Ксения Гранд Плацебо (#2)

– А ведь он прав.

– Что? – не верю я своим ушам.

– Сильвер, не сочти за вольность, но он не просто так является Старейшиной. Он многое в своей жизни повидал и, возможно, замечает то, на что ты смотреть отказываешься.

– Но я...

– Эти стражи провели сотню лет бок о бок с дикими. Какое-то время они боролись, но что было после – остается загадкой. Возможно, они давно переметнулись на сторону врага. Что если при попытке спасения они обрушат на нас ораву моровов, а то и вовсе убьют, посчитав предателями? Вполне вероятно, что это уже не те сиринити, которых мы когда-то знали.

Ноиз утвердительно кивает. К нему сразу же присоединяются Пейшенс и Ламия. Поверить не могу! Смотрю на Уилла в поисках поддержки, но он лишь молча осматривает лица, сидящих за столом. Задерживается на моих сжатых пальцах, на самодовольной улыбке Пейшенс, на скрещённых руках Ноиза, будто он не просто смотрит, а раскладывает происходящее по полочкам. Мне вдруг становится не по себе: неужели они все заодно?

– Если бы ты видел то же, что и я, ты бы так не говорил. Павшие, – обращаюсь я ко всем за столом, – долгие годы живут в подземных гротах, но они не утратили человечность. Они борются по сей день. И мы просто обязаны...

– Личи дело говорит, – перебивает меня Ноиз. – Риск слишком высок. Нет никакой гарантии, что они захотят по доброй воле отправиться с нами в поместье. Может, для них мы теперь все изменники касты? Лично я не хочу сгинуть на диких землях из-за заскока свихнувшегося стражника.

– Вот-вот, – поддакивает Ламия. – Я тоже.

– Да послушайте же!

– Если Старейшина посчитал эту затею бредовой, тогда, может, ты сама разработаешь план спасения? Однако без одобрения вышестоящих это будет граничить с изменой.

Пейшенс откидывается на спинку стула, наслаждаясь эффектом сказанного.

– Полегче, миледи де Винтер, полегче, – фыркает Ноиз. – Она всего лишь предложила спасти людей, а ты уже готова отправить её на эшафот.

Улыбка Пейшенс тотчас тает. Взгляд становится таким холодным и неподвижным, что меня вдруг пробирает озноб. Странно. Обычно чужие подколы отскакивают от нее, не оставляя даже царапины. Очевидно Ноиз попал куда-то точнее, чем собирался. И, кажется, дело вовсе не в сравнении с жестокой интриганкой, а в чём‑то гораздо глубже.

– Очень остроумно, – наконец произносит Пейшенс, только голос звучит заметно холоднее прежнего. – Но если новоявленная спасительница настолько уверена в своей правоте, что готова пойти против решения Старейшины, я бы на вашем месте задумалась, какие ещё правила она считает необязательными.

Ноиз как-то странно на меня посмотрел, словно действительно предположил, что я могу пойти на подобное. Ламия с Мирилин тревожно зашептались, пока голос Уилла не перебил взволнованный гомон.

– Довольно! Ни о каком побеге, помощи давно потерянным собратьям и уж тем более о государственной измене речи не идет. Это не более чем утренний треп, и всерьез его воспринимать уж точно не стоит. Личи, – поворачивается он к соседу, – разве не ты вчера в комнате развлечений говорил об особом составе крови моровов, которую можно было бы использовать на благо коммуны?

Тот поправляет взъерошенную копну розовых волос и оседает.

– Я всего лишь предположил, что мы слишком долго смотрим на моровов исключительно как на угрозу. У любого вида есть слабости, но есть и преимущества. Их кровь, регенерация, выносливость... Неужели никому не интересно, почему природа дала им то, чего лишила нас? Хороший боец должен знать, что течёт внутри его противника, а не только куда воткнуть клинок.

