Крис Ножи Это она

Наташе я нравился, когда мы оба учились в школе, потом, после инцидента, она вроде как стала меня побаиваться, хотя я ничем не выдавал, что отца Ани убил я. Там, конечно, глаза открой пошире, и все увидишь, и Наташа наверняка понимала, что моя просьба забрать Анюту к себе с ночевкой не совпадение и не случайность. Но ментам не сдала, значит, шанс есть: возможно, жалела Аню, и раз встречались как старые знакомые, значит, точно место сочувствию есть.

Снимаю с запястья командирские часы, сую в окошечко приемки под вывеской.

— Отставать стали, — громко объясняю я, — на час где-то. Вы посмотрите, а?

Седая женщина в толстенных очках щурится, разглядывая циферблат.

— Двадцать минут погуляйте, — закрывает форточку, и я боковым зрением замечаю, как Наташа отрывается от журнала и глядит прямо в мою сторону. На мне форма, почти парадка, суды, я, конечно охраняю в другом варианте, но тут выпендрился: белый ворот рубашки затянут петлей галстука, и черный язык прячется под лацканом кителя; брюки со стрелкой, сам все утро утюжил, натянув на диване простынь. Люди в форме вызывают доверие: это не я убил, Наташ, совпало так. Кто бы убийцу на службу взял? Дядя Андрей это. Ты ведь думала о таком исходе, что это мог быть он?

По радио играет «Милая моя далеко» Губина, с соседних торговых мест слышу крики продавщиц, зазывающих покупателей, орут, как чайки на берегу: «Джинсики, недорого», «Свитера, турецкое качество». Ната молчит, просто смотрит глаза в глаза, не отводя взгляда, сглатывает и вдруг дышит часто и рвано. Улыбаюсь уголком самым губ, хмурюсь — и узнаю; делаю вид, что вспомнил.

— Наташка

Она отворачивается резко, утыкается носом в журнал, кончики ушей красные, лицо в розовых пятнах. Ну, Наташа, с такой реакцией в развездку не ходить — все выдаст. Подхожу ближе, беру кассету с прилавка, разглядываю. «Скала» с Николасом Кейджем, классный фильм, я несколько раз смотрел, дома — там, в деревне, — была кассета. Протягиваю Наташе, но она лишь стреляет взглядом в стороны, опустив голову.

— Хорошее кино?

Неловко, что ли, что я по форме стою, а ты вместо учебы в педе на еду пытаешься заработать? Во дурость. Забирает нехотя из рук, кладет на место.

— Нормальное, — выдыхает. — Брать будешь?

Я улыбаюсь ей — и она, наконец-то, мне. Пшеничные волосы рассыпаны по плечам, глаза густо подведены черным, отчего голубая радужка кажется бледной, почти водянистой; губы накрашены яркой малиновой помадой. Не изменилась почти. Приношу чай в двух пластиковых стаканчиках, чтобы не обожгла руки, жирные беляши на тонких салфетках. Сажусь рядом на табурет, разглядываю стопку кассет за спиной. Музыкальные клипы, комедии, ужастики, мультфильмы. Говорим о том, как все сложилось; Наташа рассказывает и про пед, и про тараканов на кухне общаги, и про то, как парни из соседней квартиры взяли кастрюлю и не вернули, и что стипендии не хватило купить другую, а надо и поесть, и одежду взять. Оправдывается, это заметно, но я кладу руку поверх девичьей ладони, глажу большим пальцем косточку на запястье успокаивающе, и у нее опускаются расслаблено плечи, только уши снова алеют, и к шее точно свеклой приложились. Свободной рукой поднимаю стаканчик ко рту, и кипяток обжигает язык, дую немного, чтобы остудить, делаю глоточек; замечаю взгляд на губах, шее. Снимаю фуражку, ерошу «ежик». Да я тоже нормально, — начинаю о себе, — переехали с матерью, на работу приличную взяли, не на стройку какую, подрабатываю, квартиру снял. Простенькая, холостяцкая, не до девушек, сама понимаешь, кручусь, как белка в колесе, а ты, Наташа, во сколько заканчиваешь, можно я тебя до общежития провожу? Можно? Как хорошо. Мама тоже нормально, повысили даже, сейчас начальником отдела стала, каждую субботу к ней хожу на торт с чаем. Из наших только Леху видел, соседи теперь с ним, а так ни с кем из деревни не общаюсь больше. Дима повесился? Да ты что!

Придвигаюсь ближе, почти касаясь жесткой тканью брюк капрона на коленке, и рука сама как-то соскальзывает на бедро. Не отталкивает. Краснеет, как целочка, губы облизывает, забыв про помаду, смотрит в сторону. Ну, чего ты? Вот же я — парень, которого ты добивалась, но не смогла добиться. Недоступный мальчик теперь открыт для предложений.

— Не бойся меня, Наташ, — склоняю голову, шепчу над ушком почти, и волос щекочет нос. — Тогда, с отцом Ани... Совпало так.

