Ксения Гранд Плацебо (#2)

Иногда то, что дарует спасение, может оказаться всего лишь плацебо.

Глава 1. Что скрывают мертвецы

Я просыпаюсь в морге. Понимаю это по холоду металлического стола и расставленным вокруг стойкам с простынями, одна из которых минуту назад накрывала мое лицо. Я не верчусь, не вскакиваю, не пытаюсь бежать, а просто сижу и молча окидываю взглядом тех, кто, в отличие от меня, так и не пришел в себя. В голове лишь тоненький свистящий звук, прерываемый стуком моего сердца и одним-единственным вопросом: «Что я здесь делаю?»

Голая, растерянная и полностью дезориентированная, я понятия не имею, как на него ответить. Господи, какого черта?! Почему сиринити поместили меня сюда? Ведь я жива! Пытаюсь стянуть с себя простынь, но лодыжки запутываются, и я падаю, больно ударившись бедром о каменный пол. Бетон, полусумрак, просторное помещение, отблескивающее полированной сталью. Два ряда массивных столов, залитые мягким лунным светом, струящимся из единственного окна. Мертвенно-серые ноги, торчащие из-под белых покрывал. Нет-нет... Я не должна здесь быть! Живым не место среди мертвых! «А жива ли ты?» – вдруг эхом отдается в голове. Смотрю на свои бледные руки, но тут же отбрасываю эту мысль. Нет. Я точно не умерла. Чувствую холод на коже, боль в спине от долгого лежания и резь в боку от удара о пол. Мертвецы не страдают от боли, потому что ничего не ощущают. Но ведь я чувствую!

Откидываю простыню и поднимаюсь на ноги, когда комната перед глазами растекается восковыми пятнами. Хватаюсь за край соседнего стола, чтобы не потерять равновесие, и тут же отскакиваю при виде лежащей на нем фигуры. Спина упирается в дверцу холодильной камеры. Должно быть, произошла какая-то ошибка. Они не могли просто так поместить меня... сюда. Сиринити обознались. Эти чертовы умники ошиблись! Подбегаю к входной двери, когда неожиданно понимаю, что на мне не хватает одежды. По правде сказать, ее вообще нет. Замечаю в углу помещения корзину и достаю оттуда первое, что попадается под руку: клетчатая мужская рубашка, потертые кеды и синие джинсы на два размера больше моего. Они едва держатся на моих узких бедрах, но сейчас меня это волнует меньше всего. Я лишь хочу как можно скорее выбраться из этого ужасного места, от которого у меня кровь в жилах останавливается.

Бреду по проходу, опираясь о бетонную стену, словно только она и не дает моим натянутым нервам порваться. Открываю дверь и отшатываюсь от яркой вспышки. После долгого пребывания в кромешной темноте, свет резко бьет в глаза, стирая отблески едва различимых в ореоле ламп силуэтов. Сводчатый потолок возвышается над головой, подобно куполу церкви. Так высоко, что его вершина сливается с ослепительным сиянием, размывая контуры реальности. Четыре ряда металлических коек, высокие арочные окна, холодный плиточный пол... Я попадаю в сводчатый зал старой больницы, где стены, пропитанные временем, ведут меня в далекое прошлое. Будто, опустив дверную ручку, я перенеслась на пару веков назад, в эпоху массовых эпидемий и послевоенной депрессии, в которой мне явно не место. Впереди разливаются образы, прорисовываются линии, формы, предметы, которые я никак не могу разглядеть.

Но что это? Я слышу голоса. Звенящие, отдаленные, они доносятся до моего затуманенного сознания будто из-под толщи океана, рассеивая оглушающую тишину.

– ...не стоит. Вам нужно соблюдать постельный режим как минимум двое суток.

– Отлеживаться в постели, когда другие патрулируют? Это точно не для меня.

Один отзвук этого баритона отзывается во мне ярким всплеском радости. Такой нежный, привычный, почти ласковый. Ведь я его знаю! Его имя так и мелькает в голове, подобно крошечному светлячку, которого я упорно пытаюсь поймать.

– Уилл?

Смутный силуэт поворачивает ко мне лицо, обрамленное молочно-белыми прядями. Лицо, в котором я с трепетом узнаю парня, помогающего мне освоиться в мире сиринити. Громкий звон врезается в уши, отдаваясь болью в висках. Это Уильям уронил поднос с лекарствами, который держал в руках.

