Косовский Александрович Александр ПУСТЫЕ

Глава 6.СЕРЁЖА

Дмитрий стоял на коленях посреди пустой квартиры и смотрел на два маленьких тела, лежащих у окна. Серёжа и Анечка. Брат и сестра, которые не дошли. Которые искали помощь, искали убежище, искали кого-то, кто спасет. И не нашли. Они ушли из дома, из квартиры, где остались мама и папа — мама в спальне, папа в кресле перед разбитым телевизором. Ушли, когда поняли, что взрослые не встанут. Собрали вещи — Серёжа надел курточку, шапку, варежки, Анечка — розовое пальто с помпонами, смешные ботинки с зайчиками. И пошли искать спасения.

Не нашли.

Рядом, прижавшись к его плечу, стояла Алиса. Молчала. Только сжимала его руку так сильно, что пальцы побелели. Она смотрела на детей, и Дмитрий видел, как дрожат ее губы. Но она держалась. Не плакала.

— Что теперь? — спросила она наконец. Голос тихий, сдавленный, будто через силу.

— Похоронить, — сказал Дмитрий. — По-человечески.

Он поднялся, подошел к окну. Двор был пуст, зарос бурьяном в пояс. Ржавые качели, песочница, затянутая паутиной, брошенные игрушки. В углу, у забора, росла старая береза — единственное живое дерево на всю округу. Белый ствол, голые ветви, тянущиеся к серому небу. Береза была красивая, старая, с густой кроной, которая летом, наверное, давала тень.

— Там, — сказал он, показывая на березу.

Алиса посмотрела, кивнула.

— Красиво. Им понравится. Там светло.

Дмитрий вернулся к детям. Опустился на корточки, осторожно поправил воротник курточки Серёжи, расправил пальто Анечки. Они были такими маленькими. Такими хрупкими. Пальцы у Анечки были тонкие, как спички, лицо бледное, волосы спутанные. Серёжа сжимал в руке что-то — Дмитрий осторожно разжал пальцы. Маленькая ракушка. С моря. Та самая, которую он обещал подарить маме.

— Поможешь? — спросил он Алису.

— Да.

Он вынес их по одному. Сначала Серёжу. Завернул в чистое белье, нашел в соседней квартире — висело в шкафу, накрахмаленное, выглаженное. Чья-то запасная постель, которую никто никогда не использовал. Алиса держала мешок, подавала веревку, молчала. Потом Анечку. Она была легкая, как птичка. Дмитрий нес ее на руках, боясь дышать. Головка свесилась, волосы касались его руки.

Внизу, во дворе, он выбрал место под березой. С южной стороны, где солнце бывает чаще. Где весной снег тает раньше, где трава появляется первой.

Земля была твердая, промерзшая. Октябрь, но морозы уже пришли, земля взялась коркой, под которой лежал камень. Дмитрий копал долго. Лопата входила с трудом, приходилось налегать всем телом, поддевать корни, выворачивать камни. Пот заливал глаза, он вытирал рукавом и продолжал.

Через полчаса он скинул куртку, остался в свитере. Еще через полчаса снял свитер — остался в майке. Пар валил от тела, но он не чувствовал холода. Только яма, только земля, только камни, которые не хотели уступать.

Алиса сидела рядом на корточках, смотрела. Молчала. Только иногда подходила, отодвигала крупные камни, которые он выбрасывал наверх.

— Тяжело? — спросила она, когда он остановился перевести дух.

— Нормально.

— А почему ты это делаешь? Не как на работе, а по-другому?

Дмитрий остановился, оперся на лопату. Посмотрел на нее. Она сидела на корточках, обхватив колени руками, смотрела серьезно, ждала ответа.

— На работе — мешки. — Он вытер лицо рукавом. — Ссыпал, увез, забыл. Там чужие люди. Старушки, мужики, которых никто не ждал. А это... это Серёжа и Анечка. У них рисунок был. Семья. Их кто-то ждал.

— Мама?

— Мама умерла. Но кто-то ждал. Может, бабушка. Может, друг. Кто-то, кто помнит их живыми.

— Ты помнишь?

— Помню. — Он посмотрел на яму, на край, где виднелись корни березы. — Я их видел живыми. На рисунке. Они улыбались.

— Это не живыми. Это нарисованными.

— Нарисованные — тоже живые. Пока мы их помним.

Она кивнула. Задумалась. Потом сказала:

— Моя мама теперь нарисованная. На фотографиях. Я их смотрю иногда.

