потому что так было надо. Потому, что, если бы я сопротивлялась, он бы понял. Он бы почуял неладное. А я не имела права вызывать подозрения. Не сейчас. Не тогда, когда до встречи с Марком остались считанные часы.

Я закрыла глаза и ушла внутрь себя. В ту маленькую крепость, которую построила за эти дни. Там, в глубине, было темно и тихо. Там не было его рук, его губ, его тяжелого дыхания. Там была только я. И моя цель. Выжить. Сбежать. Уничтожить.

Он что-то шептал — слова любви? Приказы? Я не слышала. Я считала про себя. Раз, два, три, четыре… Сто двадцать три, сто двадцать четыре… Когда я досчитаю до тысячи, это закончится.

На пятистах сорока двух он кончил и тяжело рухнул рядом. Его дыхание выровнялось, рука всё ещё лежала на моём животе, тяжёлая, влажная, чужая.

—Я люблю тебя, — пробормотал он в полусне. — Ты моя. Всегда будешь моей.

Я не ответила. Я смотрела в потолок и считала дальше. Пятьсот семьдесят, пятьсот семьдесят один…

Когда он заснул, я осторожно высвободилась из-под его руки. Села на кровати, глядя на него. Во сне он выглядел почти безобидным — расслабленное лицо, чуть приоткрытый рот, тёмные ресницы на щеках. Красивый мужчина. Мой муж.

Чудовище в облике человека.

Я бесшумно встала, накинула халат и вышла из спальни. В гостиной было темно, только огни Москвы светили в панорамные окна. Я подошла к стеклу, прижалась лбом к холодной поверхности. Город внизу жил своей жизнью — машины, огни, люди. Свободные люди.

Из кармана халата я достала диктофон. Нажала на кнопку — запись велась всё это время. Весь этот кошмар записан. Каждый его вздох. Каждое моё молчание.

Я нажала «стоп» и убрала диктофон обратно. Потом достала запасной телефон. Сообщение от Марка пришло ещё вечером: «Завтра в 12. Не опаздывай. И будь осторожна».

Завтра. Уже сегодня. Через несколько часов.

Я смотрела на огни города и думала о том, что обратного пути нет. Что после сегодняшней ночи я перестала быть его женой даже формально. Я стала врагом. Оккупантом на вражеской территории. И каждый день здесь — это операция под прикрытием.

В спальне заскрипела кровать. Я замерла. Шаги. Он идёт сюда.

Я быстро сунула телефон обратно в карман, отошла от окна, сделала вид, что наливаю воду из кулера.

— Ты чего не спишь?» — его голос из темноты, сонный, но уже настороженный.

— Пить захотела, — ответила я, оборачиваясь. — Иди спать. Я сейчас приду.

Он стоял в дверях, голый до пояса, щурясь от света, пробивающегося с улицы. Смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул и ушёл обратно.

Я выдохнула. Выпила воды. Подождала ещё пять минут. Потом вернулась в спальню, легла на самый край кровати, спиной к нему.

Он спал. А я смотрела в стену и ждала рассвета.

---

Утро наступило слишком быстро. Виктор встал в семь, как всегда. Душ, бритьё, кофе, галстук. Я изображала спящую, но сквозь ресницы видела, как он ходит по комнате, как смотрит на меня. Один раз он подошёл к кровати, поправил одеяло, укрывая мои плечи. Жест, который когда-то тронул бы меня до слёз. Теперь от него мурашки бежали по коже — ледяные, колючие.

— Я уехал, — сказал он, уже у двери. — Вечером буду поздно. Не скучай.

Щелчок замка. Тишина.

Я вскочила, как ужаленная. Метнулась в душ — смыть с себя запах ночи, его прикосновения, его пот. Стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела, но внутри всё равно оставалось липкое, грязное чувство.

Потом — одежда. Джинсы, свитер, кроссовки. Ничего вызывающего, ничего, что привлекло бы внимание. Волосы собрала в небрежный пучок, минимум макияжа. Я должна быть незаметной. Просто девушка в торговом центре.

Диктофон — в потайной карман джинсов. Запасной телефон — туда же. Основной — в сумку, на видном месте, чтобы если Виктор проверит геолокацию, видел, что я в «Европейском». Паспорт, немного наличных. Всё.

Я вышла из квартиры и только в лифте позволила себе выдохнуть. Свобода. Временная, условная, но свобода.

Охрана на выходе кивнула мне как обычно. Я улыбнулась в ответ, стараясь идти спокойно, не бежать. Такси вызвала через приложение — подальше от дома, чтобы не светить адрес. Села, назвала адрес ТЦ. Водитель оказался болтливым, рассказывал о пробках, о политике, о чём-то ещё. Я кивала, не слушая. Смотрела в окно на серый город, на мокрый снег, на лица прохожих. Нормальные люди. Нормальная жизнь. У меня когда-то тоже была такая.

