Крис Ножи Это она

— Че вы так долго — ребенок на руках чувствует настроение, начинает кукситься, хмурит личико.

— Салат резали, — ровно отвечаю я, встав перед Аней.

— Салат?! — Максим подлетает сбоку, чуть не уронив Наташу с дитем, толкает меня в грудь, но я даже не отклоняюсь. — Ну и где, блять?! Где салат?!

Леха мгновенно оказывается рядом, прикрывая няньку телом, кладет руку Максу на плечо: остынь, но тот бросает злой взгляд, и Леха отступает. Максим вытягивает шею, как гусь, выглядывает, пытаясь увидеть Аню, только я закрываю собой обзор. Маленькая Аня пугается, раскрывает рот, пронзительный детский крик обжигает ухо своей недетской силой, Наташа баюкает девочку на груди, Лена обнимает обеих. Пьянехонький Игорь пытается что-то сказать, облизывает жирные губы, снимает шампур с огня и начинает жевать полусырое мясо, пачкая подбородки розовым соком. Все — какая-то суматоха, мельтешение; я этого не люблю. Склоняю голову, между бровей пролегла складка.

— Ты чего шумишь, Максим? — спрашиваю спокойно, хотя знаю «чего». У меня еще член после Ани не обсох, всем все ясно, но ведь к этому шло, разве это случилось внезапно? Так к чему панику разводить?

— Хватит орать, Максим, — Аня выходит сама, скрещивает руки на груди, прикрывая разорванный край рубашки, смотрит строго. — Я разбила салатницу, Артур помог осколки убрать, поэтому задержались. — Она смело приближается к Максу и шипит в лицо. — Прекрати позориться. Весь двор смотрит.

Быстрым шагом уходит к столику, переставляет местами таз, колу, делает вид, что занята ужасно, у самой трясутся руки, и эмалированная посуда стучит о стол.

— Мы домой идем, — бандана валится с волос на плечи, и она стаскивает ее совсем, комкая в кулаке. Встаю рядом, без смысла трогаю бутылки, пакеты с лавашом — помощник, блять. Аня склоняет голову, говорит тише, хотя все всё слышат: — Нормально, Артур. Не впервой. Поезжайте с Наташей, — в голосе звучит мольба: «Сделай это небольно для нее». — А мы домой.

Ветер подхватывает и треплет рыжие локоны; жара уже спала, по небу грузно ползут толстые, низкие тучи. Аня встречается взглядом с Максимом, он пьяно пошатывается и вдруг покладисто кивает, согласившись.

— Домой. Все, блять, домой!

Выхватывает из рук Лехи колу, резко переворачивает, заливая мангал, и над углями поднимается с шипением седой дымок. Все застыли; ступор. Даже Игорь замер с набитым ртом. Глядят на Максима, как на сумасшедшего, пока он вплотную подходит ко мне.

— Ты, Артурчик, вези любимую домой и возвращайся, — хлопает по груди панибратски, как друга, но глаза льдом жгут, — салатом тебя угощу. Ты же давно на мой стол заглядываешься.

— Максим! — Аня бледнеет, и веснушки выступают на лице брызгами крови.

Он безумно хохочет, заливается нездоровым смехом, и я вопросительно смотрю на Аню: кивни, радость моя, и я же его в эту золу навсегда спать уложу. Анюта едва заметно, но твердо качает головой, и вдруг Максим резко, как хозяин суку за поводок, дергает Звездочку за ворот на себя, так, что она охает от неожиданности. Он обхватывает ее со спины, не отрывая от меня воспаленных, покрасневших глаз.

— Люблю тебя, Анечка! — влажно целует в висок, тон истеричный, почти слезливый, — больше жизни!

Смотрю на белые костяшки (я ему пальцы выломаю по одному), на губы у рыжего локона (его же зубы ему затолкаю в горло), перевожу взгляд на Аню. Максим взвинчен, и только богу известно, на что готов; я делаю шаг вперед, и, наверное, в лице моем нет ни черты человеческой. Аня напрягается, зыркает исподлобья, я ясно читаю во взгляде: «Еще шаг, и ничего у нас не будет», и торможу. Аня едва заметно, с облегчением выдыхает, кивает мне: все в порядке, иди. А я стою столбом и недоумеваю: то есть такие скандалы тебе привычны, порядок нормы? Так почему с ним? Как он тебя привязал? Почему отсылаешь меня, как пса? Мне чудится, что мы снова лежим на краю обрыва и Аня требует с меня обещание не трогать Максима.

