Kristen G Падший Ангел

Конечно.

Пальцы сами тянутся провести по экрану. Мог бы не брать. Но не беру только в одном случае – когда хочу войну. На сегодня войн достаточно.

– Да – голос хриплый, уставший. Хотя я всего лишь лежу.

- Константин, ты где? – без приветствия. Голос ровный, деловой, как на совещании. – Мы же договаривались на девять. Кондитер уже приехал, он с трудом нашёл окно в графике, я..

– Клэр, – перебиваю. – Я не приеду.

Пауза. Такая, в которую можно успеть передумать. Я не передумываю.

– Что значит – не приедешь? – в голосе тонкий металл. – Ты же сам сказал, что..

– Я устал, – отрезаю. – День был в аду. Я еле стою на ногах. Тебе правда не всё равно, какой из тысячи одинаковых тортов я выберу?

Она делает вдох. Я прямо слышу, как она собирает аргументы в голове по полочкам.

– Это наша свадьба, Конст. Это важно. Мы должны вместе.

– Мы уже всё выбрали, – говорю жёстче, чем собирался. – Место, дату, гостей, цвет салфеток. Торты – это уже лишнее. Выбирай любой. Мне нормально.

Её молчание становится ледяным.

– Понимаю. Работа важнее, – спокойно проговаривает. Слишком спокойно. – Ладно. Я разберусь. Отдыхай.

«Работа». Если бы ты знала, о чём я сейчас думаю.

– Клэр

– Всё в порядке, – перебивает уже мягко, натянуто. – Завтра обсудим. Целую.

Связь обрывается, даже не дождавшись ответа.

Я швыряю телефон рядом на подушку. Закрываю глаза.

И, конечно, первым делом вижу не её.

Анжи.

«Анжи — не просто артист. Она ещё верит. В себя, в музыку, в людей. Если я её возьму — я втащу её в систему, где вера — это слабость».

В голову врезаются воспоминания : глаза, которые сначала горели, а потом тухли; тех, кто приходил в офис уверенный, а выходил сломанный.

Все, кого я веду, рано или поздно проходят через мясорубку. Даже если я стараюсь смягчить удары — они всё равно летят. Что даст ей моя защита, если сама система перемалывает?

А если не я, то кто-то другой возьмётся.

Прохожу устало по лицу рукой и профессиональные факты напрашиваются сами собой Для отца — перспективный проект, хороший материал; для команды — новая звезда, в которую можно вложиться; для неё — шанс, которого у большинства вообще не бывает. А для меня ?

«Я обещал себе — не ломать чужие судьбы.

Но чем дальше я живу, тем больше понимаю: иногда ты ломаешь их просто тем, что существуешь в этой роли».

Выбор у меня, по сути, безвыходный. Куда ни поверни — везде свое дерьмо.

Сказать «нет» — и оставить её один на один с миром, который, скорее всего, даже не заметит, что она пыталась. Не пробьётся — потеряет шанс, сломается, озлобится на всех подряд: на себя, на музыку, на людей, которые «видели и промолчали». И я буду один из них. Ещё один взрослый, который мог вмешаться, но вежливо слился под видом «я просто не лезу».

Сказать «да» — и взять на себя риск, что однажды именно я скажу: «Контракт расторгнут. Ты больше не нужна. Мы закрываем проект». Моим голосом, моей подписью у неё может треснуть всё, во что она верила.

Лежу на кровати, еще тёплый после душа, полотенце на бёдрах, влажная кожа остывает в полутьме спальни. Смотрю в потолок, как идиот, будто там сейчас высветится одинединственный правильный ответ.

— Ну? — говорю в пустоту. — И что ты сделаешь, Костя?

Ответа, разумеется, нет. Есть только тишина, капля воды, скатившаяся с волос на шею, и тупая мысль, что я снова застрял.

Внутри начинает подниматься раздражение — на себя, на неё, на весь этот цирк. Я рывком поднимаюсь, сдёргиваю с себя полотенце и швыряю его в сторону кресла. Ткань с глухим шлепком падает на пол, расползается белым пятном.

