Крис Ножи Это она

Вернее, пока жила она. Если бы я знал, что все обернется так, то, может быть Да, наверное, я бы не поехал. Ее благополучие — мой единственный приоритет.

Но, к сожалению, я не знал ничего заранее. Дом продали скоро, и на эти деньги взяли «гостинку» — сегодня это называется модным словом «студия», когда на восемнадцати квадратах размещается и спальное место, и кухня. После просторного дома жилье показалось мне конурой. Жили мы вместе, и я спал на раскладном кресле. Понятия личного пространства попросту не существовало, а съехать без копейки в кармане можно разве что на помойку, в коробку из-под холодильника.

Мама устроилась в ЗАГС, и ей даже выделили кабинет, на котором разместили табличку: Денисова А. К. — Альбина Каримовна. Занималась бюрократией: принимала паспорта умерших и выдавала взамен гербовые свидетельства о смерти. Я ходил по собеседованиям, но кому нужен молодой специалист без опыта? Правильно, никому. Спустя месяцы мытарства я все же устроился — в службу судебных приставов. Опыт командировки в боевые точки и умение обращаться с оружием здесь оценили: в мои задачи входила охрана судов, привод лиц, уклоняющихся от явки по вызову. В общем, не бумажки писал, а скорее охранял тех, кто с документами возился. Выдали берцы, специальную форму, и я прикупил к ней летний шарф-трубу, который натягивал на нос, и стал стричься под единичку, как в армейке. Работа мне очень нравилась. Особенно подкупал тот факт, что бригаду регулярно возили на стрельбище и в спортзал, где мы занимались рукопашным боем и упражнялись на тренажерах. Несмотря на огромный рост, я быстро раздобрел, и форма на плечах натягивалась, стоило мне напрячься. Правда, первая зарплата вся умещалась в кулаке, так как по трудовому договору первые три или четыре месяца я еще проходил испытательный срок.

Об Ане я ничего не слышал. Да и от кого? Единственная зацепка — медицинский колледж, который в городе был один. Я приезжал туда сразу после работы — обычно мы заканчивали где-то в пять вечера, поэтому я успевал ко вторым сменам, — и изучал расписание первых курсов. На входе требовали студенческий билет, и кто угодно пройти не мог; но вахтер часто или курил, или ушел за булкой и чаем, или еще где пропадал, поэтому внутрь я попадал без препятствий. Торчал у стенда с расписанием, написанным от руки, и пытался распознать названия предметов. Затем вставал куда-нибудь за колонну и искал глазами рыжую макушку. Даже, блять, халат купил ради этой процедуры, чтобы не выделяться среди студентов. Не хотел, чтобы она думала, что я присматриваю, скажем так, за ней. Отделений в колледже много: сестринское дело, лечебное дело, акушерское дело, еще какие-то дела. Первокурсников вечерних пар я изучал, когда являлся в будни, утренних — в субботу. Она выбрала сестринское дело. Рыжая макушка — ее, блять, макушка, я узнал сразу по тому, как сердце ухнуло в желудок, — мелькала по нечетным субботам во второй половине дня. Пустота внутри снова заполнилась солнечным светом, и я впервые с переезда задышал. Аня меня не заметила: а если и заметила, то не узнала, списав на банальное «показалось», ведь я — последний, кого она могла ожидать в медицинском колледже.

В нечетную субботу, во второй половине дня, я пью чай в пирожковой на остановке, которая так и называется — «Медколледж». Очки запотевают из-за пара, поднимающегося над белым стаканчиком, я снимаю и протираю их подкладом кожаной куртки-пилота, купленной в «комиссионке» за четыреста тысяч. Это где-то три с половиной, если на сегодняшние переводить. Недешево, и на обувь не хватило, пришлось обуть берцы от конторы. Гладко выбритый, со свежим «ежиком», я похож на панка, наверное, а хотелось выглядеть на все сто. Куртку пришлось взять из-за похолоданий: уже середина осени, земля подстывшая, лужи покрываются первым тонким и хрупким льдом; ветер срывает бурые сухие листья с серых ветвей и гоняет по разбитому асфальту.