— Мясо готово, — киваю на пьяного Игоря у шампуров. — Приятного аппетита, Максим, — отворачиваюсь расслабленно, киваю Нате. — Пошли.

Салон «девятки» раскалился на солнце, руля коснуться больно, спину жжет. Внутри дышать нечем, воздух спертый сгорает в легких. Кручу ручку, и стекло окошка опускается со скрипом. Наташа хлопает дверью, прижимает сумочку к груди, натянуто улыбается, махая на прощание Лене и Лехе, маленькая Аня плачет и тянет пухлые ручки к няне. Завожу со второго тычка, выжимаю сцепление, дергаю рычаг, машина клюет бампером, выезжаем со двора на главную, я, повернувшись направо, выглядываю встречку. Наташа смотрит прямо на меня, я — сквозь нее. Ее лицо ничего не выражает, просто серая пустота, в глазах дрожат слезы и вот-вот сорвутся с ресниц на загорелые щеки.

Едем в тишине и почти подъезжаем к дому; прошло уже часа два или два с половиной, из-за перекрытых улиц пробка тянется на кварталы, движемся еле-еле, заброшенные в кипящий котел без возможности выбраться. Зуд в ладонях не утихает, кожа горит; завтра — завтра я буду счастлив, завтра мы будем вместе. Мысленно я еще там, рядом с Аней. Я подчинился решению закончить тихо — ее слово всегда было для меня единственным законом. Но все-таки истеричное состояние Максима настораживало, поэтому рассудил так: сейчас отвезу Нату домой и поеду к Анюте. Если надо, переночую под окнами, и утром заберу себе. Насовсем. Сниму новую квартиру, если потребуется.

Наташа молчит всю дорогу. Звонит телефон, она склоняется к сумочке на коленях отрешенно, механически, роется в тканевом брюхе, и, увидев звонящего, всхлипывает вдруг. Она швыряет «Нокию» на дно сумки со злостью, какое-то время молчит, глядя перед собой.

— Как давно это началось? — выдыхает горько, грудь вздымается часто и высоко, и это верный признак истерики, как сильный ветер перед грозой. Резко поворачивается ко мне: чувствую взгляд на себе, она прожигает лицо глазами.

— Это не кончалось, — отвечаю, не поворачивая головы: я слежу за дорогой, изредка отпуская сцепление, чтобы подкатиться к машине впереди.

Кто-то сигналит, чтобы я двигался побыстрее, со стороны площади доносятся военные песни, приглушенный фирменный звонок «Нокии» беспокоит слух, высокая нота ввинчивается в мозг. Кто это звонит, что ты решила заговорить? Неужели Аня? Зачем? Проверяет, как ты? Лениво бросаю взгляд в окно. Небо резко потемнело, налилось свинцом — скоро гром разорвет облачную ткань, и молнии начнут сверкать вспышками. Ветер гонит по тротуару пачку из-под «Кириешек», клены у дороги шумят темной листвой и склоняются к асфальту. Наташа всхлипывает, торопливо утирает слезу тыльной стороной ладони, проглатывает подкатившее рыдание и со злостью швыряет звонилку на самое дно сумки.

— Останови машину.

— Наташа, не устраивай сцены, — загорается зеленый, я переключаю передачу спокойно, губы еще горят поцелуями Ани, и я думаю о том, что уже вечером этот кошмар закончится. Многолетний спектакль завершится, и я поставлю точку в конце сценария. Зе энд.

— Сцены? — Наташа захлебывается возмущением, на лбу блестят бусинки пота, волоски прилипли к вискам, нижняя губа трясется, она переспрашивает ошеломленно: — Сцены?!

Звуки становятся громче, назойливее, где-то над ухом звенит комар, и я щелкаю ладошкой по шее.

— Не такой уж я и мудак, — пытаюсь держать лицо, возвращаю руки на руль. Сзади снова раздается нетерпеливый гудок, я скольжу взглядом по зеркалу заднего вида. — Ты можешь жить в квартире сколько угодно, пока не найдешь жилье.

Тишина. Пробка замерла, машины прекращают сигналить. Ветер стих. Краем глаза замечаю, как расширяются зрачки Наташи, как топят радужку, и она шокированно открывает и раскрывает рот, задыхаясь, как рыбка на дне лодки.