– Сильвер? Ты не...

– Господи помилуй! – Выглядывает из-за его спины мужчина в тренировочном костюме. Его щеки бледнеют на глазах, рот приоткрывается, руки инстинктивно прижимаются к груди, словно он призрака увидел. – Она ведь... Мне сказали...

Смотрю на Уилла, в глазах которого отражается такое же замешательство. Он обменивается испуганным взглядом с незнакомцем, который тотчас бросается к выходу, позабыв на прикроватной тумбочке флакон с микстурой.

– Как долго меня не было?

– Почти сутки, – спустя время отвечает Уильям. Только как-то сдавленно, будто что-то застряло в горле. Его реакция наталкивает меня на тревожные мысли, которые я всеми силами старалась отгонять.

– Что произошло?

– Ты... умерла. Вчера.

Я так и застываю на месте, не в силах пошевелить и пальцем. Кажется, если я только это сделаю, то рухну на пол или рассыплюсь, как песочный замок.

– Что за бред? – единственное, что я нахожу в себе силы сказать. – Но это неправда. Я жива! Ты ведь...

Сама не замечаю, как он притягивает меня к себе, не только потому, что скучал, но и для того, чтоб не дать мне упасть. Мир перед глазами до сих пор кружится, идя волнами, подобно поверхности озера, до которой дотронулись кончиком пальца. Каждый круг – очередной завиток реальности, которая так и хочет меня задушить. Спустя время обнаруживаю, что лежу на кровати, и тут же приподнимаюсь.

– Тише, – чувствую, как руки Уилла ложатся мне на плечи, помогая опереться о металлическую спинку. – Не так быстро. Сколько пальцев я показываю?

Он машет перед моим лицом двумя раскрытыми ладонями.

– Больше пальцев не нашлось?

– Ну, считать ты не разучилась, – улыбается он. – Это радует.

Я киваю. Видимо, наличие чувства юмора – один из признаков крепкого здоровья. Или же он просто рад, что я здесь. Честно говоря, я тоже. После пережитого кошмара видеть знакомое лицо – лучшее из лекарств. Пытаюсь опустить ноги на пол, но Уилл тут же меня останавливает.

– Поосторожнее. Ты ведь сломала руку в схватке с Данилем. К тому же ты долго находилась в лежачем положении. Нужно проверить рефлексы.

Откуда ни возьмись у него появляется диагностический фонарик, который ослепляет сначала мой левый глаз, а затем правый. Не представляю, как это может подтвердить, что со мной все в порядке. Разве что по моей раздраженной реакции на свет.

– Судя по всему, все в норме. Если в твоем случае можно так сказать.

Воспринимаю его разрешение как призыв к действию и аккуратно приподнимаюсь.

– Хм, – выдыхает он, заметив, что я свободно двигаю обеими руками. – По всей видимости, о переломе можно не волноваться. Черт побери, Сильвер. Что с тобой творится?

– Если бы я знала.

А ведь правда. После падения с балкона больницы св. Анны я повредила кость. Боль была чудовищная, но сейчас ничего не болит. Ну, помимо бедра и локтя, которыми я ударилась при падении со стола.

– Слошно двигаться.

Голос дрожит, воздух оседает на стенках легких тяжелыми комками и... Мне кажется, или я только что произнесла «ш» вместо «ж»?

– Неудивительно после всего, что... случилось. Как ты себя чувствуешь?

– Довольно неплохо, хоть это и странно.

– Я... – Он неловко откашливается. – Я не знаю, как это произошло, но могу с уверенностью сказать, что ты точно вышла из категории мертвецов. Твой пульс в норме, и это... поразительно! Не возражаешь, если я продолжу осмотр?

Я утвердительно киваю. Чего уж там, осматривай. Мне все равно некуда спешить. Пока Уилл достает что-то из ящика медицинского шкафа, я с интересом оглядываюсь. О том, что в поместье есть больница, я знала и раньше. В конце концов самого Уилла уже видела за работой в качестве помощника врача. Но здесь я прежде не бывала. Хотя, когда бы я успела, если количество дней моего пребывания в поместье можно было сосчитать на пальцах руки трехпальцевого пирата? Светлое помещение, заставленное шкафами с лекарствами и медицинскими принадлежностями, кажется куда просторнее кабинета диагностики, который мне доводилось видеть.

– Это и есть ваша больница?

