Крис Ножи Это она

— Это что еще такое?

— Где? — склоняю голову к плечу, и металл серьги холодит шею.

— В... В Караганде, — бросает Наташа, наступая на пятки и сбрасывая балетки. — В ухе у тебя что?

Подушечкой пальца качаю кольцо в ухе, молчу, как дурак. Что сказать, Наташа? Что захомутали меня?

— На службе с парнями поспорил, — вру спокойно, и она, наверное, верит. — Делаем ставки, как скоро с работы попросят старого пирата.

Подхожу ближе, как хороший парень, забираю пакет с трюмо. Заглядываю внутрь: три двухлитровые коробки сока, огурцы, лук и помидоры на салат; пачка влажных салфеток; куриная голень для шашлыка, большое ведерко майонеза, две пачки легких «Некст» — я, если честно, вообще не пытался из Наташи вредные привычки вытравить, курит и курит, мне дела нет. Пахнет только неприятно, но после сигареты она или жвачку жует, или зубы чистит; все-таки целоваться любит, а я не приемлю сильные запахи.

Наташа закатывает глаза и вздыхает горько, будто я не ухо проткнул, а табельное на задании обронил.

— Детский сад, штаны на лямках, — ворчит, обмахивая лицо ладошкой и сгоняя пот со лба. — Как бы не уволили в самом деле.

Я только отмахиваюсь: ну, сниму, если попросят, в этом же спор, нет? Хотя про работу не подумал вовсе; в самом деле внешний вид нужно по уставу держать в порядке, чтобы ни тату на видных местах, ни, упаси господи, пирсинга. Да и парни не поймут, конечно. Посмеются, коллеги посмелее попробуют погоняло поприлипчивее подобрать, разберусь поди как-нибудь. Снимать не стану: оно за пару часов мне в плоть вросло; в мясо пустило корни — давай-ка, выдерни! Привыкнут.

— Ладно, Джек Воробей, разбери пакет пока, — Наташа толкает бедром, проходя мимо, стаскивает белую плотную майку прямо на ходу, направляясь вглубь. — Я в душ сейчас, ополоснусь и поедем к Новиковым.

— Капитан Джек Воробей, — весело поправляю я и бреду следом на кухню, радуясь, что Наташа не замечает контраста между тоном и взглядом. В глазах у меня ни радости, ни счастья — презрение к несчастному обобщению, когда мою Звездочку гребут под чужую фамилию. Наташа вдруг оборачивается, и я останавливаюсь, едва не врезавшись, перехватываю пакет обеими руками, держа перед собой, чуть наклоняю голову.

— Как в фильме? — тихо, треснувшим голосом, ресницы дрогнули, глядит пристально, губы сжаты.

Заблуждаться легко всю жизнь, и осознать — в одно страшное мгновение, но мне карты сбрасывать еще рано; и я ставлю пакет между ног, сам делаю шаг, ладонью скольжу по шее, трусь носом о кончик носа.

— Каком фильме?

— Не прикидывайся, — упирается ладонью в грудь и пытается оттолкнуть, но я — гора, а она — и пера легче. Веду носом вдоль линии челюсти, успокаивая, и Наташа сдается. Выдыхает шумно, беззаботно почти, плечи опускаются, и в моих руках не камень, а мягкая, живая плоть. — Смотри мне. — Она со строгостью направляет мне в грудь указательный палец. — Точно на спор проколол?

Как будто я бы ответил правду. Зачем спрашивать такое? Что я скажу? Нет, Наташа, я хочу нравиться твоей подруге? Такие вопросы задаешь. Анюта сказала, что серьга в ухе — это секси, теперь у меня серьга в ухе, и теперь я секси.

— Отвечаю, — и, когда отстраняется, шлепаю слегка по заднице, направляя. — Дуй давай в душ, я в машине подожду.