— Смотри. Она там живая.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ. Дмитрий взял лопату и продолжил копать.

Яма получилась глубокая, ровная. Он выровнял дно, утрамбовал. Алиса подала ему ветки, чтобы выстелить дно. Нашла в кустах сухие листья, присыпала. Сбегала в подъезд, принесла из какой-то квартиры старое одеяло, расстелила.

— Откуда? — спросил Дмитрий.

— Там лежало. На диване. Вон в той квартире. — Она показала на подъезд. — Ничье. Все равно никто не придет.

Дмитрий посмотрел на нее. Худенькая, бледная, в огромном свитере, который волочился по земле. Но глаза серьезные, взрослые.

— Умница, — сказал он.

Она кивнула. Не улыбнулась — было не до улыбок.

Дмитрий спустился в яму, принял от Алисы завернутые тела. Положил Серёжу и Анечку рядом, как лежали в квартире — обнявшись. Серёжа держал сестру, Анечка прижималась к брату. Так и нашли. Так и похоронили.

Он поправил одеяла, чтобы не сбились. Расправил волосы Анечке. Серёже положил в руку ракушку, ту самую, с моря. Сказать хотел что-то, но слова не шли. Горло перехватило, в глазах защипало.

Алиса стояла на краю ямы, смотрела. Глаза блестели, но она не плакала. Сжимала губы, держалась.

— Ты чего? — спросил Дмитрий.

— Жалко их. — Она шмыгнула носом. — Они же дети. Совсем маленькие. Анечке пять лет было. Пять. Я в пять лет еще в садик ходила. Мама меня за руку водила.

— Знаю.

— Анечка маму звала, когда умирала. Я чувствую. Она звала и не понимала, почему мама не приходит. Почему папа не приходит. Почему никто не приходит.

Дмитрий сглотнул. Горло перехватило, в глазах защипало. Он отвернулся, чтобы Алиса не видела.

— Не надо, — сказал он. — Не надо об этом.

— Надо. — Алиса посмотрела на него. Глаза серьезные, взрослые. Не детские. — Их надо помнить. Если не помнить, они совсем уйдут. Даже из памяти. И никто не узнает, что они были.

— Я помню. — Он повернулся к ней. — Я их не забуду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Поверила.

Дмитрий вылез из ямы, взял лопату. Засыпал землей. Медленно, аккуратно, чтобы не повредить, чтобы не сбить одеяла. Горсть за горстью. Алиса помогала — бросала земли, приговаривая что-то шепотом. Слова были неразборчивые, но ритмичные, похожие на молитву.

— Что ты говоришь? — спросил Дмитрий.

— Молитва. Баба Маша научила. Чтобы они спокойно ушли. Чтобы не боялись.

— И ты веришь?

— Верю. — Она не подняла глаз, продолжала бросать землю. — Баба Маша говорит, что молитва помогает. Что тем, кто уходит, легче, когда о них молятся.

— Ты молишься за маму?

— Да. Каждый вечер. Когда читаю.

— И ей легче?

— Не знаю. — Она помолчала. — Мне легче. Думаю, и ей тоже.

Когда яма заполнилась, Дмитрий утрамбовал землю, наложил сверху камней — больших, тяжелых, чтобы не растащили звери. Алиса нашла две палки, связала крестом старой проволокой, нашла в кустах. Воткнула в изголовье.

— Крест? — спросил Дмитрий.

— Просто так. Чтобы место было. Чтобы кто-то знал, что здесь дети лежат. — Она поправила крест, чтобы стоял ровно. — А если люди придут? Увидят?

— Люди не придут. Сюда никто не ходит.

— А гости?

— Гости увидят. Они запомнят.

Она кивнула. Отошла на шаг, посмотрела на могилу. На камни. На крест.

— Красиво, — сказала она. — Им понравится.

Дмитрий стоял рядом, смотрел. В кармане лежал рисунок. Он достал его, развернул. «МОЯ СЕМЯ». Кривые фигурки, солнце, трава. Мальчик с большими ушами, девочка в платье, папа с подарком, мама, собака.

— Пусть у вас там будет семья, — сказал он. — Настоящая. Вся. Вместе.

Он хотел положить рисунок на могилу, но рука не поднялась. Слишком привык носить его у сердца. Слишком много он значил.

Алиса посмотрела на него.

— Оставь себе, — сказала она. — Он твой теперь.

— Почему мой?

— Ты их нашел. Ты похоронил. Ты теперь за них отвечаешь.

Дмитрий посмотрел на рисунок. Кривые фигурки. Солнце. Трава.