– Потому что такое мнение опасно! – мигом отрезает Ноиз. – Именно из-за таких рассуждений Верхориат и следит за тем, чтобы стражи не забывали, на чьей они стороне. Подобный интерес легко перерастает в восхищение, а от восхищения до сочувствия врагу всего один шаг.

– Ну а ты, Ноиз? – переключается неожиданно на него Уилл. – Давно ли ты толкал напыщенные речи о Верхориате, который не справляется со своей работой?

Ноиз ловит мой оценивающий взгляд и поспешно отворачивается.

– Все мы иногда говорим лишнее. Но давайте не будем из-за этого портить себе утро. Согласны?

Выразив одобрение, все постепенно возвращаются к остывшему завтраку, а я бросаю на Уилла благодарный взгляд. Он лишь кивает в ответ, но напряжение в его чертах никуда не исчезает. Видимо, новость о Павших все же выбила его из колеи, хоть внешне он и старается этого не показывать. По-видимому, мне придется найти другой способ, как им помочь. Но теперь я понимаю, что в обществе сиринити открытость – непозволительная роскошь. У каждого стража есть свои взгляды, страхи и сомнения, но выражать их допустимо, только если они не перечат идеям Верхориата. Стоит твоему мнению разойтись с позицией тех, кто стоит наверху, и оно перестает быть просто мнением, превращаясь в повод для наказания.

Стоит разговору на секунду стихнуть, как Мирилин опускает взгляд. Несколько мгновений она рассеянно смотрит в свою тарелку, будто мыслями находится совсем не здесь. Но затем снова поднимает голову, и на лице появляется прежняя жизнерадостность. В то время как я не без опаски пробую кусочек топинамбура, который больше напоминает зажаренную ветку, чем еду, она старается воссоздать непринужденную атмосферу, подкидывая новую тему для разговоров.

– Ты видел, как Пейшенс вчера уделала Ноиза? – хихикая, выпаливает Ламия. – Буквально в два броска! Да от него и мокрого места бы не осталось, если бы Личи не вмешался.

– Эй, вот только не нужно говорить, что я порчу веселье. Если бы не правила, вы бы друг друга давно на части порвали.

Ноиз гордо задирает нос.

– Я бы справился с ней и сам, если бы вы не помешали.

– Вот только не нужно строить из себя героя, – надувает Пейшенс темно-алые губы. – Еще немного, и ты был бы готов умолять меня о пощаде.

– Я никогда бы так не поступил! И в следующий раз я обязательно тебя сделаю.

– Это мы ещё поглядим. Считай перчатка брошена.

На ее лице застывает злорадная гримаса. Зеленые глаза округляются, но тут же превращаются в щелочки, когда Пейшенс замечает, что я за ней слежу. Она и раньше не выказывала по отношению ко мне радушия, но сейчас и вовсе смотрит как на врага всех сангвинаров. Особенно после недавнего разговора. Хотя я как раз-таки спасти их всех пытаюсь. В этот момент мне становится интересно: откуда такая откровенная неприязнь? Связано ли это с путешествием за Стену, лекарством, или здесь скрыто что-то более личное?

– Ну, как завтрак? – спрашивает у меня сидящая рядом Ламия.

– Объедение.

Поспешно засовываю кусочек мяса в рот и жую, даже не чувствуя вкуса.

– Вкуснее всего с черничным соусом. Если хочешь, могу принести...

– Да брось, – закатывает глаза Пейшенс. – Не нужно ей кланяться только потому, что она якобы вернулась из мертвых.

– Не «якобы», а действительно вернулась!

– Может, просто наш старый добрый доктор Морган теряет хватку, раз он не в силах отличить труп от живого? Возможно, ему давным-давно пора на пенцию? Или... куда там отправляются люди, достигнув близкого к смерти возраста?

– Да? – резко опускает стакан Ноиз. – А может, это тебе пора научиться отвечать за свои слова?

