Косовский Александрович Александр ПУСТЫЕ

ГЛАВА 1. УТРО ЧИСТИЛЬЩИКА

Тишина разбудила его в 6:43.

Она не наступила — она уже была. Лежала в комнате плотной массой, давила на уши, как при резком наборе высоты. Несколько секунд он просто лежал, слушая, как кровь шумит в висках. Единственный звук, который остался в этом мире.

Потолок над раскладушкой распух от плесени. Тёмное пятно в углу напоминало карту Африки, если сильно напрячь воображение. Он разглядывал эту карту каждое утро уже полгода — с тех пор как перебрался сюда из подвала. В офисе было теплее. И окна были.

Рука сама потянулась к левому запястью. Привычка, въевшаяся в подкорку за пять лет. Цифры никуда не делись: 12.08.2074. Чёткие, чёрные, будто лазером выжженные под кожей. Смотрел на них каждое утро, но так и не привык. Сорок девять лет. Почти полвека одиночества в мире, где восемь из десяти человек уже мертвы.

Сел, хрустнул шеей. Раскладушка взвизгнула — старый металл устал не меньше человека.

Вокруг, в бывшем опенспейсе страховой компании «Ренессанс», громоздились коробки, стопки одежды, горы книг, фотографии в рамках, посуда, лампы, детские игрушки. Музей неизвестных людей. За пять лет через его руки прошло столько чужого добра, что можно было открыть сеть комиссионок на весь город.

В комнате пахло пылью, бумагой и тем особенным запахом, который он научился игнорировать. Сладковатым, въедливым, въевшимся в каждую вещь. Запах смерти, которая пришла и ушла, оставив после себя только вещи.

Натянул камуфляжные штаны, свитер с чужого плеча — норвежский, с оленями, хороший свитер. Сунул ноги в берцы. В углу, на тумбочке от чьего-то письменного стола, стояла газовая горелка. Щёлкнул зажигалкой, поставил кружку с водой. Пока греется — можно пожевать галету.

Подошёл к окну.

Проспект Мира уходил в серую утреннюю дымку, как старая выцветшая фотография. Ржавые остовы машин выстроились вдоль дороги, некоторые с распахнутыми дверями — будто люди выскакивали на бегу, бросая тачки прямо посреди проезжей части. Выбитые витрины магазинов чернели пустыми глазницами. Кучи мусора ветер гонял по асфальту уже пять лет.

Ни души. Только вороны.

Они сидели на крышах, на карнизах, на светофорах — жирные, наглые, довольные. Один уселся прямо на капот брошенной «Тойоты» и смотрел на окно, будто спрашивал: «Ты следующий?»

Отвернулся. Вода закипела.

Заварил чай — прошлогодние листья, уже почти без вкуса, но горячо. Сел на раскладушку, откусывая галету, слушал, как хрустит на зубах. За эти годы научился ценить простые вещи. Хруст. Тепло. Возможность дышать. Когда вокруг тебя умерли миллионы, любой вдох кажется роскошью.

В кармане куртки зажужжало.

Вытащил планшет — старая модель, экран в трещинах, но держится. Работает от солнца. На экране высветилось: «Задание на 20.10.2026. Объекты: ул. Ленина, 43 — кв. 12, 15, 31. Категория: плановая зачистка».

Трое. Хороший день.

Сунул планшет в карман, закинул за спину пустой рюкзак. Проверил пистолет. «Макаров», старый, семь патронов в обойме. Ни разу не стрелял из него по людям. По тому, что иногда мерещится в тёмных подъездах — бесполезно. Пуля такого не берёт.

В коридоре темно. Прошёл мимо дверей с табличками: «Отдел продаж», «Кредитный отдел», «Бухгалтерия». За каждой — горы чужих жизней, рассортированных по пакетам.

Лестница встретила привычным запахом — сырость, крысиный помёт, плесень и тот самый сладковатый оттенок. Лифт сдох в первый же месяц. Спустился пешком, толкнул тяжёлую дверь подъезда и вышел в город.

Утро серое, без солнца, но тепло. Октябрь в этом году выдался на удивление ласковым.