– Мы предпочитаем называть ее лазаретом, – уточняет он, вытягивая из ящика крошечный молоточек. – Здесь стражи восстанавливаются после боев, а жители коммуны проходят курс лечения в случае осложнений после сангморы.

Наверное, он имеет в виду сердечную, умственную и легочную недостаточность, которая может возникнуть, если вовремя не предотвратить приступ. Вряд ли от этого есть панацея, но хорошо, что все-таки сиринити есть куда обратиться. Все же Кристиан добросовестно исполняет свои обязанности Старейшины.

– Странно, что я раньше здесь не бывала.

– Раньше тебе не нужна была медицинская помощь.

Да она и сейчас мне не нужна. Если не считать психической травмы на всю жизнь. Но подобных последствий не избежать, если после сна пробуждаешься на каталке в морге.

Пока Уилл проверяет мои рефлексы, мое внимание привлекает суета в другой части зала. Двое лекарей помогают мужчине лечь на койку. Он едва держится на ногах. Кожа серая, пальцы заметно дрожат. С виду ему едва ли больше сорока, но у сиринити внешность, как я уже успела понять, вообще ничего не говорит о возрасте.

– Последней дозы хватило меньше чем на сутки, – говорит стоящая рядом женщина.

– Мы уже увеличивали объем, – хмурится лекарь, просматривая показатели. – Проблема не в дозе. Организм снова хуже усваивает кровь. Придется менять состав и добавлять стабилизирующую плазму.

– И это поможет?

– На какое-то время.

Мужчину укладывают на каталку и увозят, и я невольно провожаю его взглядом.

– Что с ним?

Уилл мельком смотрит в сторону и поворачивается.

– Девятая группа. С возрастом их организм все хуже удерживает донорскую кровь. Каждая следующая инъекция действует всё меньше времени, пока однажды кровь не перестаёт усваиваться совсем.

Я снова смотрю на мужчину. Значит, однажды никакая доза уже не поможет. Не потому, что он пропустил лечение или сделал что-то не так. Просто его организм со временем перестанет бороться. И тогда останется только ждать конца. Неприятная мысль оседает где-то внутри. Оказывается, у сиринити даже правильное лечение не всегда означает спасение, и от этого становится грустно и неприятно одновременно.

Легкий удар в коленную чашечку заставляет мою ногу непроизвольно дернуться, возвращая внимание к собственному обследованию. Уилл удовлетворенно хмыкает, откладывает неврологический молоточек и проводит пальцем перед моими глазами, заставляя следить за движением.

– Что последнее ты помнишь?

– Ну, – напрягаю запутавшиеся извилины я, – помню Даниля. Он заманил меня в больницу с помощью Эми. Каким-то образом ему удалось достать лекарство. Блэквуд привез меня обратно в поместье Ле Блана, с ранами и переломом. Помню, как лежала на кровати в своей комнате...

Но также помню настойчивые стуки и раздраженные голоса за дверью. Жители поместья вовсе не были рады моему возвращению, особенно после того, что произошло на Демонстрации. Крики, возмущения, претензии... Они требовали, чтобы я покинула это место, пока ситуация не разрешится и не будет доказана моя невиновность. Помню озноб и жар, охватившие мое тело, выжигая все изнутри, словно адским пламенем. Дрожь сотрясала каждую косточку, фалангу, клеточку. Сгибала спину, выламывала суставы. Судороги разрывали мышцы снова и снова, словно в смертельной агонии.

– А после этого, – говорит Уилл, отходя к столу, – что-нибудь припоминаешь?

Его пальцы сжимают ручку крошечного предмета наподобие увеличительного стекла, который он приставляет к моему глазу. Я инстинктивно отвожу взгляд.

– Смотри на меня.

– А-а-а... – стараюсь напрячь память. Сложно сконцентрироваться, когда кто-то находится так близко. Он буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я даже могу рассмотреть серебряный отблеск на кончиках его волос и темный блик в глубине голубой радужки. – Помню, что мне было плохо. Меня ломило, словно от лихорадки, а потом...

Я смолкаю, не в силах произнести это вслух, но Уилл понимает меня без слов. Он убирает офтальмоскоп и смотрит на меня, не моргая, будто отмечая сбившееся дыхание, напряжённые губы, пальцы, вцепившиеся в простыню. На его лице тотчас появляется уверенность, которой сейчас так не хватает мне самой.

