Косовский Александрович Александр ПУСТЫЕ

Он достал пистолет, бесшумно встал и подошел к лестнице, замер.

Шаги приближались. Медленно, осторожно. Скрип — ступенька. Скрип — еще одна. Кто-то поднимался наверх.

Дмитрий направил направил пистолет на лестничный пролет.

Из темноты показалась голова. Маленькая, с растрепанными волосами. Девочка.

— Алиса? — он опустил оружие. — Ты чего?

Она не ответила. Поднялась наверх, прошла мимо него, села на пол в углу комнаты. Глаза открыты, но не видят. Смотрит сквозь стены, сквозь потолок, сквозь крышу, в небо. Губы шевелятся без звука.

— Алиса! — он опустился перед ней на корточки, взял за плечи. — Алиса, очнись!

Она моргнула. Посмотрела на него.

— Они здесь, — сказала она. Голос спокойный, будто она не спала вовсе.

— Кто?

— Серёжа и Анечка.

Дмитрий обернулся.

Они стояли в дверном проеме. Двое. Прозрачные, серые, почти невидимые в лунном свете. Мальчик и девочка. Серёжа — в курточке, с шапкой в руках, в варежках, которые мама связала. Анечка — в розовом пальто с помпонами, в смешных ботинках с зайчиками. Те самые, что лежали под березой.

Дмитрий не мог пошевелиться. Рука сама полезла в карман, нащупала рисунок, сжала.

— Вы... — начал он. Голос сел, пришлось откашляться. — Вы здесь...

Серёжа поднял руку. Показал жестом: не говори, слушай. Движение было плавным, почти незаметным, но Дмитрий понял.

Алиса сползла на пол, поджала ноги. Посмотрела на детей снизу вверх.

— Они говорят спасибо, — сказала она.

Дмитрий кивнул. Горло перехватило.

Анечка улыбнулась. Та же улыбка, что и тогда, в квартире. Беззубая, детская, прозрачная. Сквозь нее просвечивала стена, книжный стеллаж, пыльная лампа.

— Еще они говорят, — продолжила Алиса, прислушиваясь к чему-то, что Дмитрий не слышал, — что вы не должны здесь оставаться. Тот, злой, вернется. Он сильнее, чем кажется.

Серёжа покачал головой. Подошел ближе. Совсем близко. Дмитрий почувствовал холод — тот самый, липкий, проникающий в кости, в кровь, в мозг. Запах — сырой земли, гнили, чего-то давно мертвого. Такой же, как тогда у ворот. Как сегодня ночью в магазине.

— Они называют его Гниль, — сказала Алиса. Голос ее стал чужим, низким, будто не она говорила. — Он был чистильщиком. Как ты. Работал здесь, в городе. Убирал тела, как ты. Но когда пришла его дата, он не ушел. Остался. Потому что злился. На всех. На дату. На себя. На мир.

— Чего он хочет?

Серёжа посмотрел на Алису. Та кивнула, слушая.

— Он хочет Алису, — сказала она чужим голосом. — Пустые притягивают таких, как он. Они думают, что через пустых можно вернуться. Стать снова живыми.

— Это правда?

— Нет. — Алиса покачала головой — своим движением. — Нельзя. Они просто застрянут еще сильнее. Станут еще злее. Но они не верят. Они злые, они не слышат.

Анечка подошла к Алисе, протянула прозрачную руку, коснулась ее щеки. Алиса вздрогнула — от холода, от прикосновения, от чего-то другого. По щеке побежала слеза.

— Она говорит, — прошептала Алиса, — что они будут рядом. Всегда. Пока не прогонят Гниль. Они не уйдут, пока мы в опасности.

— Как его прогнать?

Серёжа и Анечка переглянулись. Потом мальчик подошел к Дмитрию. Посмотрел ему в глаза. Дмитрий смотрел в пустые глазницы и не мог отвести взгляд. Холод стал сильнее. Запах — невыносимым.

— Место, — сказала Алиса голосом Серёжи. — Там, откуда он пришел. Где умер. Надо найти и закрыть.

— Как закрыть?

— Похоронить по-человечески. Как нас.

Дмитрий сглотнул. Вспомнил, как копал яму под березой. Как земля примерзла, как лопата звенела о камни. Как руки стер в кровь.

— А где это?

— Не знаем. — Алиса покачала головой. — Он не говорит. Он злой, он молчит. Но есть те, кто знают. Спроси у гостей.