ТЦ «Европейский» гудел, как растревоженный улей. Люди, музыка, запахи еды из фуд-корта. Я поднялась на эскалаторе на третий этаж, прошла мимо магазинов, стараясь не оглядываться. Кафе называлось «Кофеин» — маленькое, уютное, с видом на атриум.

Он уже сидел за дальним столиком, лицом ко входу, с чашкой кофе. Увидел меня, чуть кивнул. Я подошла, села напротив. Сердце колотилось где-то в горле.

— Привет, — сказал Марк тихо. — Ты как?

Вместо ответа я достала диктофон, положила на стол. Нажала «воспроизвести». Ночная запись полилась из динамиков — тихо, но отчётливо. Его голос. Моё молчание. Звуки, которые не оставляли сомнений в том, что происходило.

Марк слушал, и его лицо каменело с каждой секундой. Скулы заострились, челюсть сжалась. Когда запись закончилась, он долго молчал, глядя куда-то в сторону.

— Он тебя насилует, — сказал он наконец. Голос глухой, как из бункера. — Каждую ночь?

— Не каждую. Но достаточно. Это его способ напоминать, кто я такая. Его вещь.

Марк провёл рукой по лицу. Я видела, как ему трудно сдерживаться. Как ему хочется встать и пойти… куда? В нашу квартиру? Убить его?

— У меня есть ещё кое-что, — сказала я, доставая из сумки папку с документами. — Я нашла в его сейфе. Комбинацию подглядела, когда он набирал. Там договоры, расписки, переписка. Этого достаточно, чтобы возбудить дело?

Марк пролистал документы, его глаза бегали по строчкам, выхватывая главное. Потом он поднял на меня взгляд, и в нём впервые за всё время я увидела не просто сочувствие, а уважение.

— Ты молодец, Алина. Серьёзно. Это очень серьёзные бумаги. Здесь и мошенничество в особо крупном, и подделка документов, и угроза убийством. Если это передать куда надо…

— Куда? В полицию? Ты же говорил, у него везде связи.

— Не в полицию. В Следственный комитет. И не напрямую — через людей, которым можно доверять. У меня есть знакомый адвокат, он специализируется на таких делах. Берётся только за железобетонные случаи. Я думаю, это железобетон.

Надежда вспыхнула в груди, маленькая, трепетная, но такая живая.

— Что я должна делать?

— Пока — продолжать. Собирать информацию. Записывать разговоры. Копировать документы. И держаться. Как можно дольше держаться. Чем больше улик, тем крепче дело. И тем сложнее ему будет отмазаться.

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от страха — от облегчения. Кто-то взял на себя часть груза. Кто-то знает, что делать.

— Марк… а Ксения? Она знает, что ты здесь? Что ты делаешь это для неё?

Он посмотрел в окно, на серое небо за стеклом.

— Я ей не говорю. Она в таком состоянии… не надо её дёргать. Но когда всё закончится, когда его посадят, тогда… тогда, может быть, она сможет вернуться. Начать жить заново.

Я представила эту женщину, которую никогда не видела. Сломанную, уничтоженную, запертую в клинике. И рядом — брата, который вместо своей жизни воюет за её справедливость.

— Ты хороший брат, — сказала я тихо. — Она счастливица, что ты у неё есть.

Марк усмехнулся, но в глазах мелькнула боль.

— Если бы я был хорошим, я бы защитил её раньше. Не допустил бы всего этого.

— Ты не мог знать. Ты же не был рядом.

— Был. Я был в Москве. Просто… думал, она взрослая девочка, разберётся. А она влюбилась в монстра. Как и ты.

Последние слова повисли в воздухе между нами. Как и ты. Да. Я влюбилась в монстра. И теперь плачу за это каждой клеткой своего тела.

— Марк, — я накрыла его руку своей, не думая, что делаю. — Ты не виноват. Слышишь? Ты не виноват.

Он посмотрел на наши руки. Потом медленно поднял глаза на меня. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Горячее. Опасное.

—Алина… — начал он, но не закончил.

Потому что в этот момент в кафе вошли двое. Высокие, крепкие, в чёрных куртках. Они остановились у входа и медленно обвели взглядом зал. Искали кого-то.

Я отдёрнула руку, спрятала папку в сумку. Марк напрягся, его тело подобралось, как у хищника перед прыжком.

— Спокойно, — сказал он одними губами. — Не смотри на них. Пей кофе.

Я взяла чашку, хотя руки дрожали так, что кофе плескался через край. Краем глаза видела, как двое двинулись между столиками. Медленно. Внимательно. Они прошли мимо нас, почти вплотную. Я затаила дыхание.