– Ты не мертва. Не знаю, что произошло и почему сиринити так решили, но это неправда. Теперь все в порядке, и ты даже представить себе не можешь, как я этому рад.

Даже не замечаю, как вцепляюсь в его руку. Мне так сильно нужно было это услышать, ощутить чью-то поддержку, заботу, что я готова снова броситься ему на шею, но... это было бы слишком неловко на глазах у других пациентов лазарета. Уильям откашливается и продолжает.

– Кровоизлияний нет. Голова не повреждена...

Это ты так думаешь.

– ...рефлекторные реакции тоже в норме...

Об этом тоже можно поспорить.

– ...нарушения в центральной нервной системе, судя по всему, отсутствуют, – он опускает ладонь мне на плечо, прощупывая кости. – Если бы я не знал, то никогда бы даже не предположил, что у тебя был перелом. Это просто... удивительно. Думаю, нам следует уведомить Старейшину, чтобы исправить сложившееся недоразумение. Сегодня вечером запланирован погребальный обряд, и раз уж ты цела, нужно...

Речь Уилла так и крутится вокруг, рассеивается пылинками в воздухе. Проникает в мои легкие вместе с воздухом, оседает на ноющей после долгого лежания груди, но я не могу на ней сосредоточиться. Все, о чем я могу думать, – это Блэквуд. Как он вырвал меня из лап Даниля, как привез в поместье, как вытащил меня, корчащуюся от боли, из машины... Должно быть, именно он передал меня врачам сиринити. Что если он наблюдал, как я умираю? Каким ударом это могло стать для него, если он действительно ко мне что-то испытывает. Он должен знать, что я жива.

– Сильвер, куда ты?! Мы ведь обязаны предстать перед...

Не слышу его, так как уже бегу по коридору мимо бесчисленных дверей, сквозных проходов и поворотов. Не обращая внимания на усталость, ломоту и перекошенные лица дозорных, оглядывающихся мне вслед. Миную главный холл, коридор, лестничные площадки-близнецы. Не без труда поднимаюсь по парадным ступенькам на третий этаж, где в конце анфилады под тяжелой бархатной портьерой скрывается проход в часовую башню. Логово черной кобры, в которое боится соваться каждый житель поместья Ле Блана. Но только не я. Мне нужно его увидеть, прикоснуться, сжать костлявую руку. Просто чтобы убедиться, что это не сон. Чтобы удостовериться, что он в порядке.

Захожу в комнату без стука. Надеюсь, Блэквуда это не разозлит. Мне сейчас немного не до этикета. Лишь бы снова не повстречаться лицом с паркетом. Но, к моему огромному сожалению, помещение в башне оказывается пустым. Прохожу мимо механизма часов, письменного стола и кровати с заправленными простынями, но не нахожу ни единого намека на местопребывание Верховного жреца. Куда он мог подеваться? Только ощутив на лице порыв свежего воздуха, я нахожу ответ на свой вопрос – крыша.

Когда ноги минуют сорок брусков, опускаясь на пол смотровой площадки, понимаю, что совершила чуть ли не второй подвиг за сегодня. Лишь бы это было не зря.

– Блэквуд, ты здесь?

Я нерешительно осматриваюсь, но не успеваю сделать и трех шагов, как в мою шею упирается острие клинка.

– Полегче, – медленно поднимаю руки и разворачиваюсь, ожидая увидеть очередного перепуганного дозорного. Но вместо него натыкаюсь на Блэквуда. Слава богу, с ним все хорошо! В радостном порыве устремляюсь к нему, но его кинжал лишь сильнее впивается в кожу.

– Спокойно, это же я. Я жива.

Даже глазом не ведет.

– Пожалуйста, опусти клинок.

– Блум умерла девятнадцать часов назад. Кем бы ты ни была, ты – не она.

Внезапное осознание накрывает меня, как ураган, лишая дара речи. Так вот почему он так странно себя ведет: он думает, что я моров. Скорее всего, он видел меня перед гибелью. Возможно, даже подтвердил мою кончину, когда мое сердце издало последний удар. Господи... И как мне теперь его убедить, что я не кровожадная тварь, а всего лишь человек, которому и без того пришлось нелегко?

– Это правда я, – ступаю на скользкий путь. – Прошу, поверь мне.

Чувствую, как кончик оружия сильнее впивается в яремную ямку. Лучше не делать резких движений.

– Верить не в моих привычках.