— Ты. Урод. Моральный урод, — каждое слово сопровождается ударом по плечу, и я дергаюсь к двери, пытаясь избежать хлопков ладонями. — Останови машину! — она кричит, лицо раскраснелось, искажено гримасой, рот кривится, брызжет слюной. — Останови машину!

Резко бью по тормозам и дергаю руль вправо, вклиниваюсь под непрерывный яростный сигнал клаксона в крохотный зазор, вбиваю тачку в бордюр у остановки. Щелчок отстегнутого ремня, я резко подаюсь через центральный подлокотник, перехватываю Наташу за мокрый подбородок, вдавливая затылком в сиденье. Сжимаю щеки, отчего она вытягивает губки бантиком, пальцы намертво вцепляются в мои запястья. Люди, ожидающие автобуса, встают к нам спиной, чтобы не стать случайным свидетелем чего-то страшного. Наташа боится: я вижу это по испуганному взгляду и трепету ресниц. Она вмиг вспоминает, что случилось с отцом Ани и где прошла моя служба, — я знаю точно, и она знает тоже: если я захочу убить, то с легкостью это сделаю.

— Либо ты прекращаешь истерику и живешь у меня, сколько влезет, — тихо проговариваю я, убирая свободной рукой влажные волосы со лба Наты и заглядывая в глаза, — либо сейчас, как только мы приедем, ты собираешь вещи и уебываешь нахуй, ясно?

— Пошел ты! — плюется она, и, нащупав ручку, выскакивает из машины.

Тыльной стороной ладони убираю со щеки слюнявые брызги, осматриваю руку и вытираю о штанину. За окном начинается черно-белая драма: Наташа, торопясь, едва не подворачивает лодыжку, бежит в никуда, и толпа оборачивается вслед, тянется с жадным любопытством, хотя всего секунду назад каждый отводил взгляд. Но теперь-то закончилось, хорошо, все живы-здоровы, можно и поглазеть. Люди косятся на машину, ясно как день — случился шкандаль, пара рассорилась, интересно стало, из-за чего? Изменил кто кому? Мужичок в застиранной рубашке с коротким рукавом и с седой головой стучит костяшками по стеклу с суровым видом — ну, сейчас нотации читать начнет, чего девчонку обижаешь? Тянусь через салон, задевая широкими плечами бардачок, кручу ручку, и окно опускается с противным скрипом.

— Проблемы, отец? — скалюсь я.

Геройство слетает мигом, старик хмурит брови, супится, поджимает губы.

— Совести у вас нет, — бормочет совершенно искренне, отходя.

Нету, отец, соглашаюсь я, грызла бы совесть — я бы уже давно в петле висел. Сижу еще с минуту, пока ПАЗик позади не начинает сигналить, чтобы свалил от остановки. Включаю поворотник, и сердце вторит звуку — тик-так, тик-так, — сцепление, передача, газ, плавно выкатываюсь на полосу.

Вот и все, Аня, я свою прошлую жизнь завершил.

Сейчас приеду, закину чемоданы в багажник, тебя — на пассажирское, потом — в койку, завтра — в ЗАГС. Мама — начальник ЗАГСа, распишут хоть завтра, и будет у нас семья — ты и я, Аня, я и Звезда моя. Поставят штамп, потом на накопленное сыграем свадьбу, и я расплачусь, когда увижу Анюту в белом, пышном платье, как у принцессы. Еду и улыбаюсь, как дурак, зефирным мечтам. Потому что мне больше ничего не надо. Мне нужна Аня в постели, на кухне, чтобы стояла в моих растянутых футболках, и солнце белые целовало плечи. Мне нужен кареглазый и рыжий сын, крепкий, с громким смехом или здоровая девочка — будет Искорка или Лучик. Мне нужна ее мягкая задница под боком, иначе я сдохну. Я не обманываю ни себя, ни вас: пусть сначала я делал вид, что достаточно слышать голос; видеть ее пять минут раз в десять дней; касаться украдкой, пока передаю подарок, но этого всегда было мало. Теперь, когда дверь распахнута, я заберу все.

Медленно ползу в пробке, и хочется бросить руль, выскочить, побежать навстречу — но я шесть лет ждал и еще час подожду. Наконец, знакомый поворот, шуршание шин по гравию, и я въезжаю во двор, свободной рукой отщелкиваю ремень, и он ползет по твердой груди ужом. Паркуюсь у подъезда — сиротинушка среди «Мерседесов». Ночью будет гроза: ветер налетает порывами, с остервенением гнет кусты, обнажая под балконом черное нутро мангала, заваленного набок.