Я сижу у столика по диагонали от входа; помещение узкое, маленькое, на четыре стола, и не заметить меня сложно. Запах жареного теста и жирных беляшей щекочет ноздри, сигаретный дым дрожит в воздухе. Продавщица в синем фартуке и белом чепчике — видимо, из разных наборов, — подкладывает на витрину темные от масла чебуреки. В пластиковых тарелочках лежат пирожки с капустой, картошкой, яйцом; маленькие пиццы с фаршем и солеными огурцами; булочки, политые шоколадной глазурью. На оранжевых ценниках выведена синей ручкой цена. Из радиоприемника звучит «Русское Радио» — «Позови меня с собой», и я тихонечко подпеваю, отбивая такт мыском ботинка: «Думал я, ты будешь со мною всегда, но ты уходишь»

Сегодня день особенный, и я готовился, разговаривал с Аней у себя в голове, пока трясся в автобусе. Рассказывал, как дела у мамы, у меня; про службу рассказал; про то, как тяжело жить в однушке. Много спрашивал, и она жаловалась, что Максим ей надоел, но потом поправлял себя — уже мечтаю, а не веду диалог. Она придет точно, и я немного волнуюсь. Самую малость. Но больше от счастья, потому что я страшно скучал. План придумал простой: случайная встреча начало дружеского общения она в моей постели и моих руках.

Между «Основами латинского языка и медицинской терминологии» и «Основами анатомии и физиологии человека» у Ани обычно есть перерыв в десять минут, и она забегает за пирожком с картошкой. Я купил таких четыре: выбрал попышнее, чтобы поменьше масла. Скрипит дверная пружина, и когда Анюта заходит — нет, застывает в проеме, и ветер тут же набрасывает листья на порог, — я не поднимаю голову, но сердце узнает ее и заходится в бешеном стуке. В золотом осеннем свете рыжие волосы кажутся огнем, и я рад сгореть.

— Артур!

Подруги замерли позади, и она кидается ко мне на шею, ударяясь грудью о грудь. Приподнимаю ее над землей, зарываясь лицом в шею — вот бы мгновение длилось жизнь! Три жизни! Вот бы мы оба умерли так! Она отстраняется, чтобы взглянуть в лицо, и в глазах отражается синь василькового поля, Анюта встает на мои ботинки своими туфельками, и наши лица почти на одном уровне, мне приходится чуть склониться. Кончики носов соприкасаются, я плавлюсь от нежности, почти начинаю мурчать что-то, как большой кот, которого хозяйка гладит по шерстке.

— Я тут Живу недалеко. Зашел перекусить.

Добирался я сюда около часа, с одной пересадкой.

— Как? — Аня делает шаг назад, заглядывает в лицо. — Переехали?

— Ну да, — моя ладонь находит ее, я перебираю пальчики, и подружки пялятся на наши руки. Заметив мой взгляд за спину, Аня оборачивается.

— Девочки, вы идите, я к паре подойду.

Стайка девчонок в белых халатах протискивается к продавщице, та выдает пакет пирожков, и подруги исчезают, поглядывая на Аню с укоризной. Знают, что у тебя парень есть, Аня? Он же ни разу тебя встречать не ходил, откуда? Сама рассказываешь? Или Максимка твой больно видный? Садимся, я склоняю голову к плечу, рассматриваю знакомые, любимые черты, запоминаю расположение веснушек на носу. Локон у виска закручивается в смешную кудряшку, и хочется заправить за ухо, касаться хочется, к губам прижаться.

Пододвигаю пластиковую тарелку ближе к ней, чтобы она увидела пюре, — твои любимые, Аня, возьми. Она берет пирожок, отщипывает кусочек, отправляет в рот. Жует медленно, смотрит в окно, улыбается, вижу, как старается спрятать улыбку, но довольна, ужасно довольна.

— У меня всего десять минут есть Уже, наверное, пять.