– Посмотри на меня! Мои вены не потемнели, белки не залиты кровью!

– У новообращенных практически отсутствуют видимые признаки заражения.

В ушах раздается приглушенный треск, отдающийся болью в ребрах. Это мое покореженное терпение дает трещину, не выдерживая еще одного испытания.

– Я. Не. Моров, – отчеканиваю практически по слогам. – Всего полчаса назад я пришла в себя в морге, брошенная и напуганная. Прошу, не делай этот странный день еще сложнее.

Его рука подрагивает. По взгляду вижу, что он сомневается, но боится оказаться неправым, ведь малейшее колебание может стоить жизни не только ему, но и жителям поместья. Я его понимаю, правда, но снова умирать не хочу. Наконец неуверенность опускает чашу весов в мою пользу, заставляя его подступить поближе.

– Руку.

– Что?

– Дай руку.

Протягиваю ему раскрытую ладонь в надежде, что он не отрежет ее, дабы проверить свертываемость моей крови. К счастью, он лишь отслеживает пульс. Пальцы в кожаных перчатках скользят по коже, определяя напряжение мышц, оттягивают мои нижние веки, убеждаясь в отсутствии алых пятен. А я лишь молча наблюдаю, как исказившая его черты жесткость постепенно уступает место растерянности. Но не из-за моих сердечных циклов, а из-за крошечной темно-красной струйки, спустившейся по моей шее прямо на медальон. Охваченная гневом, я не сразу осознала, как приблизилась слишком близко, усилив нажим лезвия. Если бы меня обратили, моя кровь изменила бы цвет. Но она не бледно-розовая, как у моровов. Не фиолетовая, как на дне золотистой чаши во время Посвящения. А темно-бордовая, такая же, как у Блэквуда, когда я обрабатывала ему рану на спине.

– Видишь? – стираю темные капли и показываю ему. – Это действительно я.

Он касается моего горла, подбородка, словно пытается убедиться в реальности происходящего. Опускается к плечу, ключице, пока не застывает в верхней части грудины. Там, где под пятью слоями эпидермиса, шестью ребрами и несколькими группами мышц бьется все еще живое сердце.

– Ты... перестала дышать. Мышцы окоченели, температура тела упала до десяти градусов. Признаки жизни отсутствовали.

– Но я жива. Как такое возможно?

Его пальцы всё ещё лежат у меня на груди. Один удар. Второй. Третий. Он считает их молча, хотя давно уже должен был убедиться. На одно короткое мгновение Блэквуд закрывает глаза. И выдыхает так медленно, будто вместе с воздухом выпускает что-то, чему не может подобрать названия. Когда он снова смотрит на меня, его лицо уже покрыто привычной непроницаемой маской.

– Вероятно, это воздействие лекарства. Даниль ввел его тебе перед падением. Помнишь?

Утвердительно киваю, хотя на самом деле мало что припоминаю. Это больше похоже на плохой сон, который перерос в кошмар, готовый разрушить остатки моего разума, все еще не оправившегося после Другой стороны.

– Или же так проявляются возможности Двенадцатых. – Блэквуд резко разворачивается, отступая к перилам. – Перелома нет. Судя по твоей походке, последствия ушиба ребер тебя также не беспокоят. По всей вероятности, регенеративная способность двенадцатой группы оказалась сильнее, чем могли вообразить сиринити.

Значит, мне несказанно повезло. Если бы я была представителем десятой группы, то уже давно была бы мертва. По-настоящему. Чувствую, как по спине пробегают мурашки, и содрогаюсь. Подумать только... Ведь сегодня меня собирались предать земле. Очнись я на полдня позже, и уже могла бы не выбраться из этой передряги. Да уж, та еще выдалась неделя.

– Как теперь быть с лекарством? Порция была всего одна, – уточняю я, обхватывая себя руками. Из-за резко поднявшегося ветра мне становится зябко. Блэквуд это замечает и протягивает мне свое пальто, от которого я не в силах отказаться.

– Судя по всему, твое тело каким-то образом переработало вещество, что привело к его модификации и усвоению. Нужно выяснить, как именно. Есть вероятность, что оно до сих пор в твоем организме.

– Думаешь, его можно извлечь?

Не отвечает, но его многозначительный взгляд говорит вместо него: если лекарство до сих пор течет в моих венах, нужно сделать все возможное, чтобы его добыть.

– Хорошо. И как это сделать?