Но они прошли дальше, к стойке, заказали кофе и сели у окна. Просто посетители. Просто случайность.

Или нет?

— Мне пора, — сказал Марк, вставая. — Мы и так здесь слишком долго. Документы оставь у себя, но будь осторожна. Если что-то случится, звони по запасному. Круглосуточно. Я всегда на связи.

Он быстро вышел, даже не попрощавшись. Я осталась сидеть, допивая остывший кофе, глядя на тех двоих у окна. Они о чём-то говорили, смеялись. Обычные мужики. Наверное.

Я подождала ещё десять минут, потом тоже вышла. Бродила по ТЦ, купила маме шарф — для легенды. Потом спустилась на парковку, вызвала такси.

Всю дорогу до дома я смотрела в окно и думала о Марке. О его глазах, когда он смотрел на меня. О том, что я почувствовала, когда наши руки соприкоснулись. Это было неправильно. Опасно. И в то же время — так живо, так по-настоящему, что на фоне мёртвого холода моей жизни это казалось глотком кислорода.

Но я не имела права. Не сейчас. Не тогда, когда я замужем за чудовищем. Не тогда, когда я — оружие в войне против него. Не тогда, когда Марк — брат Ксении, а не просто мужчина, от которого у меня подкашиваются ноги.

Я приехала домой, разделась, спрятала улики. Потом долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя этот день. И ночь. И всё, что было до.

Из душа я вышла другим человеком. Я больше не была его женой. Я больше не была жертвой. Я была солдатом. И у меня была миссия.

Вечером пришёл Виктор. Уставший, но довольный. Принёс цветы. Поцеловал в щёку.

— Скучала?

— Конечно, — соврала я, принимая цветы.

— Что делала?

— В ТЦ ездила, маме подарок купила. Вот, посмотри.

Я показала шарф. Он одобрил. Потом мы ужинали, говорили о пустяках, смотрели телевизор. И я улыбалась, кивала, играла свою роль.

А в кармане халата, висящего в ванной, лежал диктофон с записью нашего сегодняшнего разговора с Марком. И запасной телефон с его номером. И маленькая надежда, что когда-нибудь это всё закончится.

Ночью, когда он заснул, я долго лежала с открытыми глазами. Потом осторожно коснулась его лица. Спящий, он не был страшен. Он был просто человеком. Тем, кого я когда-то любила.

— Прости, — прошептала я в темноту. — Но ты сам выбрал этот путь.

Я отвернулась и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новая битва. Новая ложь.

И так будет до тех пор, пока однажды я не скажу правду. Всю. До конца. И не важно, какой будет цена.

Глава 13

Глава 13: Семейный ужин

Суббота наступила слишком быстро.

Я надеялась, что Виктор забудет про обещанный визит к родителям. Что у него появится срочная работа, аврал в автосервисе, важная встреча — что угодно. Но он не забыл. В пятницу вечером, лёжа в постели и листая что-то в телефоне, он бросил как бы между прочим:

— Завтра в семь. Не подведи. Мама очень хочет познакомиться с тобой поближе. И пожалуйста, будь... естественной.

Естественной. Интересно, что он вкладывает в это слово? Не той, кто прячет диктофон в кармане? Не той, кто тайком встречается с братом его бывшей? Не той, кто мечтает сбежать из его золотой клетки?

Я кивнула, уткнувшись в подушку, чтобы он не видел моего лица.

—Конечно, Витя. Я постараюсь.

Утром он уехал по делам, оставив меня наедине с подготовкой к «семейному ужину». Я перемерила полгардероба, пытаясь понять, что значит «естественная» в его понимании. Слишком скромно — заподозрят, что я пытаюсь казаться не тем, кто я есть. Слишком нарядно — сочтут выскочкой, охотницей за деньгами. В итоге остановилась на тёмно-синем платье-футляре, закрытом, но элегантном. Волосы убрала в низкий пучок. Минимум украшений — только обручальное кольцо.

За час до выхода я спрятала диктофон в потайной карман платья — маленький, плоский, почти незаметный. Если повезёт, сегодня я узнаю что-то важное. Родители Виктора наверняка будут обсуждать дела. А дела, как я уже поняла, у них те ещё.

Виктор заехал за мной без пятнадцати семь. Окинул взглядом, одобрительно кивнул.

— Отлично. Маме понравится. Только... улыбайся чаще. Она любит весёлых девушек.

Я улыбнулась — ровно настолько, чтобы показать зубы, но не слишком широко. Он, кажется, остался доволен.

Дом его родителей находился в элитном посёлке на Рублёвке. Охрана на въезде, длинная аллея, трёхэтажный особняк из красного кирпича с колоннами. На фоне заснеженного сада он выглядел как иллюстрация к «Американской трагедии» — роскошно и зловеще одновременно.