Что-то не так.

Глушу мотор, выхожу, громко хлопнув дверью, ковыряюсь ключом, закрывая «девятку», сам глаз не отвожу от места, где собирались: там как будто все так и осталось, бросили и ушли. В траве белеют пластиковые стаканчики, неиспользованные тарелки бликуют упаковкой, придавленные бутылкой салфетки пытаются улететь, таз с шашлыками стоит нетронутый.

Быстрым шагом иду к подъезду, ускоряюсь, бегу — дверь распахивается, чуть не заехав мне по носу, и навстречу вылетает Наташа. Замираем друг напротив друга, я пытаюсь переварить, что она сделает, видимо, в самом деле звонила Аня, но зачем Почему Как успела? На такси в объезд рванула, что ли, пока я полз в проклятой пробке? Наташа размораживается первая, сходу влепляет пощечину, одну, вторую, третью, я закрываюсь предплечьями, громкие шлепки эхом разносятся по двору, из окон первых этажей аккуратно, стараясь оставаться незамеченными, высовываются любопытные носы.

— Ты сдурела? Берега попутала?!

— Из-за тебя, сволочь — она задыхается, лицо красное от слез и крика, удар, в этот раз сумкой, пряжка больно царапает подбородок. — Втроем Из-за тебя

— Ты че несешь такое? — слова бессмысленные, пустые и одновременно тяжелые, я толкаю слоги языком, и буквы вываливаются изо рта медленно, по одной. — В смысле — «втроем»?

— За салатом все втроем вернулись, сука ты такая, — рычит Наташа, еще один удар, и я даже не защищаюсь, опускаю руки, пряжка впечатывается в нос. — это я дура слепая, но Максим все видел, а ты, идиот, думал, он отпустит просто так? Всю жизнь ей проплатил и вот так — иди, Аня, на четыре стороны?

Думал? Да я вообще Максима всерьез не воспринимал, так, комариное нытье на фоне, прихлопну и не замечу, я вообще, блять, не представлял, что в этой истории люблю и ненавижу не только я. Ната всхлипывает, лупит меня в последний раз — уже от бессилия, а не от злости. Я смотрю поверх разметавшихся волос на закрытую дверь подъезда, делаю шаг туда. Я вырву ему яйца с корнем и затолкаю в рот, заставлю жевать, чтобы волос в зубах застрял.

— Ты ебанулся? — Наташа встает передо мной, толкает в грудь. — К Ане не суйся даже, ясно? Чтобы я из аптеки вернулась — и духа твоего не было здесь!

— Из аптеки?

— «Постинор», блять, нужен! — выкрикивает она в лицо и вдруг от души харкает мне в шею: — Обеим жизнь сломал!

Грозно сверкнув глазами, Наташа круто разворачивается, обняв себя за плечи, быстро уходит прочь. Я понимаю. Ей противно смотреть на меня. Как во сне, воротом футболки стираю слюну с кожи и, с трудом переставляя внезапно ватные ноги, делаю шаг к подъезду. Потом еще один. И еще.

«Постинор».

Не из-за меня, потому что Аня не злилась даже. Значит...

Пальцы — чужие, не мои, мои шустрые, эти медленные, тянутся к затертым кнопкам домофона, вбиваю цифры механически, не думая. Код помню еще с тех времен, когда работал в доставке и таскал девятнадцатилитровые бутыли с водой, лишь бы на пять минут повидаться с Аней.

Щелчок. Горло перехватывает спазмом.

— Аня, впусти меня.

Тишина. Динамик издает резкий, уродливый хрип, Аня слишком близко подносит трубку к губам, и я слышу, как стучат зубы, часто и дробно. Аню колотит, как в лихорадке.

— Аня, впусти меня, — жалобно скулю я, не узнавая тона. Я это или побитый пес?

— Артур... у-уходи, — голос сдавленный, в нем нет злости, только запредельная усталость, и она никогда не покажет слез. — Все нормально. Я... Мы с Наташей.

Она запинается, и на фоне я слышу плеск — как будто рядом таз с водой. Ее тошнит? Что эти ублюдки еще с ней сделали? Блять. БЛЯТЬ!