Тело чуть подаётся вперёд от резкого движения, мышцы под кожей реагируют знакомой упругой тяжестью — это единственное, что в жизни поддаётся контролю безоговорочно: сколько вложил, столько получил. В этом нет ни лжи, ни «просто бизнеса».

Я открываю шкаф, вытаскиваю мягкие домашние штаны, натягиваю их на ещё влажную кожу. Ткань цепляется, слегка тянет по бёдрам. Пояс садится точно туда, где надо, — как будто фиксирует меня, заземляет.

Становится хоть немного терпимее: голый и растерянный — одна степень честности, одетый и собранный — другая.

— Так, — выдыхаю. — Ладно. Дальше.

Иду на кухню. Холодный пол под босыми ступнями быстро отрезвляет. Открываю шкафчик, достаю бутылку, без колебаний наливаю себе виски почти до половины стакана. Никакого льда, никакой эстетики. Просто инструмент.

Первый глоток прожигает горло, разливается тёплой тяжестью в груди. Ненамного легче, но по крайней мере мысли становятся чётче.

Возвращаюсь в комнату, сажусь в кресло у окна. Сажусь широко, по-домашнему: ноги чуть раздвинуты, одна ступня упирается в пол, вторая полусогнута. Штаны мягко обтягивают мышцы на бёдрах, пояс ещё раз напоминает — я в своём пространстве, здесь решаю я. Хоть где-то.

Город внизу пульсирует огнями, как отдельный организм, которому до меня нет дела. А мне до него — сейчас тоже.

Если я скажу нет, она останется в своих барах со своей дешёвой аппаратурой и случайными зрителями. Может, выскочит сама. Может, нет. Может, через несколько лет будет пить на кухне и говорить кому-нибудь: «Ко мне один продюсер подходил, говорил, что есть шанс и так и не перезвонил». И этим «не перезвонил» буду я.

Если я скажу да — я запускаю её в тот мир, где знаю каждый закоулок.

Я закрываю глаза и вижу это так ясно, словно уже было.

Анжи на сцене. Нормальный звук, внятный свет, зал гудит, первые настоящие аплодисменты. Она поёт, и в её глазах — неподдельная, почти хрупкая радость: наконец-то меня слышат по-настоящему.

Я делаю ещё глоток. Виски уже не режет так сильно.

Потом в эту картинку начинают въедаться детали, которые я знаю наизусть.

Требования. Планёрки. Комментарии: «Эту песню убери, не формат». «Тут нужен поскандальнее инфоповод». «В интервью поплачь, людям нужна честность». «Тут поярче оденься, поиграй сексуальностью, аудитория это любит».

Интервью по расписанию, съёмки с утра до ночи, при этом — обязательные «будь живой, будь настоящей». Лечёная усталость в глазах, таблетки, чтобы держаться, таблетки, чтобы вырубиться.

И где-то рядом — я.

Тихий, собранный, всё контролирующий. Человек, который решает: выпускать, сливать, давить, тормозить. Тот, от чьих решений будет зависеть, дойдёт ли она до точки невозврата — или я сам аккуратно доведу её туда.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле, усмехаюсь безрадостно: — Прям мученик совести, Константин.

И тут подползает та самая мысль, от которой внутри становится липко.

А если всё это — фиговый листок для моего страха?

Я рассказываю себе, что не хочу её ломать, что берегу ей крылья, что такой весь принципиальный. А может, я боюсь не за неё, а за себя. Боюсь снова стать тем, кто обрезает крылья. Боюсь увидеть в её глазах момент, когда она поймёт: «Ты такой же, как все. Ты из тех, кто говорит: Это просто бизнес».

Я делаю глоток, ставлю стакан на подлокотник, говорю полушёпотом: — Может, мне просто удобнее прятаться за я не хочу её ломать, чем признать, что я уже часть силы, которая ломает.

Эта мысль отвратительна, но честна.

Я слишком хорошо знаю, в какой системе вырос. Как в меня с детства вбивали: деньги, эффективность, дистанция, «не привязывайся, людей много».