— Не дрейфь, — сказал Виктор, паркуясь. — Они люди простые. Ну, относительно.

Я не поверила ни одному слову.

Дверь открыла женщина в строгом костюме — не прислуга, судя по манере держаться. Секретарь? Помощница? Она проводила нас в гостиную, где уже горел камин, накрыт стол и ждали хозяева.

Отец Виктора, Игнатий Петрович, оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с тяжёлым взглядом и руками, покрытыми татуировками, которые не скрывал даже дорогой пиджак. Бывший уголовник? Или просто «деловой» человек девяностых? Я вспомнила Бориса на яхте и его слова о «семье». Кажется, пазл начинал складываться.

Мать, Елена Станиславовна, была полной противоположностью — худощавая, холёная, с идеальным макияжем и холодной улыбкой, которая не касалась глаз. Она окинула меня быстрым, профессиональным взглядом, оценивая каждую деталь: платье, причёску, обувь, кольцо.

— Алина, наконец-то, — сказала она голосом, в котором не было ни капли тепла. — Мы так много слышали о тебе. Проходи, садись.

Я села на краешек дивана, чувствуя себя экспонатом в музее. Виктор опустился рядом, положил руку мне на колено — собственнический жест, который должен был показать родителям: это моё, не трогать.

Игнатий Петрович налил себе виски, не предлагая никому другому. Смотрел на меня в упор, изучающе.

— Студентка, значит? Архитектор?

— Учусь на архитектора, да. Пятый курс.

— Дело хорошее. — Он отхлебнул виски. — Только вот наши жёны обычно не работают. Елене, вон, никогда не приходилось. И ничего, живёт.

Елена Станиславовна улыбнулась той же холодной улыбкой.

— Я занимаюсь домом, благотворительностью, светскими мероприятиями. Этого вполне достаточно для женщины.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Но сдержалась. Улыбнулась.

— У каждого свой путь. Я пока хочу доучиться. Виктор меня поддерживает.

Виктор дёрнулся — ложь была слишком очевидной. Но он промолчал. Только сжал моё колено чуть сильнее, предупреждая: не наглей.

Разговор перетёк в безопасное русло — погода, пробки, последние новости. Я кивала, улыбалась, изображала интерес. А сама слушала. Каждое слово, каждый намёк, каждую паузу.

Игнатий Петрович упомянул какого-то «Серёгу», который «решил все вопросы с таможней». Елена Станиславовна посетовала, что «девочка из хорошей семьи» могла бы быть и познатнее. Виктор рассказывал о планах расширения, о новом филиале в Подмосковье, о «партнёрах, которым можно доверять».

Диктофон в кармане работал. Каждое слово ложилось на плёнку. Каждое — улика.

Подали ужин — идеально приготовленное мясо, дорогое вино, изысканные десерты. Я почти не ела — кусок в горло не лез. Вместо этого пила воду и улыбалась.

Ближе к концу вечера Елена Станиславовна вдруг сказала, обращаясь ко мне:

— Алина, дорогая, помоги мне на кухне. Десерт нужно подать, а прислуга уже ушла.

Я встала, чувствуя спиной взгляд Виктора — настороженный, предупреждающий. Пошла за ней.

На кухне, огромной, стерильно чистой, она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её лицо изменилось — маска светской львицы сползла, открывая что-то другое. Усталое. Почти человеческое.

— Ты знаешь про Ксению? — спросила она в лоб.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Не притворяйся. Я видела, как ты дёрнулась, когда Виктор упомянул её на Мальдивах. Он мне рассказывал. Ты нашла сообщение в телефоне, да?

Я молчала, не зная, что говорить. Лгать? Признаваться?

— Не бойся, — Елена Станиславовна вздохнула и оперлась на кухонный остров. — Я не враг тебе. Наверное. Ксения была... другой. Мы все её любили. А потом случилось то, что случилось.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

Она п осмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Он тебе не рассказывал? Конечно, не рассказывал. Он вообще мало что рассказывает. Но ты должна знать, с кем связалась. Ксения была его партнёром. И любовницей. Три года. А потом она захотела большего. Долю в бизнесе, официальный статус. И Виктор... испугался. Или разозлился. Не знаю. Но то, что он сделал... это было жестоко. Даже по нашим меркам.

Я слушала, и внутри всё холодело. Она говорила это спокойно, как о чём-то обыденном. О разрушенной жизни как о неприятном инциденте.

— Вы знаете, что с ней сейчас? — спросила я тихо.

Елена Станиславовна пожала плечами.

—Говорят, в Европе. Лечится. Нервы, депрессия. В общем, ничего удивительного. Такие, как мы, редко выходят сухими из воды. Всегда кто-то платит.

Я смотрела на неё и не могла понять — она сочувствует? Предупреждает? Или просто констатирует факт?