Наташа щурится с подозрением, но уже игриво, не по-настоящему, исчезает за дверью, и настает моя очередь выдыхать облегченно. Быстро разбираю пакет. Сыр и ветчина — это, видимо, нам; овощи и подложка курицы — берем с собой; пачку сигарет кладу на стол, Наташа сама прихватит. Сую в карман ключи от «девятки», спускаюсь, перепрыгивая ступени. Настроение радостное, майское, напеваю под нос «Бог тебя выдумал» «Непары» — подойди поближе и ты услышишь, сердце шепчет тише, — распахиваю скрипучую дверь, и в нос бьет плавленым асфальтом, сигаретами. Косилка оглушает звуками, на площадке, прыгая по клумбам-шинам, визжат дети, скрипит горько качель; окрыленный, подлетаю к тачке, запрыгиваю на переднее, ключ — раз оборот, нет, не заводится, два оборот; «девятка» чихает черным выхлопом, мотор ревет. Руль нагрелся, обжигает ладони, и это приятно. Впереди лето — впереди жизнь, и шансы украсть Аню растут с каждой минутой. Остался последний курс; и наша игра затянулась, пора заканчивать. Может быть, Максим все-таки оставит Аню одну, ослабит хватку — я воспользуюсь даже маленьким шансом, вырву из зубов, всегда пытаюсь, только Аня держится, каким-то невероятным усилием вовремя отстраняется, не позволяя лишнего. Уверен, она вообще мучается, потому что совестливая, все-таки человеческое в ней, в отличие от меня, живет еще. Ей не Максима жалко — Наташу, мне и представить страшно, как Анюта поедом себя ест ночами. Только мы один раз живем, и какой смысл единственный раз провести в несчастье?

Подъездная дверь открывается, Наташа торопится к машине. Влажные волосы прихвачены крабиком, липнут к вискам, ложбинка между грудей блестит влагой после душа, мокрые ноги скользят в сланцах, и она смешно размахивает руками, пытаясь поймать баланс и не упасть в одуванчики, хватается за сумочку, будто это поможет сдержать равновесие. Плюхается рядом, и шортики задираются, обнажая загорелые бедра.

— Поехали уже, — щелкает ремнем, машет на лицо обеими ладошками. — Жарища сегодня, ад какой-то.

Бросаю взгляд на панель: обороты давно упали, давлю сцепление, газ, пястью переключаю передачу, и машина плавно выезжает со двора.

У Новиковых оказываемся спустя почти полтора часа; площадь перекрыта парадом, и приходится ехать дальней дорогой. Моя «девятка» во дворе элитного дома кажется сельчанкой среди моделей — сплошь «Вольво» и «Мерседесы». Встаю у бордюра, почти в десятке метров от нужного балкона. У обычного жестяного, начинающего рыжеть, мангала — формально шашлыки под окнами жарить нельзя, но мы же с сыном депутата дружим, — суетится Леша, у него на руках вертится годовалая дочь. Назвали Аней, представляете? Словно в мире может быть еще одна такая Анечка. Лена расслабленно сидит на бревне, вытянув бесконечно длинные ноги, щурится на солнце. На низком раскладном столике бликуют крепкие и пузатые бутылочки «Кока-Колы», и Леша тянется за одной. Звездочка моя склоняется над эмалированным тазом с мясом и, поджав от усердия губы, мнет хрустящий лук в сыром шашлыке. Выходим из машины, и Аня даже не смотрит на нас; и я понимаю почему. Радостная улыбка растягивается до ушей. Максима нет: теперь любой взгляд на сторону — это очень опасный ход: что это — милый твой от ворот, а ты сразу на других пялишься? Случаем пользуешься?

Я пользуюсь. Мне похуй. Это тот самый, идеальный шанс, и кровь вскипает дочерна.

Подходим ближе, руки у Лехи заняты, как обычно, он поворачивается к дочке, машет нам детской кистью.

— Смотри, доча, кто приехал Помаши, — ребенок крутится, жмется виском к щеке папы, и тот целует макушку с тонкими, прозрачными почти волосиками. — Дядя Артур приехал с тетей Наташей, — услышав «Наташа», девочка вдруг начинает сильнее вертеться, хнычет и тянет сжатые кулачки к любимой тете. Леша не сопротивляется, передает девочку. — На, учительница первая моя, Анька вообще по тебе скучает.

Наташа, сюсюкая, чмокает детские щечки и морщится, когда крошечные пальчики мертвой хваткой сжимаются на выбившейся пряди и с силой рвут.

— Ай! Аня!