— Я отвечаю, — сказал он. — За них. За тебя. За всех.

Она подошла, прижалась к нему. Худенькая, теплая, живая. Он обнял ее одной рукой, другой прижимая рисунок к груди.

— Дима?

— Что?

— Они ушли. Туда, где светло.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Им хорошо.

Он оглянулся.

Они стояли у березы. Двое. Прозрачные, серые, почти невидимые в сером свете дня. Серёжа и Анечка. Смотрели на могилу. На крест. На него. Серёжа держал сестру за руку, Анечка прижималась к брату.

— Они здесь, — сказала Алиса.

— Вижу.

— Они говорят спасибо! Говорят, что теперь не страшно.

Серёжа поднял руку. Помахал. Анечка улыбнулась — той же улыбкой, что и в квартире, в первый раз. Беззубой, детской, светлой. Сквозь них просвечивала береза, серое небо, ветки.

— Не уходите, — сказал Дмитрий.

Дети покачали головами.

— Не сейчас, — перевела Алиса. — Еще рано. Они... они должны помочь.

— Чем?

— Нам. Вам. — Она помолчала, прислушиваясь. Глаза стали отсутствующими, чужими. — Гниль. Он идет. Они хотят предупредить.

— Что за Гниль?

— Тот, кто у ворот был. Злой. Он хочет... — Алиса замолчала, вздрогнула. Глаза стали своими, испуганными. — Он хочет меня. Через меня открыть дверь.

— Какую дверь?

— Не знаю. Они не говорят. Боятся.

Дети исчезли. Просто растаяли в воздухе, как дым. Серёжа последним помахал рукой, и его не стало.

Алиса моргнула, посмотрела на Дмитрия.

— Ушли, — сказала она.

— Насовсем?

— Нет. Они вернутся. Когда надо будет.

— Зачем?

— Предупредить или помочь. Они теперь с нами.

Дмитрий смотрел на пустое место у березы. Потом перевел взгляд на могилу, на камни, на самодельный крест.

— Пошли, — сказал он. — Холодно.

Они пошли к велосипеду. Алиса держалась за руку, не отпускала. У велосипеда остановилась, посмотрела на него.

— Дима?

— Что?

— Ты хороший.

— Я чистильщик.

— Чистильщики не плачут.

— Я не плакал.

— Плакал. Когда детей закапывал. Я видела. Слезы по щекам текли. Ты их вытирал, но они все текли.

Дмитрий молчал. Она права. Не помнил, но верил.

— Садись, — сказал он. — Поехали.

В магазин вернулись, когда уже темнело.

Алиса сразу прошла наверх, зажгла керосинку. Дмитрий сел на пол, прислонился к стене. Устал так, что кости ныли, руки дрожали, спина гудела. Достал рисунок и развернул.

Он посмотрел на рисунок. Кривые фигурки. Солнце. Трава. Мальчик с большими ушами, девочка в платье, папа с подарком, мама, собака. Семья, которой больше нет. Которая теперь есть у него.

— Я отвечаю, — сказал он. — За них. За тебя. За всех.

Алиса положила голову ему на плечо. Теплая, живая. Дышит ровно, спокойно.

— Я есть хочу, — сказала она.

Дмитрий усмехнулся. Убрал рисунок в карман, полез в рюкзак за тушенкой.

— Сейчас накормлю.

Внизу, в магазине, кто-то ходил. Шаги легкие, почти невесомые. Гости. Алиса улыбнулась в темноте.

— Баба Маша радуется, — сказала она.— За Серёжу и Анечку.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Им легче стало. Теперь они не одни.

— Они с нами?

— С нами. И с ними. — Она кивнула куда-то вниз. — Баба Маша говорит, что теперь их много. Тех, кто нам поможет.

— Зачем нам помогать?

— Гниль. Он придет. Мы должны быть готовы.

Дмитрий открыл банку, протянул ей.

— Ешь!

Она ела. А он сидел и слушал шаги внизу. Думал о том, что сказали дети. Гниль. Злой. Тот, кто у ворот. Кто хочет открыть дверь через Алису.

— Алиса?

— Что?

— Ты знаешь, что это за дверь?

— Не знаю. — Она отложила банку, посмотрела на него. — Гости говорят — это дверь между мирами. Через пустых можно открыть.

— И что тогда?

— Тогда тот, кто откроет, может пройти. Стать живым. Или наоборот.

— Гниль хочет стать живым?

— Не знаю. Может, просто выйти оттуда.

