Kristen G Падший Ангел

— Анжи, — голос Лейлы осторожно просачивается в щель. — Ты жива там?

Я не отвечаю. Не потому что мертва — потому, что не хочу выходить из своего одиночного режима. Ощущение, что сейчас нужно выбрать статус: «онлайн» или «не беспокоить», и оба не подходят.

Дверь распахивается. Так может только Лейла — словно это не ванная, а её сцена, и она имеет на неё право.

Я поворачиваю голову.

В проёме она держится за косяк одной рукой, в другой — туфли на тонких ремешках. Короткое розовое платье: чистая линия, плотная посадка. Сексуально, но без капли просьбы. Не вызов — стратегия.

Она переступает порог, и в жёлтом свете ванной её кожа ложится ровным тёплым тоном — светлая, с медовым подтоном, как безупречный загар, который не бывает случайно.

Апельсиновая цедра парфюма на секунду перекрывает запах горячей воды и мыла — тёплая, горьковатая, с сухим древесным шлейфом. Аромат который просто ставит точку.

Поправляет ремешок на запястье так, словно подбирает себя по размеру. В зеркале на миг мелькают её волосы — волнистые, светло-каштановые, ниже груди; она сдувает прядь и смешно морщит нос. Жест почти девочки, который у неё всегда звучит как прикрытие.

Взглядом она сначала обводит комнату — плитку, зеркало, ровный ряд баночек — и только потом меня. Черты у неё тонкие, выверенные, почти фарфоровые, но глаза не дают обмануться: карие, густые, с золотистой искрой, большие; в них одновременно «я тебя согрею» и «я тебя просчитаю». И никогда не понимаешь, где заканчивается забота и начинается охота.

Мы смотрим друг на друга три секунды.

Я — утопленница в белой пене. Она — собранная, будто даже катастрофы у неё ходят строем.

— Ого, — она прищуривается. — У нас тут официальный траур или репетиция похоронной сцены? Ты хотя бы предупреждай.

Кивает на себя:

— Я бы чёрное надела.

Я лежу в ванне почти по подбородок. Вода остыла, и от этого злость внутри звучит тише, чем должна бы.

— Закрыто, — бурчу. — Монолог. В одну актрису.

Лейла ставит клатч на стиралку — тихо, точно. Как человек, который любит порядок не из-за уюта: порядок даёт ощущение контроля.

Почти сразу — короткая вибрация.

Телефон она достаёт лениво, одним движением, словно это не звонок, а уведомление о погоде. Экран на секунду подсвечивает лицо снизу.

Марк.

Она даже не меняется в лице. Только уголок губ дёргается — почти довольная, почти скучная.

Сбрасывает. Без «я перезвоню», без оправданий. Марк подождёт. Марк всегда ждёт.

Лейла убирает телефон обратно и подходит ближе. Наклоняется ровно настолько, чтобы её тень легла на воду, и смотрит на меня так, точно проверяет температуру не ванны — моего состояния.

— Ты хоть воду меняла с того момента, как начала драматизировать?

— Зачем, — я пожимаю плечом. — Я и так на дне.

— Ну это я вижу, — сухо говорит она. — Очень органично. Роль утонувшей надежды.

Я фыркаю. Не смешно — но смешнее, чем плакать.

Она снова сдувает прядь. И её улыбка на секунду становится настоящей — той самой, которой Лейла умеет делать уют даже из катастрофы.

Я невольно смотрю на неё и думаю, как она умудряется быть одновременно моей девочкой — и человеком, который никогда не позволит себе остаться без защиты.

— Я сейчас, — говорит Лейла. — Не утони тут без меня.

Она исчезает в дверном проёме.

На секунду — тишина: только вода и моё ровное, слишком ровное дыхание. Я даже успеваю подумать, что она решила проявить тактичность и уйти.

Ага. Щас.

Через минуту дверь распахивается снова. В руках у Лейлы бутылка шампанского.

— Так, трагическая нимфа, — говорит она. — Если ты решила топить своё горе, то минимум в Dom Pérignon, а не в собственных слезах.

— Ты с ума сошла, — не выдерживаю я. — Это же подарок. На особый случай.

Лейла хмыкает и срывает фольгу одним движением — как пластырь.

— Реквием по Анжи. Чем тебе не особый случай.

Щёлчок. Пробка тонет в белой дымке. Пена ползёт к её пальцам; она слизывает сбежавшую каплю — и только потом разливает по тонким бокалам.

И, не моргнув, заходит в ванну — прямо в этом коротком розовом платье с открытой спиной. Ставит бутылку на край. На секунду мелькают лопатки — чёткие, аккуратные. Приподнимает подол, чисто символически, и делает шаг в воду. Платье темнеет и липнет к коже, а она остаётся спокойной и грациозной.