— Аня! Нельзя драться! — Лена ленивым окриком останавливает дочь, Леха протягивает мне освободившуюся руку для приветствия.

— Дарова, — щурится на серьгу неверяще, расслабляет ладонь и, разорвав бумажную упаковку углей, говорит, обращаясь не то к дочке, не то к моей Звездочке. — Гляди, Ань, у дяди Артура уже фляга посвистывает, — Леха переводит взгляд с серьги в ухе на мою девочку, — в пирата играть решил.

Он смеется, как мальчишка, насыпая угли в мангал, и в горячий воздух поднимается черная пыль. Достает зажигалку из кармана — хоть и не курит, а с собой носит, сворачивает обрывок упаковки в трубку, чтобы поджечь. Аня стоит, опустив руки, с пальцев в траву капает маринад. Рубашка распахнута, на белом плече темнеют веснушки, и кожа в миг становится красной от жара, смущение пятнами розового ползет от шеи к лицу; волосы убраны под бандану, завязанную на манер косынки, кудряшка у виска торчит в сторону. Солнце высветляет карие глаза, и они кажутся золотыми — в них полыхает паника. Очнувшись, вытирает пот со лба запястьем, оставляет след от свиной крови, берет рулон бумажных полотенец со стола и тщательно протирает пальцы. Она не реагирует на серьгу, делая вид, что Леша рассказывал про пирата дочери.

— Пойду салат сделаю и руки заодно вымою, пока ребята не вернулись. Игорь и Максим за пивом ушли. Трубы горят. — Аня бросает взгляд, полный скрытых от чужих смыслов, на Наташу. — С утра уже опохмеляется.

Наташа поджимает губы и качает головой, смотрит в ответ сочувственно. Лена глядит вопросительно на Лешу, тот, задрав голову, пьет колу и кивает жене, опустошая маленькую бутылку в несколько глотков. Лена закатывает глаза. Диалог состоялся простой: «Максим совсем запил?» — и в ответ короткое: «Да». Ох, Звездочка, зачем тебе головная боль? Вот же я — стою, голову понурив, с небес сброшенный, выброшенный из рая. Аня, ну что такое! Почему я всегда страдаю? Почему ты с ним все еще? Что тебя держит? Если раньше — мечта о лучшем, то сейчас рядом с пьяным Максимом — что? Я спортсмен, я алкоголь на дух не переношу, помнишь, еще подростком пьяный стоял перед тобой на коленях и признавался в любви? Тогда последний раз пил — не считая проводов в армию и дней службы, когда спирт заменял воду. Аня приближается и пытается забрать пакет из моих рук, но я не даю, гляжу сверху вниз с улыбкой, только Аня мне ни слова не говорит, потому что тишина между нами громче крика, сильнее слов; Макса нет, и я уже не скрываюсь. Зачем прятаться теперь? Все так хорошо сошлось: Максим буквально Аню мне в руки передал — получите и распишитесь.

— Я помогу отнести, — предлагаю тихо, не отрывая взгляд от золота глаз, и мне мерещится в них отражение рассвета.

На солнце находит облако, и на землю ложится тень. Аня машет рукой обреченно: бог с тобой, чему суждено случиться, то и произойдет.

— С вами пойду, че я тут сидеть буду? — Наташа дергается, пытается ребенка сбыть Леше, но тот разводит руки — в одной розжиг, в другой шампур, Лена хочет дочь принять, но малышка куксится и кривит рот в беззвучном реве, прижимаясь к груди Наташи.

— Вот так ты к маме, — с наигранной обидой произносит Лена, усаживаясь снова, и в улыбке сквозит заметное облегчение, хоть часок без ребенка на руках побыть.

Отступаю, и тьма рассеивается, солнце снова лучами греет.

— Наташа, чего переживаешь, м? — приобнимаю девушку, поправляю крабик в волосах, сбитый детской ручкой, — так тебе идет мамой быть, — шепчу на ухо, — мы мигом сейчас. Сок в морозилку бросим, пока салат делаем, охладится. Воды из холодильника принести, может? Освежиться.