— Слушай, не хочу об этом, — она отводит взгляд, кусает беляш, и мясной сок стекает на подбородок. Я стираю его подушечкой, прикладываю палец к губам, облизываю; Наташа перестает жевать, сидит, как бурундучок, с набитыми щеками. Я указательным пальцем давлю на челюсть снизу, заставляя закрыть рот, подмигиваю весело. Не хочешь — не будем.

Забираю часы уже перед закрытием рынка — приходится взглядом заткнуть старушку, когда та пытается мне сказать, что механизм в порядке, — и вместе с Наташей идем до остановки, перепрыгивая через лужи, ступая в мокрый, грязный снег; трясемся в «ПАЗике», сидя плечом к плечу, затем — снова прыжки через лужи до самого крыльца общежития. Обычная пятиэтажка, серый от влаги кирпич, деревянные окна, из форточек на бельевых веревках выброшены кульки с мясом; на первом этаже — фигурные решетки. Летом тут, наверное, красиво: тротуар утонет в зелени, а пока деревья крючат уродливые ветки, и в тусклом свете от фонарей место кажется декорациями к «Ночи страха». Вспоминаем первую пьянку, Наташа заливается смехом, делает «Оп!», пытаясь перескочить через ручей, но как-то неловко валится на меня; я шагаю в воду, подняв ее над потоком за талию, и ее лицо — над моим, в свете фар проезжающей мимо машины вижу слезы в ее глазах.

Смех стихает, губы находят губы.

Не разрывая поцелуя, несу к зданию, ставлю на снег, прижимая спиной к холодной стене общаги, нависаю всей тушей — захочешь сбежать, да не сможешь, — отрываюсь для глотка воздуха и тут же продолжаю целовать: медленно уже, влажно, вылизывая рот так, что слюна остается на щеках и подбородке, можно даже сказать, с жадностью; с показной алчностью; так, что очки съезжают на кончик носа. Наташа стонет в губы, обвивает руками шею.

Кровать в общаге скрипучая до ужаса, железный прут изголовья долбит обшарпанную стену, пока я долблю Наташу. Она стоит на четвереньках, запрокинув голову, и я сжимаю волосы в кулаке, на себя тяну; я опускаю взгляд — мой член исчезает в ней, и толчок вызывает вскрик. Вытягиваю до головки и погружаюсь до шлепка и кольца резинки, падаю грудью на спину, кусаю ушко, умоляю чуть-чуть потише —

мне неприятен голос, я не хочу ни звука, ни пшеничных волос в руке — мне бы огня в ладонях и на носу веснушек, золотой россыпи на плече.

Остаюсь на ночь; прижимаемся друг к другу, и Наташа не успокоится, все целует меня в подбородок, шею, ведет по груди пальцами, царапает ноготками, и по загривку бегут мурашки. Она лежит у меня на плече, и я подушечкой большого лениво глажу ее лопатки, почти засыпаю, вымотанный. Кожа влажная от пота, Наташины волосы липнут к телу, у кровати разбросаны завязанные мешочки презервативов, полные моих детей. Редко-редко проезжает машина, и мрак на миг отступает перед светом фар. С подоконника доносится тиканье будильника, и я дремлю, веки опускаются тяжело; снимаю очки и швыряю к учебникам, на стол у кровати. Наташа шепотом спрашивает про девушек — но осторожно так, как будто не имеет в виду одну-единственную, и я вместо ответа целую пшеничную макушку, сжимаю в объятиях.

— Сказал же — не общаюсь ни с кем оттуда, — сипло проговариваю я и, прикрыв глаза, делаю вид, что сплю, но тут же вздыхаю горько. — Мне фальшивки, которые с мужиком ради бабла, не подходят. — Не светит с ними ничего, но вслух произнес другое. — Мне, как ты, нужна, которая своим трудом все, понимаешь?

К лету Наташа переехала ко мне. Она по-прежнему продавала на рынке кассеты до девяти, а я развозил воду почти до десяти вечера; когда совпадали выходные, болтались по улице, вечером — собирались в общаге у знакомых Наташи или отправлялись на дискотеку в дом культуры. Друзей у Наташи много, и была одна подруга, от которой меня держали подальше, только я все равно знал, что виделись и что про меня трепались. Приехал как-то с бутылем, как всегда, а на меня зыркнули так, будто ледяной водой окатили. Конечно, не только ревность: теперь я парень подружки — и со мной вообще на расстоянии двух метров, так, сухой кивок, взгляд, полный непонимания и разочарования. Ну, Анюта, не все же нам вот так тайком, как ворам над краденым, видеться! А может, я ревность себе придумал.

Осенью я завязал с доставкой воды. Уволился, ведь я образцовый парень, который проводит время со своей девушкой, и вообще показал себя с лучшей стороны, даже ни разу не попросил отвернуться или заткнуться во время секса. Стало меньше гулянок, в выходные валялись на диване, пересматривая «Скалу», или гостили у мамы. Одомашнились, одним словом; в целом быт устроили ладный, почти семейный. Поэтому на Новый год я, как хороший мальчик, заслуживший доверие, был приглашен на елку к Новиковым — у меня аж зубы скрежетнули, когда Наташа это произнесла, хорошо, что не заметила. Девчонки за две недели стали готовиться: Наташа попросила у мамы кастрюльку холодца и тетрадку с рецептами салатов, чтобы поставить на стол что-то кроме селедки под шубой и маринованных грибов. Все посчитали, скинулись; закупились шампанским для девочек и водки для парней, Лехе и Игорю, — как понял, Максим тоже не пил.