– Какой ранимый. Повезло же тебе, Ламия. Искала парня, а получила мужчину и ребенка. Два в одном!

Ноиз резко поднимается, но Уилл кладет ладонь ему на грудь и опускает на место. В этот момент я замечаю ниже костяшек его руки странный шрам в виде четырех точек. Крошечные, ровные, словно от зубьев вилки. Интересно, это след пережитого боя или стражи просто не поделили перепелиную тушку за завтраком?

– Была б моя воля, ты бы уже давно отсюда вылетела за наплевательское отношение к собратьям. Жаль, что не я отвечаю за порядок в коммуне.

– Может быть, – просияло лицо Ламии, – стоит доложить о ней Палачу? Он-то быстро обучит ее хорошим манерам в своей пыточной.

– Или в лаборатории для жутких опытов, – самодовольно фыркает Личи.

Замечаю, как Мирилин резко перестает пить. Ее пальцы сжимают чашку кофе до дрожи, а во взгляде на мгновение проступает пустота, будто от прикосновения к чему-то, что она старается не вспоминать.

– Эм... Палач? – поднимаю брови я. – Это еще кто?

– Тот, благодаря чьей милости ты пережила путешествие на Другую сторону.

– Вы называете Верховного жреца Палачом? Это как-то...

– Грубовато? – откусывает кусочек хлеба Личи. – Поверь, его и похуже звали. С учетом того, что о нем говорят, это еще нежное прозвище.

Тон его голоса пробуждает во мне уснувшее любопытство.

– А что о нем рассказывают?

– О-о-о, – протягивает Ламия, допивая апельсиновый сок. – В поместье Ле Блана о нем разные слухи ходят, и чем старее, тем чудовищнее. Поговаривают, – наклоняется она ко мне, – что тех, кто провинился перед Старейшиной, он увозит в подземный чертог и пытает, пока тот не осознает своей ошибки. Однажды он уехал на трое суток с молодым стражем, нарушившим приказ, но вернулся уже один. Куда подевался бедняга, так и осталось загадкой.

Как мне помнится из рассказов Уилла, Верхориат – это высший управленческий орган сангвинаров, отвечающий за поддержание порядка. Он немного рассказывал мне об устоях сиринити, когда я только прибыла в поместье, но разве можно было усвоить весь нескончаемый поток информации, который тогда на меня свалился?

Как только тема касается Блэквуда, Мирилин стихает, словно воды в рот набрала, будто и вовсе желает оказаться подальше отсюда.

– А я вот слышал, – размахивает птичьей ножкой Ноиз, – что давным-давно Палач забил стража до смерти рукоятью кинжала лишь за то, что тот уснул на посту.

Ламия и Личи оживленно кивают головами, подтверждая, что тоже знакомы с подобным слухом. В отличие от удивленной Мирилин, от которой, судя по всему, этот любопытный факт ускользнул. Пейшенс, нервно ерзавшая на лавке, решает подкинуть дров в разгорающийся костер разговора.

– Интересно, почему он не расстается с перчатками-митенками?

– Думаю, – первым отвечает Уилл, – его ладони слишком часто были в крови моровов. Теперь она въелась в кожу настолько, что ее уже ничем не отмыть.

– Да нет, – вставляет свои пять центов Ламия. – Я как-то видела, что у него ладони все в ожогах. Наверняка серная кислота, с помощью которой он избавлялся от трупов, настолько выжгла ему руки, что на них нет живого места.

Чувствую, как напряжение сжимает пальцы до боли. Разговор принимает неожиданный оборот, и чем дальше он движется, тем сильнее мне кажется, что со вкусом правды в этой компании никто не знаком. Как можно судить о человеке по его внешности? Быть может, эти отметины достались ему в бою или, что еще хуже, в момент редчайшей слабости, оставшись вечным напоминанием о человеческом несовершенстве. Но у Пейшенс, похоже, более интересное мнение на этот счет.