Достал из кармана велосипедный ключ, отпер свой транспорт — старенький «Урал», найденный в подвале, перебранный своими руками. Велосипед в пустом городе — лучший друг. Тихий, быстрый, не требует бензина.

Поехал по проспекту, лавируя между брошенными машинами. Маршрут въелся в память — глаза смотрят, а мозг отдыхает.

Вот сгоревший «Пятёрочка». В первый год мародёры подожгли. Вот школа №14. На стенах граффити: «СМЕРТЬ — ЭТО ВСТРЕЧА» — через весь фасад. Сектанты старались, «Проводники». Их давно разогнали. Но надписи остались.

Вот детская площадка.

Качели скрипели на ветру. Скрип-скрип-скрип. Звук, от которого хочется выть. Отвернулся и нажал на педали сильнее. Старался не смотреть на игрушки, разбросанные в песочнице. Никто их не убрал. Никто не пришёл.

Улица Ленина, 43. Панельная девятиэтажка — таких тысячи.

Прислонил велосипед к стене, достал фонарик. Проверил пистолет. На всякий случай.

Подъезд пах как все подъезды в этом городе. Включил фонарик — луч выхватил из темноты горы мусора на лестнице, разбитые почтовые ящики, чью-то обувь на ступенях.

Начал подниматься.

Шаги гулко отдавались в бетонной коробке, эхо металось по лестничным пролётам. На третьем этаже пришлось перешагивать через скелет. Мужик скорчился у двери, ключи в руке. Видно, возвращался домой, когда пришло время. Перешагнул, стараясь не смотреть.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Квартира 12 была приоткрыта. Дверь чуть отошла от косяка — ветром открыло или кто-то заходил до него.

Толкнул дверь стволом пистолета. Вошёл, прислушался.

Тишина. Только где-то капает вода из крана. Кап... кап... кап... Будто время считает.

В комнате светло — окна выходят на солнечную сторону. Пыль танцевала в воздухе, оседала на всём.

На кровати лежала старушка.

Аккуратно, руки сложены на груди, глаза закрыты. Когда-то она приготовилась. Надела чистый халат, легла и ждала. Пять лет превратили её в скелет в ситцевом халате. Ткань истлела, местами порвалась, видны рёбра, пожелтевшие кости. На подушке — тёмное пятно, волосы рассыпались прядями.

Рядом на тумбочке — фотография в рамке. Подошёл ближе. Улыбающиеся люди за праздничным столом. Дети с воздушными шарами. Женщина в цветастом платье — может, сама старушка, только молодая. Мужчина с усами. Торт со свечками.

Отвернулся и начал работать.

Отстегнул от пояса армейский распылитель. Надел респиратор. Нажал на рычаг.

Жидкость зашипела, пошла пеной, покрывая останки плотной белой массой. Отошёл к окну, открыл створку. Свежий воздух ворвался в комнату. Теперь надо ждать.

Прошёлся по квартире. Маленькая, уютная, заставленная вещами. Ковёр на стене с оленями. Сервант с хрусталём. Коллекция слоников на полке — семь штук, от маленького до большого, с поднятыми хоботами.

Потрогал одного. Слоник пошатнулся. Поправил. Зачем? Рука сама потянулась. Маленький жест уважения к той, кто их собирала.

В ящике комода — фотографии. Много. Полистал. Старушка молодая, с мужиком в военной форме. С ребёнком на руках. Ребёнок вырос — парень в школьной форме. Потом парень с девушкой. Потом снова дети — внуки. Мальчик и девочка, счастливые, на море.

Где они сейчас?

Сзади скрипнуло.

Замер. Рука легла на пистолет.

Скрип повторился. Из прихожей.

Медленно вышел из комнаты. Луч фонаря скользнул по вешалке с пальто. Дверца шкафа была приоткрыта. Она медленно открывалась — сантиметр за сантиметром, с протяжным древесным стоном.

Стоял, сжимая рукоятку, и смотрел, как дверца открывается до конца. В шкафу висели старые пальто. Никого.