Ничего личного. Любимая отцовская мантра.

Я наливаю ещё немного — уже не для опьянения, для ритуала. Держать в пальцах стакан проще, чем держать в голове все эти «если».

Нравится мне это или нет, но Анжи уже в зоне моей ответственности. Хотя бы потому, что я о ней думаю ночами вместо того, чтобы спать или заниматься чем-нибудь, что приносит деньги.

Я прокручиваю её возможное будущее, и от того, что я решу сейчас, у неё действительно может всё повернуть по-другому. Это отвратительно честный факт.

Я катаю стакан в ладони, чувствую, как стекло греется от кожи.

— Если я всё-таки за неё возьмусь, — говорю вслух, — тогда я не имею права работать с ней так же, как со всеми.

Фраза звучит неожиданно твёрдо.

— И если когда-нибудь придётся выбирать между выгодой и тем, чтобы оставить ей крылья — я усмехаюсь сам себе, — я должен буду выбрать её.

Должен буду. Красиво. Прямо как в сказке.

— Вопрос в одном, — я снова смотрю на своё отражение: запотевшее слегка стекло, тёмный силуэт, голый торс, мягкие штаны, напряжённый взгляд. — Хватит ли у тебя на это сил?

Тишина не льстит.

— Или в какойто момент ты опять подмахнёшь бумагу и скажешь: «Это просто бизнес».

Фраза отца. Фраза, которой я сам уже пользовался. Не раз. Спокойно, без дрожи в голосе.

От этого внутри становится тяжело почти физически. Под грудной клеткой сжимается старый знакомый ком — смесь стыда, злости и понимания, что система работает, а я — часть системы.

Я откидываюсь глубже в кресло, закидываю одну ногу на другую. Ткань штанов натягивается на бедре, мышцы едва заметно напрягаются — это движение возвращает меня в тело, в реальность, хоть на секунду отрывает от собственных разборок.

Да. Вот поэтому я и тяну с решением.

Завис в промежутке: между искренним желанием её защитить и не менее искренним страхом, что именно моя защита и станет началом её падения.

Я знаю цену таким историям. Я уже был тем, кто говорит: «не зашло», «не тянет», «надо расставаться». И именно поэтому с самого начала не хотел браться за Анжи. Лучший способ никого не сломать — не трогать. Трусливо, но логично.

Допиваю, ставлю пустой стакан на подлокотник.

И меня накрывает воспоминание.

Мне лет, наверное, десять. Я сижу в углу гримёрки, ноги не достают до пола, и стараюсь не шуршать пакетом с соком. За дверью — гул зала, бас бьёт в стены, как сердце у кого-то очень большого и злого. Пахнет потом, табаком и дешёвыми духами. Мир взрослых.

Передо мной — она. Певица. Я её видел год назад на прослушивании. Тогда у неё руки дрожали, но глаза светились так, что я даже отвернулся — было стыдно смотреть. Она тогда пела как будто молилась. Отец сказал: «Сырьё, но потенциал есть». Я не понял, обидно это или хорошо, но она улыбалась, значит — хорошо.

Сейчас она сидит на стуле, смотрит в зеркало и не видит себя. Губная помада размазана, голос сорван, на столе пластиковый стакан с чем-то крепким. Она смеётся слишком громко и сразу же кашляет — такой сухой, взрослый кашель, как у старых курильщиков.

— Константин, — она поворачивается ко мне, — ты ж у нас главный наследник, да? Империя Равенски, все дела

Я краснею. Ненавижу это слово — «наследник». В нём слишком много чужой гордости и слишком мало меня.

— Ну отец так говорит, — мну я край стула.

Она подмигивает, но глаза у неё мутные.

— Скажи ему, а? Скажи, что я ещё вытащу эту цифру. Ещё один шанс, Кос. Я всё исправлю. Я могу лучше, правда.

Я знаю, что уже был разговор в офисе. Я слышал сквозь дверь ровный голос отца: «Мы отработали год. Результата нет. Хиты не идут. Образы не ложатся». Слышал, как она сначала спорила, потом плакала, потом молчала. А потом тишина и звук, как кто-то поставил тяжёлую точку ручкой по бумаге.