Во взгляде Наташи — борьба сердца и здравого смысла. Не станет же парень изменять с лучшей подругой прям так, на виду у всех? Обычно люди прячутся, стараются, чтобы без улик, чтобы ни помады на вороте, ни духов на шее; сейчас все друзья собрались, Максим вернется вот-вот; она беспомощно глядит на Аню. Та отводит глаза от стыда, и, стряхнув мокрые руки, быстрым шагом идет к подъезду, таким, что джинсовая юбка сбивается над коленками. Резиновая подошва шлепок отлипает от расплавленного асфальта с громкими чмоками.

— Скоро вернусь. Водички не хочешь? — не тороплюсь за Аней, хотя душа бросилась вслед за ней. Наташа качает головой, и я короткими перебежками спешу к открытой двери подъезда.

Майская жара тут же сменяется прохладой бетонных стен, яркий солнечный свет — полумраком; Звездочка моя стоит у лифта и смотрит в пол. Встаю сразу позади, так, чтобы лопатками уперлась в грудь, пакет оттягивает руку, и хочется бросить и сок, и овощи. Зачем это нам сейчас? Неважное и пустое, оба знаем, почему ушли, ладонь поднимается с бедра на запястье, на плечо, к шее, зарывается в волосы у затылка, меня ведет; склоняюсь к коже, вдыхаю запах — ты пахнешь летом, любовью, солнцем, пыльцой цветочной, и я голодный, жадный, на все готовый. Знаю, что плохо это и веду себя гадски, но к Наташе правда — ни чувств, ни эмоций, все мое сердце здесь, Аня знает тоже; затылок падает на плечо, она закрывает веки, слеза срывается с ресниц и катится по щеке.

— Тебе идет, — роняет шепотом про серьгу; не отвечаю даже, понимает сама, что это сделано для нее.

Отпускаю руку, и кисть дрожит; я веду ладонью над волосами; луч золотой в просвете кудрей, я прикрываю глаза и сглатываю, языком припирая нёбо.

Мы голодные оба.

Дзынь!

Двери открываются, и я выпрямляюсь — неохотно, почти отдирая себя, как присохший пластырь к ране, вынужденный оторваться от моей Звездочки. Кабину покидает солидный мужчина в костюме, кивает Ане, и мы оба заходим. Встаем плечом к плечу — и я очень ее хочу, от мурашек встают волосы на загривке, и член поднимает брюки, я по швам прижимаю руки. Даже пот выступил на висках, сердце ухает где-то в горле, кровь волнами бьет в виски. Воздуха стало мало, кислород выгорает в легких, от мурашек стягивает затылок. Скашиваю глаза — Аня уставилась перед собой, бледная, дышит часто, губы влажные блестят от слюны, и я тут же жмурюсь и отворачиваюсь, словно взглянул на солнце. Теперь стою, как солдат на плацу, пялюсь в стену — давай же лифт, помоги бойцу, иначе накинусь сейчас, у каждого на виду, как бешеный пес схвачусь за парное мясо. Створки скользят друг к другу, я разжимаю пальцы. Пакет падает в ноги, на грязный пол валится сок, продукты, и я делаю шаг вперед.

Терпения дальше нет.

Гравитация между нами — притяжение двух магнитов с разными полюсами, и я притесняю к стене Анюту. Она обнимает меня за шею и тянет ближе, мои ладони сами собой ныряют под юбку, ведут по бедрам, губы сами собой прикипают к шее, телу хочется одного — клянусь, не контролирую ничего! Ладонь ложится на тонкое горло, пальцем чувствую угол челюсти, голову задирая, — я не целую: вылизываю, кусаю, тело в руках сминая. Это не просьба о поцелуе — это атака, штурм, я укусами ставлю флаг: ты моя, и я твой, и да будет так. Член рвет ширинку ломом, блять, Аня, там прут стальной, я поехавший, я больной, я вжимаюсь грубо — меня почувствуй, чуть-чуть раздвинь, я сосу язык, я кусаю губы, ты моя, и я твой, во веки веков, аминь!

Вдруг шея теряет приятную тяжесть рук, ладошки девичьи давят в плечи, Анюта трезвеет от моего напора и резко смыкает зубы — она, наконец, очнулась, только поздно, это необратимо.