Тридцать первого мне поставили дежурство, поэтому приехал я к Новиковым к шести часам; мороз стоял трескучий, губы с холода горели, очки запотели. Дверь открыл Максим — его, видимо, предупредили, что буду именно я, поэтому он без удивления протянул руку для приветствия. Так сказать, предложил перемирие — было и было, ты теперь с Наташей, что старое вспоминать? Только я не забывал. В это же время Наташа кинулась мне на шею, и я, не ответив на рукопожатие, сгреб ее в охапку, прижался ледяной щекой к коже и поднял на Максима глаза: из-за плеча взгляд получился тяжелый, и он, как мне кажется, все понял. С Аней даже не поздоровались — только переглянулись раз, и она покачала головой; я расценил это как запрет смотреть в ее сторону.

Позже приехали Леха с Леной, Игорь, с ним — какая-то девочка, я ее не запомнил даже. Игорь сильно поправился в плохом смысле: расползся в стороны, и, садясь, раскладывал живот по бедрам. Печатка с массивным камнем пережимала указательный, из-за чего палец походил на красную фрикадельку, на рыхлых щеках навсегда отпечатался сытый румянец. Он с видом хозяина мацал свою девчонку, и смотреть на это было неприятно; то по заднице шлепнет, то утянет на колени и схватит грудь. Наташа тут же влажно и взволнованно зашептала, касаясь губами мочки, что отец Игоря теперь — прокурор, и это как будто объяснило все. А я мысленно удивился: получается, собирался обнести прокурорский дом.

Свет гирлянд мерцал, то накрывая тьмой, то лаская светом; гасла и зажигалась звезда на макушке елки, и от нее несло смолой. Из окон шумно хлопали салюты и петарды, кричали поздравления пьяные соседи. Я склонился за бокалом, красная мишура на шее Наташи пощекотала щеку. По телику шел «Голубой огонек», и Буланова выступила со своим хитом «Ледяное сердце». На словах «Ведь я люблю, я так сильно тебя люблю» я не вынес, и, нарушая запрет, все же взглянул на Анюту исподлобья; Максим в это время что-то рассказывал ей на ухо, но она смотрела на меня. Взгляды столкнулись, и Анюта мгновенно отвернулась, побледнев.

Наташа пошла танцевать: рисуя восьмерки бедрами, стала подзывать меня, я поднялся, прижался телом, склонился к лицу, мои руки нащупали тонкие косточки ребер — птичка, а не женщина. Боковым зрением заметил Максима — он пялился не отрываясь. Славно. Как надо. Всякий раз, когда чувствовал его внимание, я пытался реабилитироваться за взгляд в прихожей: чмокал Наташу в висок или макушку, поправлял волосы, приобнимал. Вел себя порядочно, одним словом. Даже тогда, когда Максим с Анютой тоже вышли из-за стола. Заиграла Abba, Happy New Year, красивая, мелодичная, я теперь ненавижу эту песню всей душой. Максим улыбался обаятельно, влюбленными глазами жадно скользил по губам Ани. Она, весело хохотнув, положила ладошки ему на плечи, откинула голову, и локоны спружинили. Они дурачились, нарочно кружась быстрее, чем нужно, изображая вальс, в общем — вели себя как обычная, счастливая пара, как семья, и мое сердце покрылось коркой льда, обмерзло и тут же растрескалось, рассыпаясь в колючее крошево, оставляя кровавую рану с рваными краями промеж ребер.

Это мое. Это должен быть я.

За пять минут до полуночи включили НТВ, и вместо настоящего Ельцина на экране появился кукольный. Зажгли бенгальский огонь — качественный, импортный, Максим достал из серванта, — разлили шампанское девчонкам, водку парням. Он сказал что-то смешное про кукольного президента, я уже и не помнил что; но все засмеялись, и среди общего счастья я все сильнее осознавал, насколько черно мое завистливое сердце. Искры зажгли тьму, падая в салаты, и в комнате расцвело на несколько звездочек больше. Под башенный звон чокнулись; я — водой, Аня — шампанским, и я опять задержал на ней взгляд, пока пил, и она отвечала тем же, и я знал: пока гремят куранты, мы оба думаем об одном —

я зашел через парадный вход, без маскировки, открыто; я легализовал нахождение рядом с тобой — дома, в колледже, где угодно, ведь я не одинокий мальчик при красивой девушке, я ублюдок, который прикрылся твоей подругой; будет много рыданий громких — когда все вскроется, Наташа зальет слезами постель и никогда не позволит мужчине приблизиться так, как пригрелся у сердца я; и я понимаю, насколько это низко и что осудишь, но мы не воры, чтобы встречаться тайком и вздыхать над краденым.

Сегодня я не ушел через пять минут, как было всегда, я остался на часы;

и в один из следующих разов я останусь на ночь.

А потом — и на всю жизнь.