Я смотрю на неё и не понимаю, как один и тот же человек может быть сразу такой сильной и такой развалившейся. Как можно вот так держаться за шанс, которого уже нет.

— Я скажу, — тихо отвечаю, хотя знаю, что ничего не изменится.

Дверь открывается, заходит отец. На нём тёмный костюм, на лице — вечная усталость и та самая сосредоточенность, как когда он слушает новый трек. Он кидает на меня быстрый взгляд: сиди, не лезь. Я автоматически выпрямляюсь.

— Собирайся, — говорит он ей сухо. — После концерта — разговор. Но не надейся. Мы и так тянули дольше, чем должны были.

Она вдруг улыбается, как ребёнок.

— Значит ещё один концерт? Ещё один раз?

— Последний, — отрезает он.

Когда он выходит, я слышу, как она выдыхает, как будто ей действительно подарили жизнь. А мне почему-то кажется, что её только что продлили на ещё один круг перед казнью.

Вечером я стою сбоку сцены. Свет бьёт ей в лицо, зал кричит, но я вижу, как она цепляется за каждую ноту, как за край обрыва. Она фальшивит, срывается, но улыбается, так словно всё под контролем. Отец рядом, руки скрещены на груди. Лицо каменное.

После концерта я возвращаюсь в ту же гримёрку. На диване её пиджак, на столе — недопитый стакан. Её самой нет. Только администратор, который спокойно говорит в телефон:

— Да, Алексей Игоревич, она не пришла. Исчезла. Да Понимаю. Всё, вычёркиваем.

В трубке даже отсюда слышен голос отца:

— Слабая. Слабых тут ломают.

Я стою в дверях и чувствую, как внутри всё холодеет. Мне десять лет, а я уже понимаю: здесь людей просто вычёркивают. Как строки в неудачном тексте. Как, если бы человека никогда не было.

Я смотрю на её пиджак и почему-то думаю о крыльях. О том, что кто-то когда-то сказал ей: «Ты полетишь». А потом подписал с ней контракт, пообещал сцены, города, тиражи. И вот она где — забытая куртка на диване и строчка в чьём-то отчёте: «Проект закрыт».

В ту ночь отец допоздна сидит в офисе. Я засыпаю у него на старом кожаном диване, а он, проходя мимо, накрывает меня своим тяжёлым пиджаком — плотная шерсть, тёплая от его тела»Пахнет табаком и одеколоном. Тёпло. Безопасно.

И где-то между сном и бодрствованием я слышу, как он кому-то в трубку говорит спокойным голосом: — Это бизнес. Мы не можем спасать всех. Я не благотворительный фонд.

Я сжимаю пальцы в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладошки. И впервые в жизни думаю об этом не просто как о смутной досаде, а как о решении.

В голове тогда это звучало гораздо проще:

Я так не буду. Не буду бросать людей. Если смогу помочь — помогу. Всегда.

Тогда мне казалось, что клятва что-то значит. Что можно вырасти в этом мире, но не стать им.

А уже потом я сам для себя перевёл это на взрослый язык:

Я никогда не буду вычёркивать людей, как ненужные треки. Не буду их ломать и если от меня хоть что-то зависит — я дам шанс, а не заберу.

А с годами пришел к выводу, что : мир Равенски не спрашивает, кем ты хочешь быть. Он просто даёт тебе ручку и указывает, где ставить подпись.

Я поднимаюсь, иду к бару, наливаю себе ещё. Стекло звякает о бутылку — почти как тогда та самая тяжёлая точка по бумаге. Я делаю глоток, чувствую, как обжигает горло, и вспоминаю, как впервые вообще произнёс о ней вслух — не в голове, не в своих фантазиях.

Сидели тогда с Эдрианом — какой-то бар, какой-то день. Для остальных это был бар. Для нас — ещё одна переговорка без протокола.