Внизу, в магазине, колыхнулись тени. Баба Маша услышала свое имя. Подняла голову, посмотрела наверх.

— Она знает? — спросил Дмитрий.

— Может быть. Спроси утром. Спроси у всех. Они помогут.

Серёжа отступил на шаг. Взял Анечку за руку. Они начали таять — медленно, как туман на рассвете. Сначала исчезли ноги, потом руки, потом тела.

— Не уходите, — сказал Дмитрий.

Анечка улыбнулась в последний раз. Серёжа поднял руку, помахал. Показал на карман Дмитрия — туда, где лежал рисунок. Потом на себя. Потом на Анечку. И улыбнулся. Будто говорил: «Мы еще встретимся. С ним».

И исчезли.

В комнате стало тепло. Обычный ночной холод, но после того, липкого, он казался теплом.

Алиса сидела на полу, обхватив колени руками. Дрожала. Мелко, часто.

— Холодно, — сказала она. — Они очень холодные.

Дмитрий подошел, сел рядом, обнял. Она была ледяная — вся, от макушки до пят. Он прижал ее к себе, завернул в куртку.

— Я рядом! Ты слышала, что они сказали про Гниль?

— Да! Он был чистильщиком, как ты! Ты тоже можешь стать таким? Злым? Как он?

Дмитрий помолчал. Вспомнил себя пять лет назад — пустого, замороженного, без чувств. Вспомнил рисунок в кармане. Алису. Похороны под березой.

— Нет, — сказал он. — Не стану.

— Почему?

— Потому что есть ты.

Она уткнулась носом ему в плечо. Они сидели так до утра. Алиса согрелась, уснула у него на плече. Дмитрий не спал. Смотрел в окно и ждал рассвета.

Утром он спустился вниз.

Баба Маша стояла в углу, как всегда. Прозрачная, серая, в своем вечном платке. Рядом — дядя Коля в рабочей робе. И еще несколько. Человек десять ждали.

— Ты знаешь? — спросил Дмитрий. — Про того, злого? Про Гниль?

Баба Маша кивнула. Медленно, тяжело. Глаза — пустые провалы — смотрели на него.

— Где он умер?

Она подняла руку и показала на восток. Потом нарисовала в воздухе квадрат. Потом ткнула пальцем вниз.

— В городе? — спросила Алиса, спустившаяся следом. Голос у нее был хриплый со сна, но глаза уже ясные.

Баба Маша кивнула.

— Где именно?

Старуха развела руками. Не знает.

— Кто знает?

Она показала на дверь. Потом нарисовала в воздухе фигуру — высокую, худую. Потом провела рукой по горлу.

— Другой мертвец? — спросил Дмитрий.

Кивок.

— Где его искать?

Баба Маша показала на север. Потом на юг. Потом снова на восток.

— Много? — спросила Алиса.

Баба Маша опять кивнула с согласием.

— Те, кто знают, — перевела Алиса. — Их много. Но они не здесь. Они в городе. В старых домах.

Дмитрий сжал челюсти. Челюсти хрустнули.

— Значит, будем искать.

Они вышли из магазина, когда солнце поднялось достаточно высоко.

День был серый, холодный, ветреный. Первый снег мог пойти со дня на день. Небо висело низко, тяжело, свинцово. Вороны сидели на крышах, смотрели на них и ждали.

Дмитрий вез Алису на велосипеде, и она смотрела по сторонам внимательнее обычного. Вертела головой, как птичка. Вслушивалась.

— Дима?

— Что?

— Там! — она показала на дом слева. Старая пятиэтажка, облезлая, с проваленной крышей. — Там кто-то есть.

Они остановились. Дом был старый, дореволюционный, с лепниной на фасаде. Лепнина обвалилась, торчала ржавая арматура. Окна выбиты, дверь сорвана. Внутри чернота.

— Кто?

— Гость. Старый. Очень старый. Может, знает?

Они вошли. Внутри пахло так, как пахнет везде. Сырость, плесень, сладковатый запах. И еще что-то — старое, затхлое, будто здесь не ступала нога человека сто лет. К стенам прилипла какая-то слизь. На полу — лужи, в которых плавало что-то черное.

Они поднялись на второй этаж. Ступени проваливались под ногами, перила отваливались. Алиса шла осторожно, держась за стену.