— Впусти меня, — скулю в сжатый рот, язык уголок лижет, — Аня, впусти...

— Хватит, — мычит она. — Перестань!

Тяжело дышу, отступать не думаю — крепость почти моя, поцелуями крою кожу, Анин пульс колотится под подушечкой, я трусь пахом о мокрую ластовицу, черт возьми, Аня, впусти меня, я, блять, знаю, что там уже влажно и горячо, я хочу туда!

— Хватит, — умоляет меня Анюта, и мне башню сносит. Снова командует, приказывает сидеть, прижав хвост к заднице, только сегодня я непослушный, сегодня бунтую, сегодня я нехороший мальчик; разве это можно остановить? никаких больше слов впустую: бедро вклинивается промеж ног и разводит шире — дзынь! — лифт движется вверх, открывает створки.

Желтый свет прорывает мокрый от выдохов полумрак, и я медленно, как башенный кран, поворачиваю голову.

Соседка сжалась под взглядом, стараясь казаться меньше, троеперстие поднимает ко лбу. Аня уткнулась в шею, горячая от стыда, и я чуть смещаю вес, закрывая ее собой. Воздух из легких рвется раскаленным паром, я бью по всем кнопкам сразу, соседка охает, но мне похуй. Кровь заливает лицо пожаром, двери с грохотом закрываются, губы снова находят губы, я спускаю штаны до бедер, и все скрыто юбкой: ластовицу дергаю в сторону, направляю член, обхватив основание, мажу мокрой головкой лобок, смазка прозрачным бисером остается на золотых завитках.

— Нет. Не хватит.

И я вхожу.

Аня глотает всхлип, мой голос срывается в сип, бедра делают резкий выпад, и я намертво в нее влип. Тш-ш-ш, милая, знаю, что я большой, я мальчик крупный, и ты так плотно меня обхватила. В тебе жарко, бархатно, хорошо; если есть ад, я готов мучаться вечность за этот миг, если есть рай — он в тебе, Анюта. Я целую ее в висок. Больной, накопленный годами голод разгорается с силой, я хочу съесть ее, проглотить целиком и не оставить даже реснички. Дышу через раз, стараясь стоном не захлебнуться, предплечьем перехватываю коленку, вжимаюсь глубже, мне тесно в ней и до страшного горячо, я жмурюсь до белых пятен и замираю.

Я умираю.

Несколько ебаных лет ради одной секунды.

Лоб падает на плечо, языком веду счет веснушкам, пальцы свободной руки вычисляют пульс, чуть сжимая горло, стон отдает в ладонь. Начинаю двигаться, выхожу до самой головки и исчезаю по основание, Аня давится выдохом, острые коготки впиваются в затылок, притягивая к лицу, и я целую размашисто, широко — и вколачиваюсь глубоко. Слюна подсыхает и тянет кожу, и я целую еще, и еще, я не могу напиться блаженством, наесться счастьем. Пульс колотится в веночке на запястье, стучит в висок, пока тонкие руки тянут к себе за шею, пальцы упираются в позвонок. Я всей тушей рушусь на тело Ани, упираюсь ладонью в зеркало над головой, чтобы не раздавить, серебристая гладь паутиной расходится под рукой — поебать,

— Аня, я только твой,

дыхание сбивает слова и рвет ритм фраз — и я кончить готов сейчас, точно ебаный первораз. Аня пьет воздух жадно, каждый выдох солнца — моего, блять, солнца — мне легкие обжигает, она тычется слепо в губы и сбивчиво шепчет: «Знаю», жаркие стоны чеку срывают, текут по венам и пенят кровь. Рука падает с горла вниз, рывком тянет ворот рубашки, ее ключицы уже видны и плечи добела раскалены. Пытаюсь груди коснуться и сжать сосок, пуговицы скачут по полу, в ушах с кровью колотится: скок-скок-скок. Господи, я ненасытен, я хочу добраться до ареол, взять в рот и сосать, языком лаская, утыкаюсь в шею, поцелуями усыпаю. Аня всхлипывает и хнычет, просит глубже, сильнее, больше, в моей Звезде огонь тысяч солнц, ее сердце — пульсирующий квазар, по веснушкам бежит верховой пожар, она хочет меня согреть — и я рад сгореть

заживо, до костей.