— Мне хватит.

Снова лгу — и вечности мало. Молчание виснет неловкое, будто и не было ничего; Аня вдруг тянется за чаем, и я подаю стороной, которой касался губами. Она делает глоточек, оставляет помады след. Я уже приготовился рассказать, что уехали из деревни, ведь там делать нечего, только пить; что устроился здесь на службу и скоро начнут хорошо платить, тогда сниму квартиру (ей это знать обязательно, свободное жилье — это плюс), можно будет ходить между парами на чай и не совсем на чай.

Только Аня опережает.

— Артур, я бы спросила, как мама, как вы переехали, как в целом дела. Но мы не сможем вот так дружить, — говорит Анюта и опускает взгляд, оставляет пирожок и вытирает пальцы салфеткой, тонкой настолько, что просвечивает. — Максим ревнивый слишком. Он не поймет таких друзей. Девочки доложить могут.

Снова проклятые паузы. Сразу в лоб, и это вышибает дух, но я остаюсь спокойным — и внешне, и внутри. Думаешь, это меня остановит? Пф. Меня останавливает обещание не трогать Максимку, и только. Он ходит по земле, дышит воздухом и даже не догадывается, насколько ему повезло.

— О чем ты, Анюта? — склоняю голову к плечу снова, тяну руки через стол, вынимаю салфетку из переляпанных пальчиков, начинаю большими пальцами массировать ладошку. Кривая улыбка трогает губы. — Понимаю все. Еще бы: у такой красивой девочки — и вдруг в друзьях одинокий мальчик.

— Вот именно. А вот если бы у мальчика была своя девочка — она смеется и зажимает мои пальцы, тянет на себя, но мне не до смеха, я сжимаю челюсть. Девочка у меня есть, просто ее пытается прибрать к рукам другой.

— Понял, — я склоняюсь над столом, чтобы Ане было удобнее меня трогать, смотрю в сторону, желваки ходят. — Не нравится мне твой Максимка, что это такое? Кто он такой, чтобы тебе указывать? Но раз слово дал — сдержу, Аня. — Я становлюсь серьезным, возвращаю взгляд к лицу, но не выдерживаю, улыбаюсь глупо. — Ты не против, если я буду за тобой присматривать?

— Дурак, — качает она головой.

Нам оставалась вместе еще пара минут, и я каждую секунду ласкал ее ручки, а она — мои. Спросил, не общается она с кем из деревни, и Аня скомканно ответила, что вообще нет, но виделась недавно с Наташей — как тогда заночевали вместе, так и сдружились. Та поступила в пед, и ей дали комнату в общежитии. «А почему тебе не дали общагу? — удивился я. — Обязательно с Максимом жить?» Аня ничего не сказала, только поджала подбородок и увела взгляд в сторону. Я хоть и заметил, но не придал значения, все-таки сама сказала — парень у нее ревнивый, да и другое в мыслях вертелось: мне ужасно хотелось затискать ее, чтобы начала капризно пищать. Но я терпел.

Присматривал я за ней тщательно — о, вы бы знали, какой ценой! Все во мне тянулось к ней, как стружка к магниту; стоило мне узнать цвет волос, и я чуть не сгреб ее в охапку от радости. Я еще сильнее устыдился тогда мыслей о суициде: ну и как бы я оставил ее одну? Однако показываться на глаза ей я больше не мог — как вы себе это представляете? «Привет, я слежу за тобой», — так? Я же понимал прекрасно, что люди так не делают. Люди случайно встречаются в пирожковой, неловко перекидываются парой фраз и делают вид, что их ничего не связывало; люди не учат расписание, продираясь сквозь крючки почерка, не покупают белый халат в «Медтехнике», не поджидают, когда свалит вахтер, чтобы прятаться за колонной, уткнувшись в пустую тетрадь на сорок восемь листов. Люди не прячутся в курилке за крыльцом, чтобы отделиться тенью и проводить до того перекрестка, где ее встречает Максим, — как я застыл тогда! Я уже и совсем забыл про этого ушлепка. А он спокойно принял сумку с конспектами от Анюты, протянул руку — и она вложила ладонь, и я умер. Умер, но не перестал ее провожать: прятал халат в сумку, прятал нос в шарф, прикрывался сверху кепкой и капюшоном в придачу. Слава богу, тогда улицы полнились типами различных субкультур вроде панков и прочей шаболды, и моя маскировка вообще не притягивала взглядов. Так я и бродил за Аней, но вида тонкой спины и огня волос мне, конечно, становилось мало. Существо мое просило всю ее.