– Бред это все. Я считаю, что ему настолько противны окружающие, что он не хочет к ним даже прикасаться. Абсолютный мизантроп.

– Да ну? – скалит зубы Ноиз. – А мне вот птичка на хвосте принесла, что пару веков назад он сбежал от святой инквизиции, которая в те времена вела охоту на ведьм и вампиров. Поговаривают, что у него вся спина в шрамах от плетей святых борцов с ересью.

– Он не просто сбежал, – тычет в Ноиза косточкой Ламия. – Он ведь убил самого папу римского! Бенедикта Пятнадцатого, кажется! То ли задушил, то ли столкнул с балкона.

В этот момент мне хочется ей вилкой ткнуть в ухо, но я сдерживаюсь, посчитав это слишком жестоким наказанием... для вилки. В конце концов кроме остывшей перепелки она ни в чем передо мной не провинилась. Хотя вряд ли это можно назвать ее виной.

– Да нет же, – вклинивается Личи. – Загрыз насмерть.

– Ну все. Пожалуй, я сыта.

Я резко отодвигаю стул и направляюсь к выходу, провожаемая удивленными взглядами. Есть редкую птицу на завтрак – ладно. Вести светские беседы – хорошо. Но слушать, как стражи со всех сторон поливают Блэквуда грязью – это выше моих сил. Откуда они только берут все эти мысли? Да, он не самый радушный коннетабль.10 Его и просто хорошим назвать сложно, но поверить в то, что Блэквуд голыми зубами загрыз главу католической церкви... Это уже слишком. В конце концов он ведь не дикий зверь и даже не моров! И уж точно не причастен ко всей той ахинее, которую стражи создают вокруг него. Если в этих рассказах и была частичка правды, то она давным-давно утонула в океанах лжи.

Выхожу на улицу, чтобы немного поубавить пыл. Втягиваю прохладный весенний воздух, словно он может потушить мое раздражение, и неспешно прогуливаюсь по подъездной площадке. Вдоль клумб и фонарей, мимо кустарников и вазонов. Прямиком к фонтану напротив центрального въезда. Вода в нем тихо журчит, словно своим шепотом пытается успокоить мою нервную систему. Я останавливаюсь, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло, и смотрю на возвышающуюся над ним статую. Это девушка. Невысокая, изящная, с мягкими чертами лица и в простеньком платье с укороченной юбкой. Я уже видела ее, когда впервые прибыла в поместье.

В ее поднятой руке трепещет спичка, словно вот-вот вспыхнет. На табличке у подножия выбита надпись: «Мариэнн Стиль де Лир». Под ней золотая гравировка: «Affert Lux in tenebris». Несущая свет во тьме. Я не сильна в латыни, но, вроде, это так переводится. Судя по всему, эта юная незнакомка хранит в себе не только свет, но и темные секреты.

– Какое вдохновляющее послание. Интересно, что же за свет ты несла, Мариэнн? – спрашиваю я у статуи, но, в отличие от стражей, она хранит молчание – будто знает, что на некоторые вопросы ответов лучше не знать.

Кажется, коридору, по которому я иду, нет конца. Бесчисленные гобелены, полотна и окна с алыми портьерами уводят меня вглубь поместья. Сиринити вообще любители красного, и это сложно не заметить с учетом того, что он практически везде: на перламутровой инкрустации плитки, на настенных панелях, на изрезанных узорами галтелях,11 часах, вазах и цветах в них. Словно зависимость от крови постепенно стала их гордостью, которую они не упускают возможности выставить на показ. Стены всего поместья украшают картины, что не может не радовать глаз: портреты, натюрморты, композиции с изображением зданий и городов, построенных много веков назад. Здесь есть даже старинные гравюры, подобные тем, что я видела в Денверском художественном музее. Это одновременно завораживает и будоражит: по всей видимости, Кристиан – человек не только состоятельный, но и довольно старый, раз он окружил себя богемно-декадентской атмосферой. Не говоря уже о его речи и манере одеваться, будто с обложки The People восемнадцатого века. Хотела бы я знать, сколько на самом деле ему лет.