Я смотрю на неё и не выдерживаю:

— Ты выглядишь как мокрый розовый фламинго, вытащенный из озера.

— И всё равно выгляжу лучше, чем половина твоих бывших, — сухо отвечает Лейла. — Так что заткнись и пей.

— Ты больная, — выдыхаю я, но уголки губ всё равно дёргаются.

— Я — да, — она пожимает плечом. — Но у тебя вкусы похуже.

Лейла протягивает мне фужер.

— За что? — бурчу я.

— За то, — отвечает она, — что ты до сих пор не вышла замуж за бармена и не уехала с ним в Висконсин. Значит, не всё потеряно.

Я ухмыляюсь и делаю глоток. Холодное шампанское обжигает горло пузырьками . Я тянусь к крану, добавляю горячей воды — и пар тут же стирает границы между нами.

Лейла тоже делает глоток и прищуривается, всматриваясь в меня, как в чужую переписку.

— Ладно. Давай ещё раз. Кто? Новый бармен? Басист? Тот фотограф с прошлой недели?

— Это не из бара и не Мартин, — коротко отвечаю я.

Её бровь чуть приподнимается.

— О, — тянет она. — Значит, серьёзный персонаж. Богатый взрослый дядя.

Я молчу. Я умею пользоваться людьми. Я умею пользоваться — тем, как на меня смотрят, как реагируют, как ведутся. Обычно я выбираю, когда мне страдать, и сколько именно.

Сейчас выбора нет.

Лейла всё считывает по лицу.

— А, — понимает она. — Тот самый. Продюсер-гений. Скажи честно: он тебе отказал или ты ему?

Я отворачиваюсь и делаю ещё глоток. Слова срываются сами, злые и беспомощные.

— Я даже не понимаю, что со мной, Лей. Я как дура. Он сказал нет — и у меня внутри всё вывернулось. Это вообще не похоже на меня.

— На тебя похоже всё, где ты в центре, — спокойно отвечает она. — И он тоже. Извини. Просто этот центр вдруг перестал на тебя смотреть.

Внутри всё сжимается. Пальцы стискивают гладкое стекло; холод проходит по коже, как напоминание, что я ещё держусь. И всё равно слушаю.

— Я не собиралась — выдыхаю я. — Это вообще не по плану.

— Расслабься, — фыркает Лейла. — Никто никогда не собирался. Если бы это можно было планировать, мы бы с тобой давно уже сидели с богатыми мужьями в пригороде и выбирали цвет забора.

Мы обе замолкаем и слушаем, как капает вода.

— Слушай сюда, Анжи. — Лейла подаётся вперёд. Светло-карие глаза смотрят прямо в меня. — Сегодня ты плачешь по одному. Завтра будешь смеяться с другим в баре. Ты же сама знаешь: ты заходишь — и уже половина зала хочет узнать, как тебя зовут.

— Сегодня не хочет, — бурчу я.

— Сегодня ты просто размокший приз, — Лейла пожимает плечами. — Завтра высохнешь, наденешь своё золотое платье — как обещание — и снова корона из пайеток. Ты не та, кто умирает из-за одного «нет». Ты та, кто потом пишет песни так, что у него уши вянут от сожаления.

Я смотрю на неё — мокрую, в розовом платье, с тушью, которая держится так, что не имеет права потечь.

— Ты ненормальная, — повторяю я уже с лёгкой улыбкой.

— Я — да, — кивает она. — Но я твоя. Так что прекращай этот вид «меня списали со счетов». Тебе девятнадцать, ты выглядишь как реклама греха, и если этот взрослый умник не смог с этим справиться — это его проблема, не твоя.

Она тянется к бутылке и, прищурившись, добавляет:

— И да. На всякий случай. Если ты всё-таки решила «навсегда» — не делай из этого тюрьму. У тебя ещё слишком много сердец в очереди, чтобы разбить. Не позорь стаж.

Она поднимает бутылку, собираясь долить в быстро пустеющий бокал, но мокрые пальцы срываются со стекла.

Горлышко уходит из её рук. Бутылка делает красивое сальто над водой — и с глухим тук ложится на дно.

Мы одновременно замолкаем.

Смотрим вниз: на дне, среди мыльной взвеси и наших колен, лежит Dom Pérignon — как утонувшая роскошь.

— Ты утопила шампанское, — тихонько стону я.

— Шампанское — это то, что стоит в супермаркете.

Пауза. Она смотрит на бутылку внизу, потом поднимает подбородок:

— А вот это, — кивает на дно, — это уже образ жизни, детка.