Пусть вас не смущает моя характеристика, в которой, если верно помню, есть что-то про склонность к садизму или что-то такое — вероятно, такой вывод сделан из травм погибших, — но мне не доставляют удовольствия страдания другого. Напротив, есть во мне что-то мазохистическое. Читали ли вы «Венеру в мехах»? Это произведение австрийского автора Захера-Мазоха, писал он о власти женщины над мужчиной и о непреодолимой тяге к источнику боли.

Хотя я выбрал подростковую тактику — держаться на расстоянии, чтобы не сделать Ане хуже, я, подобно герою «Венеры», тянулся за своим страданием. Началась зима, и мой шарф-труба оказался кстати. Уверенный в маскировке, проходил мимо, чтобы сквозь ветер и снег расслышать голос, и он жаром топил метель, и без него я не мог дышать; если на перекрестке толпились люди, я приобщался к ним и стоял, напрягая слух, чтобы разобрать обрывки фраз и представить, как проходят ее будни. Она много училась, и после колледжа приходилось готовить — она жаловалась на это Максиму, и он отвечал, что тоже устает после пар; просил постирать рубашку на завтра и встретить доставку воды, потому что сам будет занят учебой. Он любил Аню и касался ее привычно — эта обыденность заставляла меня сжимать челюсть и представлять, как я живьем срезаю с Максима кожу, заливая стены кровью, пока он верещит, как свинья.

За доставку воды я и зацепился — потому что вообще даже не догадывался, что питьевую воду могут доставлять до двери в больших бутылях; дома мы просто отстаивали или процеживали через фильтр-кувшин. А раз к Ане кто-то привозит воду, то, наверное, этим кем-то могу стать я и посмотреть на нее поближе? Я хотел — готовился — просочиться в жизнь Анюты, чтобы красть ее внимание и вытеснить оттуда Максима нахуй.

И если уж дверь приоткрыли на щель — теперь я выбью ее с ноги.

Компания по доставке воды в городе была одна — «Чистая вода». Я нашел объявление в газете по типу «Из рук в руки», они предлагали питьевую воду в офисы — и хотя ни слова не говорилось об услугах для физлиц, я все равно позвонил. Меня согласились взять неофициально: подработки на службе не поощрялись, так как это позорит доход госслужащего. Хотя откровенно сказать, денег не хватало — мой испытательный срок только подходил к концу, и пока платили мало. На месте мне объяснили обязанности. Водитель получает путевой лист, я гружу воду в «Газель», затем отправляемся в рейс. Утром бутыли развозят по офисам — это задача другого экспедитора, я работаю в вечернюю смену, поэтому мне можно не заморачиваться по поводу счетов-фактур и прочих приколов юрлиц. Мы уже доставляем по частным адресам и ездим почти до десяти вечера. Как я понял, это баловство для богатых, поэтому в газете услугу не рекламировали. Например, среди клиентов значился владелец завода по производству шаровых кранов Прохоров А. С., жена председателя суда Ступенко А. И. и сын депутата Новикова, Новиков М. А.

Новиков Максим Анатольевич, который пил пиво только из «стекляшек» и мог оплатить своей девушке учебу в медколледже. Понятно теперь, почему «девочки доложат». Девочки спят и видят, как сдвинуть деревенскую простушку с поста возлюбленной и проснуться в постели городского мажорика.