Наконец бесконечная анфилада залов упирается в две деревянные плиты, которые и дверью-то назвать нельзя. Огромные, массивные... Они в несколько раз выше моего роста. Это, скорее, замковые врата или вход в другой мир, а вот в какой – это мне и предстоит узнать. Мне стоит немалых усилий открыть усыпанное витиеватым орнаментом дверное полотно, но, когда я вхожу внутрь, то теряю ход мыслей. Передо мной открывается просторное помещение в форме шестиугольника. Длинное, полутемное, сплошь заставленное книжными стеллажами. Так много дерева, так много книг, что я не могу поверить. Подхожу к мраморной балюстраде и едва перевожу дыхание, поражаясь масштабам библиотеки. Да здесь же больше четырех этажей!

С правой стороны от меня тупик, а вот слева покрытая бордовым ковром дорожка, уводящая зигзагообразно вниз. Прямо передо мной висит невероятных размеров люстра с хрустальными подвесками. Длинная, вытянутая, словно капля, стекающая по запотевшему окну. Внизу виднеется круглая площадка с восьмиконечной звездой, инкрустированной блестящими нитями. Все настолько красивое! Это просто... поразительно! Поместье Ле Блана никогда не перестанет меня удивлять.

Спускаюсь на нижний этаж и только сейчас понимаю, что он... подвальный. Вполне логично, ведь само поместье трехэтажное. Это, пожалуй, лучшее применение для подвала из всех, что я видела. Издалека напольный рисунок казался перламутровым, но вблизи я понимаю, что звезда выполнена ничем иным, как золотом. Восемь лучей, восемь сторон горизонта. Похоже на розу ветров, которой пользовались мореплаватели для определения направления ветра. Книжные шкафы окружили площадку со всех сторон, уходя вглубь библиотечного зала. По всей его длине установлены письменные столы с позолоченными лампами. За некоторыми из них молча сидят читатели, сосредоточенно перелистывая страницы. Другие неспешно прогуливаются по помещению, выискивая занятное чтиво. В конце анфилады я замечаю смутную фигуру Скретча с ярко-белым томом в руках. Уловив мой взгляд, он кивает в знак приветствия и скрывается за поворотом. Не нравится мне, что он ошивается рядом. По всей видимости, Ноиз не просто так назвал его «подозрительным типом».

Я медленно двигаюсь вдоль книжных рядов, читая названия секций: «Медицина и физиология сангвинаров», «История зарождения кровавого рода», «Догмы крови от десятого до двадцать первого века». По всей видимости, здесь собраны узкопрофильные книги, призванные сохранить наследие сиринити... И моровов, конечно. Хочешь или нет, но из летописей прошлого их так просто не вычеркнешь. Прохожу мимо молодой пары, следящей за каждым моим движением, и сворачиваю в отдел истории. Думаю, именно с этого и следует начать: с истоков. Выбор настолько большой, что у меня разбегаются глаза. Есть здесь новые издания, корешки которых поблескивают в свете настенных ламп. Но встречаются и те, вид которых немало пугает. Старые, оборванные, с потертым тиснением, растрескавшимся бинтом на переплете и напрочь выцветшей обложкой. Такое ощущение, что они рассыплются от одного моего дыхания.