Пузырьки поднимаются к поверхности — как маленькие мыльные души. И мне вдруг становится смешно от самой картинки: я — полуразмокшая утопленница, она — фея в розовом платье, премиальное игристое на дне ванны. Всё это так же не к месту, как кабриолет во дворе нашего спального района.

— Ну всё, — вздыхаю я. — Мой образ жизни официально утонул.

— Ничего, всплывёт, — невозмутимо отвечает Лейла. — Твой образ жизни вообще не тонет. Максимум — меняет марку.

Я фыркаю, но она не даёт мне окончательно уйти в самоиронию. Смотрит прямо, не моргая:

— Запомни, Анжи: ты не девочка, которая пьёт по акции, чтобы забыться. Ты — та, ради которой открывают лучшее, что есть в доме. И если кто-то этого не понимает топить надо не игристое.

Пауза повисает в паре: ванна, вода, тёмное стекло на дне. Её мокрое розовое платье. Моя дрожащая улыбка.

— Господи, — не выдерживаю я. — Ты сейчас звучишь как мотивационный спикер из стрипклуба.

— Из очень дорогого стрипклуба, — уточняет она с достоинством.

И в этот момент меня прорывает. Сначала короткий смешок — потом накрывает волной. Я сгибаюсь пополам; вода плюхается о края, по щекам текут уже непонятно — слёзы или брызги.

— Что ты, что ты несёшь вообще, — пытаюсь выговорить я сквозь смех.

— Мудрость, — обижается она. — Высшую.

— Высшая мудрость, — утираю глаза тыльной стороной руки, — в мокром мини и утопленном образе жизни.

— А ну тихо, — командует Лейла. — Не порть мне момент глубины.

Приглушенный свет ложится кольцом в круглом зеркале. Тёмный камень вокруг ванны блестит влажно и спокойно — словно он тоже слушает её монолог.

В ответ я шлёпаю ладонью по воде. Брызги летят ей в лицо.

— Ты что! — она театрально взвизгивает, зажмуриваясь. — Я же тут почти монолог на «Оскар» выдавала!

— Выдала, — задыхаюсь я от смеха. — Сейчас будет музыкальный номер.

Она сощуривается:

— Ах так.

Зачерпывает воду обеими руками и с размаху плескает в меня. Меня окатывает до лица; капли забиваются в волосы.

— Лейла! — визжу я, откидывая мокрые пряди назад. — Ты ненормальная!

— Зато весёлая, — и следующая волна прилетает мне в грудь.

Мы начинаем плескаться всерьёз: я — в ответ, она — ещё сильнее. Вода переливается через край, расползается по тёмной плитке, шлёпает по коже. На широком бортике дрожат бокалы, а бутылка на дне перекатывается, глухо стукаясь о стенку ванны, — как сердитый метроном.

— Остановись, — смеюсь я, уже почти без воздуха. — Соседи подумают, что мы тут кого-то топим!

— Мы топим, — соглашается она, тяжело дыша, и плескает снова. — Твою драму.

— Мою укладку! — кричу я.

— Укладка уже погибла, смирись, — отрезает Лейла. — Зато родилась новая женщина.

Я смеюсь так, что сводит живот. Вода вокруг ходит кругами — будто и она не успевает за нашим хаосом. На камне остаются россыпи капель; тёплый свет цепляется за них и делает мокрый беспорядок почти нарядным.

Наконец мы обе оседаем по краям ванны, тяжело дышим. Поверхность постепенно успокаивается, тихо покачивается — словно приходит в себя.

Лейла убирает с лица мокрые кудри. Платье из шёлкового сатина прилипло к её бёдрам; блеск стал тише — почти интимный. Чёрный настенный смеситель над нами выглядит слишком строгим для того, что здесь происходило.

— Ну что, — хрипло выдыхает она. — Официально объявляю: ванна освящена, драма смыта, игристое крещено.

— И психи подтверждены, — добавляю я, хватая воздух.

Мы переглядываемся — и одновременно прыскаем, но уже тише, мягче. Вокруг мокрый хаос: пол залит, на бортике всё в каплях, а на дне мерцает золотая кромка этикетки.

И вдруг я понимаю: между брызгами, её мотивационными речами и этим громким смехом моя боль перестаёт быть центром вселенной.

— Лей, — тихо говорю я.

— М? — она смотрит на меня, приподняв бровь.

— Спасибо, что пришла.

Она делает вид, что закатывает глаза. Ныряет рукой, нащупывает на дне горлышко и тянет к себе.

— Не льсти себе, — фыркает. — Я пришла с игристым и планом. План утонул первым. Так что да: спасаем бутылку — потом тебя.

Я смеюсь ещё раз. Вода тёплая, воздух лёгкий — и вся тяжесть последнего дня отступает хотя бы на шаг.

И это именно то, что нужно.