Моя маскировка при близком рассмотрении могла быть запросто раскрыта, но Максим меня не видел несколько лет. Поэтому я сохранил кепку, шарф-трубу, и остались видны одни глаза; затем избавился от очков, которые выдали бы меня сходу, просто убрал их в футляр и закрыл в бардачке.

Аня жила в красивом доме с хорошим, ухоженным подъездом — денег наш депутатский сынок на нее не жалеет. На входе, конечно, консьерж — царапает ручкой толстый журнал с кроссвордами вроде «Тещиного языка», — стены ровные, выкрашены в синий, на первом же пролете — растения в массивных кадках. Нос ловит запахи цветочных духов, а не жареной рыбы или борща; окна чистые с двух сторон, по углам нет натасканной с улицы земли. Я захожу в широкий лифт, снимаю с плеча бутыль на девятнадцать литров и ставлю ее на выметенный пол, жму на кнопку седьмого этажа — кнопки целые, не сожженные, вообще тут все миленько и аккуратненько. Я рад, что у Ани это есть, но разбит морально, потому что дал это не я.

Звоню, вжимаю кнопку, тяжесть бутыля на плече заставляет переминаться, перемещая центр тяжести, над ухом булькает пузырь. Дверь распахивается — и на пороге стоит Анюта, она такая крошка по сравнению со мной, моя тень скрывает ее целиком. Хлопает глазами, изумленный смешок вырывается из груди.

— Проходи... Проходите.

Ставлю воду, а сам давлю улыбку в ткань шарфа, натянутого до верхней точки переносицы, — узнала, что ли? Хотел, как в фильме «Страх»: преследовать, быть тенью — только она взглянула на сеть морщин в уголках глаз и рассмеялась. Вся эта маскировка — шарф, капюшон, кепка — смех, да и только, это все не выдерживает реальной жизни, это только в книжках, наверное, срабатывает; я думал прятаться от Ани, но она тут же раскусила меня. В конце концов, близкого человека можно узнать по походке, а тут — взгляд, полный обожания, преданности и любви, и она не могла спутать его ни с чьим другим. В квартире у нее светит солнце — и она освещает меня своим золотым весельем, и я делаю шаг к ней, прижимая к вешалке. Порыв случайный, и я себя уговариваю: мы всегда обнимаемся, когда видимся, как друзья, очень близкие друзья; как те, кто тоскует по рукам, улыбкам, голосу. От куртки веет морозом, кожа задубела, но тепло Ани меня плавит, и я склоняюсь, трусь носом о кончик носа; и Анюта обнимает меня за плечи, но вдруг испуганно моргает, спохватившись, выскальзывает из рук.

Все заняло меньше секунды, но у меня встал так крепко, что заныло в паху.

— Максим, воду привезли. Попрошу в коридоре оставить, ладно? — кричит куда-то вглубь квартиры, но взгляда от меня не отводит. Не жалеет, и слава богу. Все-таки немножечко мы подошли к черте, ощупали стену меж нами пальцами: хлипкая, со щелчка вынесу. Откуда-то из комнаты доносится «Угу», и я подмигиваю Ане, жму на нос, как на кнопочку, очень милую, вздернутую кнопочку.

В тот день пришел домой, забрался в крошечную душевую и, подпирая плечами стены, уткнулся лбом в кафель. Я мастурбировал, пока не заболела рука, и кончил несколько раз подряд, жмурясь от электрических разрядов кайфа: мне буквально осталось закинуть девичьи бедра на себя, чтобы оказаться в ней, и я без конца прокручивал в фантазии момент, когда Анюта поднялась на цыпочки.

Когда я приехал в следующий раз, то увидел объявление в лифте.

«Утерян браслет-цепочка. Нашедшему вознаграждение. Звоните».