— Откуда?

— Где он сейчас. Где застрял.

Дмитрий помолчал. Потом сказал:

— Не открывай. Никому.

— Не открою!

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она сказала это просто, спокойно. Дмитрий поверил.

— Ешь, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

Она доела тушенку, облизала ложку, убрала в рюкзак. Легла на раскладушку, укрылась курткой.

— Дима?

— Что?

— А если Гниль придет?

— Не пущу!

— А если не сможешь?

— Смогу.

— Ты устал.

— Я справлюсь!

Она закрыла глаза. Через минуту дыхание стало ровным и она уснула.

Дмитрий сидел, смотрел на спящую Алису, держал в руке рисунок. «МОЯ СЕМЯ».

Обещал детям. Обещал Алисе. Обещал себе.

Он сдержит слово.

Глава 7.ЗНАКИ

День после похорон тянулся медленно, как старая резина.

Дмитрий не пошел на работу. Впервые за пять лет он просто остался в магазине, сидел у окна и смотрел, как серый свет перетекает из одной лужи в другую. Алиса читала — сидела на полу, разложив вокруг книги, и читала вслух. Голос у нее был тихий, но в утренней тишине каждое слово звучало отчетливо, заполняло комнату, уходило в щели между досками.

— "...и побежала Алиса дальше, и увидела Чеширского кота, который сидел на дереве и улыбался. «Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?» — спросила Алиса. «А куда ты хочешь попасть?» — спросил кот..."

Дмитрий слушал и думал о том, что вчера они похоронили детей. Серёжа и Анечка теперь лежат под березой, камни на могиле, самодельный крест. А рисунок у него в кармане, у сердца. Он достал его, развернул, посмотрел на кривые фигурки. Семья, которой больше нет. Которая теперь есть у него.

Алиса закрыла книгу, посмотрела на него.

— Дима?

— Что?

— Гости не приходят.

— С утра?

— Со вчерашнего вечера. — Она покачала головой. — Баба Маша не приходила. Дядя Коля не приходил. Никого нет.

— Может, устали?

— Нет. — Она помолчала, прислушиваясь к чему-то, чего он не слышал. — Они прячутся. Боятся.

— Чего?

— Не знаю. Чувствуют что-то.

Дмитрий посмотрел в окно. Вороны сидели на крышах, не каркали, не двигались. Напротив, через дорогу, стоял дом с выбитыми окнами. В одном из окон, на втором этаже, ему показалось, мелькнула тень. Он всмотрелся — пусто. Только чернота и пыль.

— Может, показалось? — спросил он.

— Нет. — Алиса подошла к нему, взяла за руку. — Они боятся. Я чувствую. Что-то будет.

Он не стал спорить. За пять лет научился доверять предчувствиям. Особенно когда они приходили не от него.

Вечером они ели тушенку с галетами, грелись у керосинки. Алиса молчала, смотрела в огонь. Пламя танцевало, отбрасывая на стены длинные тени. Дмитрий смотрел на нее. Худенькая, бледная, с темными кругами под глазами. За день она устала не меньше, чем он. Может, больше. Год одиночества не прошел даром — она быстро выдыхалась, спала урывками, часто просыпалась от кошмаров. Но не жаловалась. Никогда.

— Ложись спать, — сказал он. — Я покараулю.

— Не усну. — Она зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Они мешают.

— Кто?

— Гости. Они шепчут. Все время шепчут. Я не могу разобрать, но они шепчут.

— О чем?

— О нем. О том, кто придет.

Дмитрий насторожился.

— Кто придет?

— Не знают. Боятся.

— Гниль?

— Может быть. — Она поежилась, поправила свитер. — Они его боятся. Все боятся. Даже те, кто умер давно. Даже те, кто ничего не боятся.

Она легла на раскладушку, укрылась курткой. Дмитрий погасил керосинку, сел у окна. Внизу, в магазине, было тихо. Слишком тихо. Обычно гости ходили, шуршали страницами, шептались, переставляли книги. Сегодня — тишина. Мертвая, плотная, как вата.

Он закрыл глаза, прислушался.

Ничего. Только ветер за окном да где-то далеко — скрип качелей. Скрип-скрип-скрип. Монотонно, тоскливо, как счетчик Гейгера над могильником.

Дмитрий провалился в сон незаметно — просто закрыл глаза, а открыл их уже от грохота.

Он вскочил, рука нащупала пистолет. В комнате темно, но видеть можно . Алиса сидит на раскладушке, бледная, глаза огромные, в темноте блестят.