– Мне потребуется выполнить комплексное исследование биологических показателей, проверить уровень лейкоцитов и...

– Блэквуд, – не выдерживаю я, – можно попроще для человека, который только полчаса провел в мире живых?

– Нужна твоя кровь.

Вот так бы и сразу. А все эти лейкоциты пускай оставит ученым сиринити.

– Делай все, что потребуется.

– Ладно, – кивает он, все еще странно оглядывая меня. – Но для начала нужно известить Старейшину.

– Как раз этим, пожалуй, и займусь.

Я разворачиваюсь, но чувствую, как что-то сжимает мое запястье.

– Постой. – Стоит ему приблизиться, и дыхание перехватывает, будто воздух вокруг стал хрупким и наэлектризованным. Блэквуд смотрит на меня не отрываясь, не моргая, словно пытается удержать мой облик в памяти, и на короткую долю мгновения мне даже кажется, что он сейчас скажет что-то приятное. Что-то, что заставит меня скинуть этот груз ответственности за весь род сиринити и хоть на миг ощутить себя желанной. Но вместо этого он говорит лишь:

– Мне лучше сопроводить тебя. Стража Старейшины вряд ли позволит тебе пройти беспрепятственно.

Я беззвучно киваю, принимая его предложение. Не хотелось бы нарваться на кинжал сиринити дважды за вечер. К тому же мне так приятно снова оказаться рядом с ним, пускай даже не в самом презентабельном виде. К слову, рубашку и помятые джинсы, которые, кажется, удерживает на бедрах лишь моя несгибаемая сила воли, можно было и сменить, но приходит мне это в голову лишь, когда я оказываюсь в кабинете. С десятью клинками, нацеленными мне в грудь. Блэквуд подробно обрисовывает Кристиану ситуацию, опровергая теорию о моем обращении. Правда, верит тот ему не сразу. Каждое слово Верховного жреца отражается новой морщинкой на вытянутом, как падающая капля, лице Старейшины, пока его выражение не сменяется полным пониманием.

Кристиан хлопает в ладони, призывая охрану сложить оружие, после чего радостно устремляется ко мне.

– Quelle horreur1, мое бедное дитя! Тяжело вообразить, через какие ужасы тебе довелось пройти!

Он тянется обнять меня, но я отступаю прежде, чем его руки успевают сомкнуться вокруг плеч.

– Не надо. Не трогайте меня.

Мои слова звучат резче, чем я собиралась, но забирать их уже поздно. Да я и не хочу. Слишком многое за последние дни я узнала. Слишком долго мне лгали в лицо, чтобы теперь улыбаться и делать вид, будто ничего не произошло.

– Вы лгали мне.

Кристиан медленно опускает руки.

– Полагаю, ныне речь идёт не о твоём чудесном возвращении.

– Вы прекрасно знаете, о чем речь! Лорейн следила за мной с детства. Дядя Ник тоже. Вы знали, что я могу оказаться Двенадцатой задолго до того, как я узнала о существовании сиринити. Всё это время вы за мной наблюдали, ждали, когда проявится нужная вам особенность, чтобы потом привезти меня сюда. Вы буквально выращивали меня, как растение в теплице.

Блэквуд застывает позади меня. Кристиан переводит взгляд на него, но он лишь молча опускает голову.

– Не волнуйтесь, – сжимаю пальцы в кулаки я. – Он не нарушал ваш негласный приказ. Все это я узнала от того, от кого меньше всего ожидала услышать правду, – от Даниля. Станете отрицать? Скажите, что он сказал мне неправду? Вот только я видела отчеты о слежении собственными глазами!

В кабинете становится непривычно тихо. Даже стражи возле дверей перестают шевелиться. Кристиан же остаётся пугающе невозмутимым. Дыхание не сбивается, пальцы спокойно поправляют край манжеты, будто я вовсе не кричу ему в лицо. Если мои обвинения и выбили его из равновесия, его тело об этом словно не подозревает.

– Нет, всё верно. И мне горестно, что истина открылась тебе столь печальным путём. Ты вправе негодовать на нас за умолчания. Crois-moi2, я не ищу ни благодарности, ни снисхождения. Мы действительно наблюдали за тобой, таили правду, позволяя тебе считать случайностью то, что было замыслом.

Я ожидала оправданий, красивой речи о великом предназначении, долге перед сиринити и спасении целой касты. Но его спокойное признание меня обескураживает.