Может быть, она все поняла верно, что я за ней присматриваю, как обещал, и работа в доставке ни хрена не случайность, и искала возможность поговорить со мной; может быть, искала шанса поговорить хоть с кем-то, кроме одобренных к диалогу лиц; может быть, в самом деле обронила цепочку в подъезде. Как знать? Но приманка брошена, и я вцепился в нее всеми тридцатью двумя. Позвонил с первого же таксофона. Снег залеплял стекло будки по бокам, хлестал спину сзади, и я подтянул спортивные штаны, чтобы не дуло поясницу. Гудки ныли в ухо. «Алло», — ответил Максим. Я ясно представил, как гудят компьютерные колонки, прежде чем Максим взял трубку и бросил серьезное «Алло». В их доме был компьютер, несколько телефонов, факс; Аня наконец-то жила не просто в достатке — в ебаном богатстве, среди деревянных панелей, плотных, роскошных ковров на полу, среди люстр с висюльками из хрусталя. Вспоминала ли она наш шалаш из веток, где мы играли в счастливую семью и могли спрятаться от любого горя?

«Алл-о-о», — требовательно протянул Максим, я зажал нос и прогундосил: «Я насчет браслета». Слышал в трубке, как Максим прогорланил «А-а-анечка», и я желчно подумал, что ему эту Анечку с языка срежу. «Здравствуйте», — проворковала Анюта. «Я могу говорить?» — спросил я, и она сказала: «Да, я потеряла его у лифта». Мы стали так общаться — редко и не дольше минуты. Я коротко рассказал, как переехали, и она бросала что-то вроде «Хорошо, что так вышло, но это не мой браслет»; или я говорил, что снял квартиру, и она радостно воскликнула: «Правда? Вы не поверите, как я счастлива! А золотой или серебряный?»

Разговоры не были не прелюдией к адюльтеру; я осознавал, что Аня вляпалась в отношения с тем, у кого есть и власть, и деньги, и из всех прежних знакомых Ане разрешено общаться только с Наташей; я чувствовал, что мой хриплый голос в трубке — мостик к тому прежнему, что единственное из детства она ценила и берегла. Но очень скоро у нас отняли это, и Аня грустно сообщила, что браслет найден. Я и сам осознавал, что долго так продолжаться не может; звонки рано или поздно начнут вызывать подозрение — особенно у человека, который спрятал мою Звездочку за золотыми прутьями и оказался одержим моей девочкой чуть меньше меня самого. Поэтому времени с Аней перестало хватать совсем.

Воду они заказывали примерно раз в три недели; и все это время я или толкался в коридоре, или проходил внутрь, на кухню, ставил на подоконник новую бутыль, забирал старую, и Аня расписывалась в документе за приемку тары, поглядывая на мои улыбающиеся глаза. Я стоял посреди квартиры Максима, почти вплотную к своей женщине, которая по какой-то нелепой ошибке оказалась в чужих руках, пока эти чужие руки щелкали компьютерной мышью в соседней комнате, и аж ебало лоснилось от довольства. Что скрывать, мне нравилась наша ситуация, потому что я крутил Максима на хую, а Анюта — вокруг пальца, и сын депутата опускался до уровня букашки, которую можно не замечать или, если надоест жужжать над ухом, просто прихлопнуть. Согласитесь, это добавляло перчинки плюс здорово гладило эго: он наверняка считал, что он страшный крокодил и мое солнце проглотил; только я грелся в лучах прямо на кухне его квартиры.

Максим иногда выходил к нам — заглядывал в холодильник или ставил чайник, но все бросал взгляды на меня и Анюту, проверяя, не завязалось ли романа между курьером и его девушкой. Аня, конечно, всегда держалась прилично и не позволяла себе и малого. Крошки внимания и мимолетные встречи только раззадоривали, я понимал, что скоро сорвусь, просто подхвачу Анюту за талию, разложу на столешнице — и плевать, что там скажет Максим, если он хоть пикнет, я заколю его, вот и все. Я вставал позади, когда Анюта склонялась над накладной, и давил желание положить на лопатку ладонь и прижать к бумажкам грудью; забраться под юбку и провести пальцами по мокрому белью. Но мечта о нормальной семье с Анютой оказалась весомее тяжелых и гудящих яиц, поэтому я терпел, сжимая до скрежета зубы. Если я сейчас возьму ее, то разрушу все — и не будет у меня Анюты, которая бродит по дому в растянутой футболке «Динамо» с моего плеча, пьет сладкий чай и ворчит, что у нее раздражение из-за моей щетины. В каком месте — оставлю вашей фантазии. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как ждать, видя ее урывками примерно раз в три недели, пока она подписывает бумажки.