Беру несколько томов наугад и перелистываю страницы. В одном из них описана процедура проведения жизненно важной «кровавой дозы». В другом – механизм отравления «плохой» кровью, которую сиринити в трудные времена получали от больных чумой (причем во всех «приятных» подробностях). На соседней странице попадается заметка о так называемом «невидимом» яде. Его получают из сока редчайшего мертвецвета, растущего за Стеной. После обработки жидкость полностью теряет цвет и запах, из-за чего обнаружить ее в крови невозможно. Первые признаки легко принять за последствия шока: дрожь, спутанность сознания, слабость, потеря ориентации, приступы паники. И все это ведет к долгой и мучительной смерти. Приятное чтиво, ничего не скажешь. Третий тоже ничем примечательным не выделяется, но, перелистнув пожелтевшие страницы, я вдруг с удивлением понимаю, что весь текст в нем написан чернилами. Размашистый, но аккуратный почерк, идеально выдержанные интервалы между словами, отступы от края, абзацы... Все это говорит о том, что это писал не обычный человек, а летописец, работа которого, вероятно, и заключалась в записи хроник касты для будущего поколения. Одно слово, написанное крупнее остальных, вдруг привлекает моё внимание: Верхориат.

О Верховном Совете я и без того знаю больше, чем хотелось бы, поэтому бегло скольжу взглядом по уже знакомым сведениям об Архонтах, пока не цепляюсь за одну любопытную строчку:

«Верхориат обладает исключительным правом ограничивать распространение сведений, способных поставить под угрозу безопасность кровавого рода. По его распоряжению отдельные документы, исследования и исторические свидетельства могут быть изъяты из общего доступа либо переданы на хранение в закрытые архивы».

Вот это уже интереснее. Выходит, Верхориат решает не только то, что человечеству позволено знать о сангвинарах, но и что сами сангвинары могут знать о собственном прошлом. Удобно. Особенно если в этом прошлом найдётся что-нибудь, чем не захочется хвастаться. Впрочем, скрывать существование целой касты на протяжении столетий одними закрытыми архивами невозможно. Мирилин упоминала, что у сиринити везде есть свои люди: в фармацевтике, здравоохранении, экономике, внутренней безопасности и даже политике. Видимо, именно эти «крупные рыбы» в течение долгих лет защищают касты от разоблачения. Немало помогает и кинематограф, превративший вампиров в элемент развлекательной культуры, в реальность которого мало кто поверит. По крайней мере, пока не окажется в фамильной библиотеке особняка настолько древнего, что даже сами его обитатели уже не могут определить его возраст.

Продолжаю чтение, но вскоре понимаю, что напичканный терминологией и архаизмами текст без стороннего объяснения всё равно не усвоится, поэтому решаю подыскать более лёгкое чтиво. Пробегаю взглядом по названиям на одной полке, другой, когда моё внимание привлекает корешок с витиеватой надписью: «Поместье Вильдмор. От постройки до наших дней». Странно. Именно так когда-то, обмолвившись, назвал поместье Ле Блана Уилл. Вот только почему? Думаю, об этом мне точно стоит узнать.

Поскольку мне не хочется, чтобы посетители зала пялились на меня, как на святую во плоти, я решаю спрятаться за шкафом, присев на приставной столик. Итак, что за тайны прошлого ты мне раскроешь, книга?

«Окрестные земли владения, нынче известного как поместье Ле Блан, изначально принадлежали главе фармацевтической династии сэру Огюсту де Вилю. В начале семнадцатого века он решил возвести роскошный родовой особняк, чтобы увековечить славу своего благородного рода. Изначально в нем проживала лишь семья сэра Огюста и его жены Марджери. Она насчитывала семеро сыновей и девять дочерей, одна из которых, Черити, после их смерти основала в нем приют сиринити, дав кров над головой многим нуждающимся. В то время в нем проживало порядка сорока переселенцев из Новой Франции,12 страдающих от «кровавой болезни», но из-за суровых условий жизни их численность стремительно увеличивалась, как и сам дом».

Перелистываю страницу и замечаю старый снимок людей в средневековых нарядах. Высокие мужчины, пышные, миловидные женщины. Все такие похожие и до жути бледные, словно в те времена солнце светило лишь по праздникам, которые благородное семейство де Виль проводило в тени винного погреба. Внешне они чем-то напоминают Кристиана: такой же крючковатый нос, высокие скулы и волевой подбородок – типичные французские черты.