Оргазм поднимается с ног, как электрический ток пробирает жилы, я чувствую, как сводит яйца, дрожат ресницы, как оргазм дергает мои веки — я даже не думаю отстраняться, мое тело теперь само по себе, поршень, действующий на износ, исполнительный механизм, вбивающий член до упора, до развратных шлепков, до грязного мата, заполнившего башку, который скрутил язык. Я кончаю жестко и тяжело, щедро и очень густо, заливая так, что течет по стволу и бедрам.

Стоим, тяжело дыша, глядя друг другу в губы, лифт трогается со скрипом. Я снова луплю кулаком по кнопкам, останавливая движение, запирая нас в этой коробке. Вот бы никто не вошел и никто никогда не вышел, вот бы я остался в ней навсегда. Склоняюсь, целую коротко, мажу почти по влажным, припухшим губам, слизываю с уголка смущение и углубляю — язык сталкивается с зубами, упирается в сладкий язычок. Поцелуев хочется еще; еще хочется толкаться, двигаться, распирать собой. Отстраняюсь медленно, налюбоваться не могу: Аня раскраснелась, грудь поднимается часто, будто бежала километры, глаза темные, растерянные. Улыбаюсь ей — мягко, почти извиняюще — и ласково большим пальцем потираю след укуса на нижней губе.

— У тебя тут...

Аня кладет руки на мои бедра, отталкивая, и приходится выйти, воздух холодит неприятно мокрую кожу, взяв опадающий член за основание, прячу в брюки. Она поправляет юбку, приглаживает волосы — будто ничего не случилось. Мне обидно: я этим все годы жил, я хочу ласки после, хочу неги, объятий, тепла и солнца. Но минутная, спешная передышка, и реальность падает бетонным надгробием, хороня обоих; только если Аня бледнеет и замирает, то во мне все ликует и кричит от радости, и я, должно быть, похож на кота, пережравшего сметаны так, что с усов капает.

— Тут вот салфетки, — я наклоняюсь к пакету, брошенному на полу, показываю Ане голубоватую пачку детских салфеток без отдушки. — Давай протру.

Аня даже пискнуть не успевает — сажусь перед ней на колени, и, аккуратно трогая, вожу влажной тряпицей по половым губам и внутренней стороне бедер. Закончив, подаюсь ближе, юбка накрывает голову, и я нежно жмусь губами к ее губам там — они горячие после секса, влажные из-за салфетки. Я кончил внутрь и сделал это специально: меня бы никто не оттащил. Анюта, полная моего семени, с опухшей, тяжелой грудью и круглым, как арбуз животом, — да это ебаная мечта. Потому что так выглядит семья: я, моя Звездочка и наша Искорка или Лучик. Ни я, ни Анюта не малыши и понимаем оба — от такого бывают дети, и, если мне повезет, от этого будут дети. Да я бы добавил внутрь еще, чтобы наверняка. Она не злится. Она согласна. Ее ладошки ложатся на стриженый ежик, пальцы ласкают мочку, поворачивая серьгу. Мне больно, но эйфория не отпускает.

— Артур, поднимайся, — голос у нее расстроенный, и я понимаю: как-то надо выйти к ребятам, взглянуть в глаза — а чего, можно прямо сейчас сказать: «Ну все. Зрители могут покинуть зал». Выскальзываю из-под юбки, гляжу снизу вверх, прижимаясь к бедрам. Дышу уже размеренно, не как загнанная дичь, дыхалка восстановилась после нашего упражнения. Перед счастьем все пыль, Аня. Встаю с колен, нависая тенью, и Аня стремится из рук вывернуться.

Дзынь!

Лифт открывается, выпускает — я торможу Аню за рукав рубашки, возвращая в полумрак кабины, снова толкаю к стене, упираюсь лбом в ее, рука скользит к затылку, сжимает волосы у корней. Она дрожит; ее колотит крупно, как будто захлебывается слезами, только веснушки на щеках совсем сухие.

— Анюта, — шепчу в припухшие от укусов губы, — пожалуйста. Не переживай. Разве жизнь дана для несчастий? Я не согласен. Мы сделали то, что давно хотели.