Только ждать я не умел, хотя и понимал, что пройдут годы, прежде чем Аня окажется в моих руках. Вода точит камень; но мои визиты под видом доставщика воды едва ли сдвигали ситуацию с места хоть на миллиметр. Сколько бы я ни приходил, в квартире все так же стояла двуспальная кровать; сколько бы ни звонил, первым поднимал трубку Максим; сколько бы ни тянулся к Ане, она всегда ускользала из лап; потому что, в отличие от меня, хранила достоинство и не давала мне и намеков на приглашение. Тогда я решил, что десятилетий у меня нет и жизнь вообще-то проходит, поэтому подумал устроить личный фронт. Может быть, от злости; может, от безысходности. Может, чтобы заставить ревновать.

Хотя, конечно, какое тут «может быть» — цель у меня стояла конкретная.

Поиски Наташи заняли время. Учебу Наташа пропускала безбожно, караулить ее у общаги я не мог из-за подработки. Пусть я особо уже не нуждался: испытательный срок закончился, и денег стало хватать даже на съем квартиры. Я съехал от мамы в однушку поближе к колледжу Ани. Это была уже настоящая квартира, не «гостинка», пускай и с плохоньким ремонтом; на полу лежало ДСП, крашеное рыжим, и доски под ним скрипели на каждом шагу; телевизор «Горизонт» с выбитым пикселем стоял на чехословацкой тумбочке и шумел белым; диван для сна не разбирался, но был довольно широким, и на том спасибо, иначе бы я на нем даже не поместился.

В подъезде я несколько раз сталкивался с Лехой — из компании городских, дружили они втроем вместе с Максом и Игорем. Выяснилось — соседи. Поздоровались, пожали руки. Леха сменил бутылочку пива на «Кока-Колу», тоже в стекле, сказал, что встречается с девочкой, а она спортсменка, и вообще пить бросил и курить — так, по праздникам балуется; в целом приятный парень. Повспоминали деревню; я спросил про Наташу — и чудо! Леха ответил, что она на центральном рынке торгует видеокассетами. Дело уже близилось к весне, и я торопился: если не успеть, есть высокий шанс, что Наташа уволится и с заработанным отчалит на лето в деревню, как делают все студенты.

У входа на рынок торговали прямо с земли, на картонках — лук-севок, семена в пачках с ярким изображением сорта «бычье сердце», духи в цветастых упаковках, разносолы в трехлитровых банках. Я остановился у ведра с мимозами, пожевал щеку. Нет, перебор. Случайно оказался рядом, случайно купил цветы — так не бывает точно. Если и встреча может быть ненарочной, все-таки город маленький, то вот прогулка с букетом — уже подозрительно. Внутри, на территории, в палатках торговали спортивными костюмами, турецкими свитерами, джинсой, кроссовками под бренд, варежками и шапками. У киоска с едой стояли дети и требовали с мамы кока-колу, дергая за подол. Аромат жареных, жирных чебуреков раздражал ноздри, и аж живот заурчал. Наташа торговала в подвале самого павильона. Я прошел мимо рядов со свиными тушами и почему-то вспомнил отца Ани; здесь женщины в основном продавали мясо, творог и молоко. Дурно пахло протухшей кровью, въевшейся в дерево разделочных досок, поэтому я поспешил спуститься, прогулялся вдоль оранжевых манекенов в джинсе; мимо цветастых платьев на выпускные. Остановился аккурат в двух шагах от Наташи, у вывески «Ремонт часов»; Ната сидела, низко склонившись над журналом «Лиза», и мусолила пальцами страницы.