Полутёмный зал, мягкий тёплый свет, столик в глубине, куда не сажают случайных. У Эдриана в руках бокал красного — дорогое сухое, на которое он даже не смотрит, только лениво крутит за ножку. У меня — виски безо льда. Фоновый джаз, который никто не слушает.

Всё как всегда.

Я делаю глоток, смотрю куда-то мимо него и максимально буднично говорю, бросаю фразу как неважную деталь между отчётами: — Есть одна девчонка. Хорошо поёт.

Только эту вершину айсберга. Без продолжения про то, что уже три месяца как идиот смотрю на неё через рабочие камеры студии. Без признания, что знаю расписание её репетиций лучше, чем свои встречи. Что ловлю себя на том, что жду именно её — а не совещаний, не сделок.

Для Эда это прозвучало сухо, как очередной талант.

Эдриан хмыкает: — С каких пор ты вообще замечаешь одну девчонку? Показывай.

Я пожимаю плечами, достаю телефон, открываю архив и нахожу нужную папку. Папку, где вместо дат — названия смен: «среда / поздно», «четверг / битком», «почти пусто».

Записи с камер. Картинка сверху, слегка искажённая, с датой в углу. Репетиционный зал под рабочим названием White Studio. Она в центре кадра — маленькая, но достаточно чёткая, чтобы не перепутать.

Я ставлю на паузу, разворачиваю экран к нему: — Вот. Смотри.

Он наклоняется, всматривается. На записи она, как раз тянет верхнюю ноту, голова чуть запрокинута, волосы падают на плечо, свет выхватывает скулу.

— Случайная запись, Конст, — фыркает Эдриан. — Ты совсем поехал.

Пауза. Он щурится уже иначе: — Но поёт неплохо. Отправь мне это. И ещё, что у тебя есть.

Я блокирую экран, киваю, делая вид, что мне всё равно: — Окей. Просто, чтобы ты знал, кто это.

А потом Эд однажды сам её увидел. Случайно оказался в том баре «по делам». Увидел. Услышал. Познакомился, конечно. Влез в друзья, естественно. Это же Эд.

Когда он потом сияя рассказывал мне: — Слушай, прикинь, нашёл ее, поёт охрененно, я ей уже сказал, что у нас, возможно, есть варианты — у меня внутри всё сжалось.

Я очень чётко понял: если я сейчас продолжу сидеть в тени и философствовать, я её просто потеряю. Снова буду тем, кто «вовремя не вмешался».

Пришлось брать инициативу.

Я сделал вид, что мне вообще всё равно:

— Окей. Привези её ко мне. Посмотрю.

В моей голове это было аккуратно: тихо, без лишних глаз, без громких слов. Просто посмотреть на неё самому, не через камеры, не через чужие рассказы.

Но Эд, идиот, как всегда всё понял по-своему.

Он не просто привёз Анжи. Он ввалился с ней ко мне в кабинет так, будто мы уже ведём переговоры о контракте. С порога заговорил о продюсировании. В лоб. Без подготовки, без пространства для манёвра. А в довесок на какой-то хрен приволок звуковика Макса.

И я стоял полуголый внутри своей головы и предельно одетый снаружи — в роль, в статус, в продюсера Константина — и понимал, что все мои осторожные сценарии можно засунуть вниз по списку. Пришлось действовать по ситуации. По живой, настоящей, где Анжи стоит в моём кабинете и смотрит на меня своими глазами, а не по выдуманной, где я издалека решаю — спасать её или не трогать.

И вот я снова сижу у окна, в домашних штанах, с голым торсом и пустым стаканом и понимаю простую вещь: решение я начал принимать уже тогда, когда впервые мельком увидел её на экране монитора.

Всё остальное — только попытки догнать самого себя и честно ответить, готов ли я быть тем, кто даёт крылья, зная, что по документам за мной всегда остаётся право обрезать их в любой момент.

Резкий звонок в дверь возвращает в реальность. Кидаю взгляд на часы — 23:00, заливаю в себя остатки виски и иду к двери. На экране — Клэр.

— Не вовремя, — выдыхаю, чувствуя, как всё внутри сжимается.