Ладошки на грудь ложатся, она жмется ко рту в горячем, горьком поцелуе, и, приподнявшись на цыпочки, касается кончика носа — разоружает, прощается или нежность мою крадет, я не понимаю. Отстраняется, затравленно косится на выход. Молчит, свое думает и вдруг лепечет, точно меня не слышит.

— Господи, надо идти. Что мы наделали Боже мой, — прячет лицо в руках, всхлипывает без слез. — Артур, ты не знаешь Максима

Мысль ослепляет вспышкой, пелена застилает глаза туманом. Ему пиздец. Это ты меня не знаешь.

— Он Бьет тебя?

Аня замолкает, обрывая бормотание, и вдруг давится скорбным смешком.

— Нет. Поверь, он в жизни меня не тронет. Правда, Артур. Он ведь сын депутата, ему шумиха в прессе не нужна. Поверь.

Вот чем был поцелуй: откуп на перекрестке и кость собаке — сиди на месте, чужих не трогай. Говорит так, словно пытается убедить, противоречит сама себе. Почему сначала переживала, а теперь внушаешь, что и пальцем тебя не коснется? Все еще глядя на пятно света в подъезде, Аня сползает по стенке лифта, локти лежат на коленях. Выдыхает шумно, с досадой, запускает пальцы в волосы. Мне немного становится нервно — Анюта никогда не показывала, как ей плохо. Я сажусь напротив на корточки, оторвав пятки от пола, липкого от помидорного сока. Даже так я выше моей Звездочки на голову. Протягиваю руку, чтобы убрать непослушный завиток у виска, но вместо этого накручиваю его на палец.

— Анюта, ты не понимаешь, мне абсолютно все равно, — я хотел бы сказать «похуй», но при ней не могу ругаться, — я все решу, Аня.

Успокоить, коснуться, нежностью приласкать и себе забрать; Аня, к черту Наташу, Максима, всех, ты счастье мое, я — твое; я — твое, я весь твой.

— Устала я, — жмурится отчаянно, несколько раз бьется затылком о панель и вдруг произносит твердо, точно приняла решение: — Не хочу скандалов больше. Каждый тихо закончит прошлую жизнь, и завтра начнем новую.

Поднимает карие глаза, в них плывут звезды и качаются васильки, обещание кажется зыбким, ненастоящим, я прикрываю веки, выпуская из рук, падаю спиной на зеркало, тру переносицу средним и указательным, размышляя, верить или сделать вид. Аня избегает на меня смотреть, косится в сторону, и, уперевшись ладонями о коленки, встает, вдруг руками взмахивает — как будто совсем не знает, что делать и как прикрыться, хотя все решила секунду назад. Губы искусаны и влажно блестят, шея исцелована докрасна, волосы всклокочены; поправляет дрожащей рукой рубашку, пытается застегнуться — только пуговицы оторваны, лежат в разных углах кабины. Беру руку в свою, переплетаю пальцы. Что же ты решила, маленькая? Что в твоей красивой головке произошло? Ладно. Вечером сам обсужу с Наташей, чтобы спокойно, без лишней драмы: люди любят всю жизнь и расстаются в случайный вторник, не мы первые, не мы последние, так вышло, что я и Аня В общем, врать смысла нет, да и зачем, чтобы пощадить чувства или ради прочей чуши? На прощение не надеюсь, да мне и не нужно.

Свет глаза слепит, я, кроме Ани, уже никого не вижу. Она разжимает пальцы и отдергивает ладонь, когда мы выходим на улицу. Пустота отзывается болью, я сжимаю кулак. Под балконами пьяная возня: Игорь с новой девочкой, развалил телеса на раскладном стульчике, дамочка его стоит рядышком, как на привязи, и он поглаживает пухлой рукой голые бедра. Запах шашлыка заставляет урчать желудок — я с этим проколом забыл, что не ел. Леха от души смеется над шуткой Игоря, поворачивая шампуры и щелкая ладонями комаров на икрах и за ушами. Раздраженный голос Максима доносится издалека, сквозь вату, и я едва различаю звук. Наташа тут же ко мне бросается, но встает, как вкопанная, заметив Аню.