— Что? — спросил он.

— Там! — Она показала вниз, на пол, на лестницу. — В магазине.

Грохот повторился — будто кто-то сбрасывал книги с полок. Потом еще, и еще. Стекло разбилось, что-то тяжелое упало, покатилось по полу.

— Сиди здесь, — велел Дмитрий.

— Нет! — Алиса вскочила, вцепилась в его руку. — Не ходи один!

— Алиса...

— Я с тобой. Там... там он!

Она дрожала, но глаза смотрели твердо. Дмитрий не стал спорить. Взял пистолет, проверил — патроны на месте. Алиса держалась за его руку, не отпуская.

Они спустились по лестнице. Ступенька за ступенькой, медленно, тихо. Дмитрий старался не скрипеть, но доски все равно стонали под ногами, и этот стон казался ему криком на всю округу. Внизу было темно, хоть глаз выколи. Он включил фонарь.

Луч выхватил картину разрушения.

Стеллажи были повалены. Книги валялись на полу — сотни, тысячи, раскрытые, разорванные, с вырванными страницами. Белые листы устилали все вокруг, как снег в январе. Полки зияли пустотой, корешки торчали в разные стороны, будто кто-то выдирал их с корнем. Два больших шкафа опрокинулись, раздавив под собой стулья. Лампы разбиты, стекло хрустит под ногами.

— Что-то искал, рылся или злился— прошептала Алиса.

Дмитрий пошел между стеллажами, освещая путь. Алиса держалась сзади, не отпускала его руку. Воздух в магазине был холодным — не обычным, а липким, проникающим под кожу, в кости, в самую середину. Таким же, как тогда, на лестнице, в первой квартире. Как тогда, когда он впервые увидел фигуру, которая исчезла, стоило вскинуть фонарь.

— Он здесь, — сказала Алиса. — Я чувствую.

— Где?

— Везде. Он везде!

Дмитрий поднял фонарь к потолку. Луч скользнул по балкам, по паутине, по старым люстрам, что висели здесь еще до войны. И замер.

В углу, между стеллажами, стояла фигура.

Высокая, темная, почти сливающаяся с тенями. Дмитрий не видел лица — только силуэт. Но чувствовал — тот, кого он ждал. Тот, кто приходил в офис. Тот, кто стоял на лестнице в квартире старушки.

— Кто ты? — спросил он. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал.

Фигура не ответила. Только качнулась, будто на ветру.

— Он не говорит, он только смотрит.— прошептала Алиса.

— Что ему нужно?

— Меня! — Она произнесла это тихо, будто сама себе. — Он хочет меня.

Фигура шагнула вперед. Дмитрий вскинул руку с пистолетом, прицелился в грудь, но Алиса дернула его за руку.

— Не стреляй! Пуля его не берет.

— А что берет?

— Не знаю. Ничего. Он мертвый. Он уже мертвый.

Фигура подошла ближе. Дмитрий увидел лицо — белое, как мел, с провалившимися глазницами. В них не было глаз — только пустота, черная, бездонная. И рот — черная дыра, растянутая в беззвучной улыбке. Улыбка была страшнее всего. Она не двигалась, не менялась, просто была — застывшая, как на фотографии покойника.

— Уходи, — сказал Дмитрий. — Не тронешь ее!

Улыбка стала шире. Фигура подняла руку — длинную, тонкую, почти прозрачную, сквозь нее просвечивали книги, стена, разбитое окно. И показала пальцем на Алису. Потом на него. Потом на дверь. Жест был медленный, вязкий, будто рука двигалась в смоле.

— Он говорит — мы умрем, — перевела Алиса. Голос ее дрожал, но она держалась. — Он говорит — все умрут. Сначала я, потом ты, потом все. Никто не выживет.

— Не умрут.

— Он говорит — ты не сможешь защитить. Никого. Ни ее. Ни себя.

Дмитрий шагнул вперед, заслоняя Алису собой. Фигура качнулась, отступила на шаг. Но не исчезла. Стояла в полумраке, улыбалась, смотрела пустыми глазницами.

— Я смогу, — сказал он. — Убирайся, пока цел.

— Он уже мертвый, — напомнила Алиса. — Его не убить.

— Тогда прогоню.

Фигура стояла. Смотрела. Улыбалась. Потом начала таять — медленно, как туман на солнце. Сначала исчезли руки, потом тело, потом лицо. Улыбка исчезла последней, растворилась в воздухе, оставив после себя только холод и пустоту.

Стало светлее. И теплее.