Нажимаю кнопку, короткий сигнал — дверь открылась. Через пару минут в квартиру заходит моя невеста. Я даже не удосуживаюсь её встретить — вместо этого снова иду к бару. В голове уже начинает гудеть — именно то, что мне нужно.

— Константин, у тебя всё хорошо? — на меня смотрят большие голубые глаза.

Слегка затуманенный взгляд скользит по белой коже, по мягким пухлым губам и задерживается на строгом чёрном платье, подчёркивающем линию груди. По ткани рассыпались ухоженные белокурые кудри — идеально рассчитанная небрежность. Не отрывая глаз, залпом допиваю напиток.

— Зачем пришла? Торты закончились? — специально режу так, чтобы задело. Она недавно уже уходила.

— Что-то на работе произошло, — она аккуратно стягивает с ног чёрные матовые лодочки и проходит ко мне на кухню. — Ты сегодня хоть что-нибудь ел? — начинает рыться в шкафах, заглядывает в холодильник.

А мне хочется швырнуть этот стакан в нашу идеальную серую стену. Но вместо этого я хватаю свою невесту и впиваюсь в её губы. Не целую — вгрызаюсь. Одна рука смачно сминает её упругие ягодицы, вторая уже нащупывает молнию на хлопковом платье. Клэр пытается что-то сказать, но мне плевать — я только сильнее надавливаю, заглушая любые звуки.

Она дёргается, но не отталкивает. Пальцы скользят по натянутой коже моих плеч, цепляются за жёсткие, забитые тренировками бицепсы, будто ищут опору и хоть какое-то равновесие в этом напоре.

— Кос подожди — её голос ломается где-то между просьбой и попыткой понять, что со мной происходит.

Я отрываюсь ровно на секунду. Смотрю на неё как сквозь стекло: вижу идеально собранный образ — нюдовый макияж, аккуратный маникюр, тонкие золотые серьги-кольца, это платье, созданное для ресторанов и приёмов, а не для нашей кухни.

«Не сейчас, Клэр», — должно было прозвучать. Вместо этого я только сильнее сжимаю её талию.

На столешнице мерцают остатки виски, в отражении чёрного стекла окна — чужой мужчина с пустым взглядом. На секунду мелькает мысль, что можно всё остановить: налить воды, дать ей договорить про работу, про ужин, про нас.

Я отвожу взгляд.

— Пойдём отсюда, — говорю хрипло. — В спальне больше места.

Она на секунду моргает, потом кивает. Это же про нас: красиво, правильно, по книжке. Та самая «идеальная пара» в идеальной квартире.

Через минуту мы уже в спальне. Высокий этаж, панорамные окна во всю стену, за стеклом — город, рассыпанный огнями. Бежевый ковёр глушит шаги, мягкий свет из встроенных бра скользит по фактурным обоям и графитовому изголовью кровати.

Только внутри — гулкая тишина.

Клэр садится на край кровати, машинально поправляет кудри, как будто входит в рекламный ролик нашего с ней «идеального дома». Я не даю ей ни секунды на вопросы — снова притягиваю к себе.

Клэр цепляется за меня, стонет моё имя, проводит ногтями по спине так, будто я — центр её мира. А я просто механически держу заданный ритм, загоняя себя в тупую физическую усталость — до того состояния, когда тело горит, а голова, возможно, замолчит хотя бы на минуту.

Я вбивался в неё до изнеможения, словно количеством движений можно было заглушить одно имя. Не её.

Я сам не понимал, кого наказываю сильнее: Клэр — за то, что она не Анжи, себя — за то, что ложусь с другой, а в голове всё равно только её лицо, или саму Анжи — за то, что, возможно, сейчас так же выгибается под другим.

Каждый толчок был не о её удовольствии — о моей злости. За то, что даже здесь, в этой идеально собранной жизни, в этой «правильной» спальне с видом на город, меня нет до конца.

Потому что чем громче стонала Клэр, тем отчётливее в голове звучало только одно имя. И оно не принадлежало женщине подо мной.