— Аня! — скулеж обращается свирепым рычанием, я с силой бью ладонью в дверь, грохот разносится по двору, звук вырывает из оцепенения, я срываюсь в крик. — ВПУСТИ МЕНЯ!

— Нам поговорить надо с Наташей. Девочками. Чисто Чисто девочками, Артур. — Анюта громко сглатывает, ее явно тошнит, она сочиняет ложь на ходу, но слова вдруг обретают твердость. — А завтра Как обещала. Теперь все. Максим с меня цену взял с процентами.

Врала. Солгала, что не тронет, чтобы что? Максима уберечь от меня? Меня уберечь от Максима? Потому что я не знаю, на что он способен, но ты — ты знаешь? Теперь становится ясным то, что стояло за решимостью, Анюта догадывалась о стоимости свободы, о том, что Максим унижение смоет слезами, может быть, посчитал, что это заставит меня отказаться от моей Звездочки. Мне плевать, сколько у Максима власти в руках: я заставлю его рыть себе могилу и набью ему глотку кладбищенской землей. Еще один удар по двери, и костяшку прошибает остужающая боль.

— Где он? — спрашиваю спокойно, облизывая пересохшие вмиг губы, она молчит, и я вкрадчиво повторяю: — Где Максим, Аня?

— Артур, поговорим потом.

Писк домофона ставит в разговоре точку, некрасивую такую кляксу.

Я медленно опускаю руку, перед глазами плывут цифры домофона, лоб падает на железо двери. В башке ни одной эмоции, точно все чувства из черепа вымели. Сам отдал в руки Максиму. Поверил в дурацкое «начнем завтра заново» и отпустил на плаху. Идеальный, блять, спаситель. Молодец. Стоило въебать Максиму, уволочь Анюту в машину, связать по запястьям и лодыжкам, чтобы не дергалась, но не оставлять. Отстраняюсь, меня мгновенно складывает пополам, и, перегнувшись через перила, суюсь мордой в цветочные клумбы. Я с утра ничего не жрал, и выходит только горькая желчь.

Как добираюсь домой — не помню. Очнулся я уже во дворе. Открыл глаза — и я уже сижу на скрипучих качелях.

Сижу долго, и железная цепь плачет — как лезвие по точильному камню. Сумерки опустились, укрыли землю клубами тьмы, желтый фонарный свет ложится пятном у двери подъезда, и тень козырька нависает надгробием. Где-то за аркой шумят гуляющие, но во дворе людей нет.

Тихо.

Гроза собирается, тучи курятся над домом дымом, хочется сигарету; фильтр прижать к губам, затянуться, и пусть кружится голова, пусть ноги несут к любимой; только любимая из-за меня распята.

Отталкиваюсь пяткой, притормаживаю на взлетах. Больше нет нужды улыбаться и прикидываться хорошим; все оборвалось вмиг, я представляю Аню. Под Максимом, Игорем, Лешей.

В голове тихо.

Пусто, мысль звенит, ударяясь о череп.

Я не думаю ничего; ни о чем не мыслю.

Я сижу на качелях.

Отталкиваюсь пяткой, притормаживаю на взлетах.

Луна на миг всего всплывает над домом, и в бледном свете растут тени. Первый раскат гремит позади, бьет в затылок, прижимает мощью звука к земле, небо сверкает розовой вспышкой.

Дверь открывается — я вижу только спину и узнаю мгновенно. Соскальзываю с сиденья — я больше не прячусь, больше нет нужды скрываться или делать вид, что замыслил другое. Я представляю Аню. Я не слышал крика, но вопль мне раздирает слух.

Дверь закрывается за мной — я ловлю тяжелую створку за секунду до того, как захлопнется, бесшумно шагаю след в след, и, догнав, аккуратно вынимаю бутылочку колы из рук идущего впереди. Взвизгнув, как девчонка, он поворачивается резко, руку к груди прижав. Лампочка над нами мерцает из-за облепившей стекло мошкары; из подвала парит, и на зеленых стенах осел капельками конденсат.

— Блять, — выдыхает Леха облегченно почти. — Напугал — пиздец, — заметив взгляд, осекается, спрашивает дрогнувшим голосом: — Ты... Че странный такой? — кивает на стекло в моей руке, улыбка кривая, испуганная. — Пить хочешь?

— Я тебя убить хочу.