Алиса выдохнула, прижалась к Дмитрию. Вся дрожала — мелко, часто, как в лихорадке. Зубы стучали.

— Ушел, — сказала она.

— Что это было?

— Гниль. — Она произнесла это слово тихо, будто боялась, что оно вернет его. — Гости называют его так. Гниль. Он был человеком. Потом умер. Но не ушел. Застрял. Озлобился. И стал...

— Чем стал?

— Гнилью. — Она подняла на него глаза. В темноте они блестели. — Он хочет открыть дверь через меня. Говорит, что я открою.

— Не откроешь.

— Он заставит.

— Не заставит.

— Он сильный и сильнее всех. Сильнее бабы Маши, сильнее дяди Коли, сильнее тех, кто на болоте. Он злой. Самый злой!

— А мы — вместе. И гости с нами.

Алиса посмотрела на разгромленный магазин, на разбросанные книги, на выбитые стекла.

— Они не помогут, потому что они боятся. Он их всех запугал.

— Тогда я помогу!

Она ничего не сказала. Только прижалась сильнее.

Они не спали до утра. Сидели наверху, в своей комнате, прижавшись друг к другу. Дмитрий держал пистолет на изготове, Алиса — рисунок. «МОЯ СЕМЯ». Она смотрела на него долго, водила пальцем по кривым линиям, по солнцу, по траве.

— Дима?

— Что?

— А если он опять придет?

— Не пущу!

— А если не сможешь?

— Смогу!

— Откуда знаешь?

— Потому что я здесь. Потому что ты здесь.

Она помолчала. Потом сказала:

— Я тоже здесь. И не уйду.

— Знаю!

За окном светало. Серый свет заливал улицу, пустую, тихую. Вороны снова сидели на крышах. Но теперь они молчали. Смотрели на магазин и ждали.

Утром Алиса проснулась позже обычного. Дмитрий сидел у окна, смотрел на город. Внизу, в магазине, было тихо. Гости не приходили или приходили, но не показывались.

— Дима?

— Что?

— Они вернутся.

— Кто?

— Гниль. Он сказал, что вернется.

— Знаю.

— Что мы будем делать?

Дмитрий посмотрел на нее. Худенькая, бледная, но глаза живые. Не сдалась. Не сломалась. В них была та же искра, что и в первый день, когда она открыла ему дверь в своей квартире.

— Будем искать, — сказал он.

— Что искать?

— Как его остановить. Тело. Где он умер. Если похоронить по-человечески, то может, уйдет.

— А если не уйдет?

— Тогда придумаем что-то еще. Вместе!

Она кивнула. Встала, подошла к нему, взяла за руку. Ладошка маленькая, холодная, но живая.

— Я помогу!

— Знаю.

Они стояли у окна и смотрели на пустой город. Где-то там, в серой дымке, бродил Гниль. Ждал. Выслеживал.

Но теперь они знали его имя. И это давало надежду.

Глава 8.СЕРЁЖА (ВТОРАЯ ЧАСТЬ)

Ночь после встречи с Гнилью выдалась бессонной.

Холодный свет заливал пустую улицу, брошенные машины, ржавые качели вдалеке. Качели не скрипели — ветра не было. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Внизу, в магазине, было тихо — гости не ходили, не шуршали страницами, не шептались. Они исчезли. Спрятались. Боялись.

Алиса спала на раскладушке, свернувшись калачиком, укрывшись с головой старым одеялом. Дышала ровно, но во сне вздрагивала — будто бежала от кого-то. Несколько раз всхлипнула, позвала маму. Дмитрий смотрел на нее и думал. О том, что случилось. О фигуре у стеллажей, о белых глазах, об улыбке без звука. О холоде, который проникал сквозь стены, сквозь куртку, сквозь кожу, в самую середину.

Он достал рисунок, развернул. «МОЯ СЕМЯ». Кривые фигурки, солнце, трава. Папа с подарком, мама в платье, мальчик с большими ушами, девочка, собака. В который уже раз.

Пальцы погладили бумагу. Края истерлись, сгибы побелели — скоро развалится. Надо бы перепрятать куда-нибудь, в другое место. Но куда? В кармане, у сердца, было самое надежное.

Внизу скрипнула половица. Дмитрий напрягся, прислушался. Тишина. Только ветер за окном. Потом снова — скрип. Кто-то ходил в магазине. Легкие шаги, почти невесомые, но на этот раз не те, тяжелые, что бродили раньше. Другие. Осторожные. Будто кто-то крался между стеллажами.