На втором этаже, в квартире с сорванной дверью, сидел мертвец.

Старик. Очень старый. Сидел на стуле у окна, смотрел на улицу пустыми глазницами. Сквозь него просвечивала стена, обои, пятно плесени. Он был почти невидимым — только серое пятно на серой стене.

Алиса подошла ближе. Совсем близко. Протянула руку, но не коснулась.

— Он здесь давно, — сказала она. — Очень давно. Еще до вспышки.

— До вспышки не было гостей.

— Был. Он умер до всего. И остался.

Старик повернул голову. Медленно, с хрустом несуществующих суставов. Пустые глазницы уставились на Алису.

— Он говорит, — прошептала Алиса, — что знает того, злого. Они вместе работали. На заводе.

— Где завод?

Старик поднял руку, показал на восток. Рука дрожала, рассыпалась на глазах.

— Там. За вокзалом есть старый завод. Он там умер. В цехе.

— В каком?

Старик покачал головой. Не знает.

— Кто знает?

Он показал на дверь. Потом нарисовал в воздухе круг. Потом ткнул пальцем вниз.

— Еще один? — спросил Дмитрий.

Он ответил кивком.

— Где?

Старик показал на юг. Рука упала. Он начал таять.

— Спасибо, — сказала Алиса.

Старик улыбнулся беззубым ртом и исчез.

Они искали до вечера.

Пять домов. Десять. Пятнадцать. Мертвецы молчали, показывали жестами, вели дальше. Цепочка тянулась через весь город.

В одном подвале воняло так, что Дмитрия вывернуло. Алиса держалась, только побледнела сильнее. Там, в углу, сидела женщина с разложившимся наполовину лицом. Показала на север.

В другом доме, на чердаке, висел мертвец. Буквально — висел на крюке, в петле. Качался от ветра. Показал пальцем на юго-восток.

В третьем — в комнате, заваленной детскими игрушками, сидела девочка с куклой. Такая же прозрачная, как Анечка. Посмотрела на Алису долгим взглядом, показала на запад и исчезла.

Алиса устала. Дмитрий тоже. Ноги гудели, руки замерзли, есть хотелось невыносимо. Но останавливаться было нельзя. Гниль ждал. Гниль знал.

В сумерках они нашли его.

Высокий, худой, в рабочей робе. Стоял в подвале полуразрушенного дома и смотрел на них. Сквозь него просвечивали трубы, ржавые, покрытые слизью. Он был старым — не как старик во втором доме, а другим, тяжелым, будто из бетона.

— Он знает, — сказала Алиса. — Точно знает.

Мертвец кивнул. Подошел ближе. Запах от него шел такой, что Дмитрий зажал нос. Алиса даже не поморщилась.

— Где завод? — спросил Дмитрий.

Тот показал на восток. Потом нарисовал в воздухе три пальца. Потом показал на пол.

— Третий цех? — спросила Алиса.

Кивок.

— Вход где?

Мертвец показал жест — будто открывает дверь. Потом провел рукой по горлу.

— Опасно, — перевела Алиса. — Там опасно и очень!

Дмитрий посмотрел на нее. В полумраке подвала ее глаза блестели.

— Завтра идем туда.

Она кивнула, а мертвец исчез.

Ночью в магазине Алиса долго не могла уснуть.

Ворочалась, вздыхала, смотрела в потолок. Дмитрий сидел у окна, смотрел на город.

— Дима?

— Что?

— А если не получится? А если он нас убьет?

— Он уже мертвый. Куда еще убивать?

— Может сделать так, что мы тоже застрянем, как он.

Дмитрий помолчал. Представил это. Себя — прозрачного, серого, застрявшего между мирами. Алису — рядом. Вечность в холоде и одиночестве.

— Не застрянем. Я не дам!

Она посмотрела на него долгим взглядом. В темноте глаза казались огромными.

— Ты правда веришь?

— Правда!

Она улыбнулась. Устало, но улыбнулась.

— Я тоже верю.

Уснула она только под утро. Дмитрий укрыл ее одеялом, поправил подушку. Сам не спал. Сидел у окна, смотрел на город и думал о том, что завтра они пойдут на завод. К Гнили. К тому, кто улыбался беззвучно. К тому, кто хотел забрать Алису.

— Не отдам, — сказал он в пустоту.

Внизу колыхнулись тени. Баба Маша и другие. Они слышали. Они верили.

Оставалось только сделать.