«Постепенно родовое поместье разрослось до размеров полномасштабного жилого комплекса с собственным лазаретом, библиотекой, парком и часовней. К концу тысяча восемьсот тридцатых годов, помимо владелицы, в нем проживали двое Старейшин и их придворные слуги, а также преподобные, лекари, повара и прочие разнорабочие для поддержания общего благополучия. После Семилетней войны13 его приходилось отстраивать практически с нуля, но последовательница славного рода де Виль не опустила руки, продолжив свое благое дело. На протяжении многих лет архитектура особняка постоянно менялась. Что-то ветшало и рушилось, что-то – добавлялось для удобства проживающих. Поэтому сейчас практически невозможно определить, каким изначально было родовое поместье де Виля».

К описаниям прилагается несколько выцветших снимков, но все они такие разные! Сложно даже предположить, что речь идет об одном и том же строении. Тем более о величественном поместье ле Блана, окрестности которого я сейчас изучаю. Надо же. Не думала, что это место имеет такую историческую ценность для сиринити. Оказывается, это буквально их родовая обитель.

«Пандемия красной чумы, охватившая мир сангвинаров в шестидесятых годах девятнадцатого века, унесла жизни трети жителей комплекса. Фамильная усыпальница де Виль стремительно расширялась, принимая всё новых жертв безжалостной хвори, пока окрестные земли не оказались усеяны могилами. Из-за рекордного количества осадков старые захоронения постепенно проседали под землю. В то же время наплыв больных сиринити в лазарет рос с каждым днём, грозя перенаселением и нехваткой жилищных мест. Тогда при поддержке Старейшин семейство де Виль приняло решение использовать освободившиеся земли для расширения поместья. Два новых жилых крыла возвели прямо над заброшенными захоронениями, отделив их бетонными плитами.»

Чувствую, как волоски на руках становятся дыбом. Жутковато знать, что место, в котором ты живешь, построено на руинах старого кладбища, которое все еще покоится где-то в земных недрах. Я пытаюсь прогнать эту мысль, углубляясь в текст, но буквы постепенно начинают расплываться:

«Впоследствии семейное захоронение де Виль исчезло, и его следы так и не удалось обнаружить последователям. Однако эпидемия лишь набирала обороты, отнимая все больше жизней. Позже местные окрестили особняк Виль де Мор, или же «Город смерти». Спустя какое-то время лекари комплекса обнаружили закономерность последствий контактов здоровых сиринити с заболевшими красной чумой, и осознали все риски, хотя так и не смогли определить причину развития хвори. Поиски лекарства увенчались провалом. В результате погибла почти половина врачебного состава, вместе со Старейшиной третьей группы крови и последней представительницей рода де Виль. Вслед за этими трагическими событиями Верховным жрецом и заместителем Старейшины, Люком Лафонтеном, было принято мудрое, но тяжелое решение, чтобы защитить род сиринити от вымирания: возвести новый комплекс поверх старого, преднамеренно заперев в стенах последнего всех чумных. Сотни жителей были замурованы в палатах заживо и оставлены на верную гибель, если не от болезни, так от нехватки воздуха. Новое поместье, название которого для упрощения сократилось до Вильдмор, ныне принадлежит Старейшине Кристиану Баптисту Амадеусу Одажио Ле Блану. Поверх старого дома возвели восточное крыло современного здания, главный и тренировочный залы, обеденную, а также часть нынешней библиотеки. К началу семидесятых годов девятнадцатого века пандемия красной чумы постепенно сошла на нет, но на протяжении следующих десятилетий комплекс продолжал расширяться и менять свой облик, пока основные строительные работы не завершились лишь к концу тысяча восемьсот девяносто девятого года. На сегодняшний день практически невозможно определить, сколько точно этажей скрыто под полом пом...»