Голос бесцветный, пустой, как мысль моя, на лице — ни злости, ни гнева, — и я, размахнувшись, впечатываю крепкое дно в нос. Леха взвыл, покачнулся, оступившись, схватился за лицо, прикрылся ладонями от удара, кровь брызнула алой росой на стены и побежала наперегонки с прозрачными каплями конденсата. Ежик волос на затылке колет пальцы, когда я сжимаю руку,

раз — щека встречается со стеной,

два — лоб встречается со стеной,

три — нос встречается со стеной,

четыре — рот встречается со стеной,

пять — след кометой смазался по стене.

Это не драка и не возня: я убиваю друга, подошвой в грудину бью, и Леха с грохотом падает на лопатки, раскрывает разбитые губы, кровь пенится в уголках, Леха пытается закричать, — но дно бутылки падает точно в зубы, опять, опять и опять. Леха глядит умоляюще и слезливо, понимает, должно быть, к чему идет все, молотит пятками истертую плитку пола, сучит руками слепо, хрипит вроде «Максим заставил», и я улыбаюсь глупо: тебя заставишь, никакой силой не взять, ты же под сотку весишь. «Ленка, — снова сипит Леха, — Не надо Анечка»

Анечка. Моя, блять, Анечка, которую ты сегодня насиловал, сука!

Дно с размаха грохается на глаз, левый стекает по виску мутной слизью, глазница залита чернотой, правый бешено вращается, затянутый красной сеткой, и пальцы цепляются в ворот рубашки, скребут по ткани, ладонь упирается в подбородок, он старается оттолкнуть. Моя рука покрепче сжимает тонкое горлышко, и от крови скользко, я наваливаюсь всем телом, бью снова, бью с силой, «Кока-Кола» проваливается в дыру, вталкивает кашу из плоти и кожи глубоко в глотку, осколки зубов режут язык и щеки, нёбо рушится с хрупаньем. Леху колотит мелко, выгибает от боли дугой, он давится и захлебывается собой, влажный и сиплый хрип раздражает ухо, кажется криком Ани, и я рычу почти, как подранок, хватаю горлышко, пальцы сцепив в замок, и, размахнувшись из-за головы, ударяю с оттягом так, что дно стукается о плиту, прошибая череп. Стук глохнет в раскате грома, еще раз, еще, горячим бьет в лицо, на щеки, губы, красным залило очки, еще раз, еще, с ладоней моих течет, с подбородка капает, еще раз, еще!

Леха подо мной уже давно не дергается, руки лежат вдоль тела, и с пальцев сочится на ступень ниже. Примерный семьянин, отличный муж, идеальный отец — обыкновенное зло, приправленное безнаказанностью: сыновья депутата и прокурора не ожидают сроков, если тронут сироту без средств и связей. Настоящие монстры не прячут под кожей шерсть и клыки во рту, не скрываются в темноте; они называют детей в честь жертв, они улыбаются вам в лицо, пьют с вами пиво по выходным, жарят шашлык во дворе и жен с заботой целуют в макушку. Лена, конечно, ни черта не знает: отправил, поди, домой с ребенком под предлогом посидеть с мужиками. Если она сейчас выйдет на шум Мне повезло: люди боятся того, что скрывает гром, запирают покрепче окна, когда слышат крик. Собственное спокойствие дороже чужой судьбы.

Тяжело дыша, отстраняюсь, провожу рукой по лицу, смахивая пот и костную крошку, сажусь рядом, куда еще не растеклась лужа. От тела поднимается пар. Теплая кровь на лице подсыхает корочкой, я нащупываю в кармане Алексея зажигалку, достаю, дном открываю жестяную крышку, и она, прыгая по лестнице, ускакивает в темный угол: скок-скок-скок. Сжимаю челюсти, меня снова возвращает в лифт, но теперь от воспоминаний горько. Если бы я знал, что все обернется так, то, может быть А если бы я сделал все иначе, не отобрал Аню так нагло, отпустил бы ее Максим? Ухмыляюсь — нет, я действительно его не знал.

Бумажная наклейка размокла, липнет к пальцам красными шматками, стекло холодит губы, пузырьки колы лопаются на языке, сладость мешается с медью, с солью пота, со вкусом гибели, и я смерть выпиваю до дна.

Раз эта чаша теперь в моих руках — не подавлюсь, захлебываться начну, но с жадностью вылакаю.

Пусть я не смогу снова зажечь свою Звездочку, но могу наказать каждого, кто ее погасил.