Подошёл, заглянул. Провёл рукой между пальто — пусто. Захлопнул дверцу. Та щёлкнула магнитной защёлкой.

Сквозняк. В окно дует. Сквозняк.

Вернулся в комнату. Пена уже осела. Открыл окно шире, достал пластиковый мешок и совок. То, что осталось от старушки, ссыпалось в мешок без звука — серая труха, пара костей, куски истлевшей ткани.

Вещи рассортировал быстро. Одежда — в один пакет. Документы и фото — в коробку. Ценности — в отдельный ящик: колечки, серёжки, часы «Победа».

Слоников завернул в газету и тоже положил в коробку с документами. Сам не знал зачем.

Когда вышел в коридор, уже собирался закрыть дверь, но остановился.

На лестничной площадке, в темноте, кто-то стоял.

Увидел краем глаза — фигуру, тёмное пятно на фоне серой стены. Резко повернулся, вскинул фонарь.

Луч выхватил пустоту. Никого.

Только пыль танцует в свете. Только сквозняк тянет из подъезда.

Шагнул к лестнице, посветил вниз. Пусто. Вверх — пусто. Но секунду назад там кто-то был.

Постоял, вслушиваясь. Тишина. Даже капать перестало.

Спустился на один пролёт, заглянул за угол — никого. Пятый, четвёртый, третий. На третьем снова перешагнул через скелет мужика с ключами. Тот лежал так же.

Второй. Первый. Выход.

Вышел на улицу, зажмурился от серого света. Велосипед стоял на месте. Вороны сидели на крыше, смотрели, ждали.

Сел и поехал обратно, ни разу не обернувшись. Но всю дорогу чувствовал спиной чей-то взгляд. Сверлящий, холодный, тяжёлый.

Вернулся в офис, когда солнце уже клонилось к закату. Сдал мешки, заполнил отчеты. Руки делали своё дело, а в голове крутилось одно: там кто-то был. Не показалось.

Ночью лежал на раскладушке, смотрел в потолок на карту Африки и слушал тишину. Она давила сильнее обычного. Где-то за стеной скрипнула половица. Потом ещё одна. Кто-то ходил по пустому офису.

Не встал проверять. Просто лежал, сжимая под подушкой пистолет, и смотрел в темноту.

А качели за окном всё скрипели.

Скрип-скрип-скрип.

Глава 2.ГОСТИ В МЕРТВОМ ДОМЕ

Утро не наступило — оно вползло.

Дмитрий открыл глаза и понял: не выспался. Совсем. Тело ломило так, будто ночью кто-то бил. Он лежал на раскладушке, смотрел в потолок с плесневой картой Африки и пытался вспомнить, снилось ли ему что-нибудь. Не вспомнил. Пустота.

Рука сама потянулась к запястью. Всё по привычке. Въевшаяся в кровь дата 12.08.2074. На месте. Никуда не делась.

Вчерашний день прокрутился в голове обрывками: старушка со слониками, скрип дверцы шкафа, фигура на лестнице, которая исчезла, когда он вскинул фонарь.

Спал плохо. Ворочался, просыпался от каждого звука. Половицы в коридоре скрипели до самого утра. Кто-то ходил — или казалось. Под утро провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Дмитрий оделся, подошёл к окну, раздвинул шторы.

Проспект Мира лежал внизу серый и мёртвый. Ржавые остовы машин выстроились вдоль дороги, некоторые с распахнутыми дверями — будто люди выскакивали на бегу, бросая тачки прямо посреди проезжей части. Выбитые витрины магазинов чернели пустыми глазницами. Кучи мусора ветер гонял по асфальту — пластиковые бутылки, газеты, пакеты, чья-то обувь.

Вороны сидели на крышах, на карнизах, на светофорах — жирные, наглые, довольные. Одна, особо наглая, так и сидела на капоте «Тойоты» и смотрела прямо на него. Ждала.

— Хер тебе, а не завтрак, — сказал Дмитрий вслух. Голос проскрипел, как несмазанная дверь. Он редко говорил вслух. Не с кем. А когда говорил — звук собственного голоса казался чужим, будто кто-то другой сидит внутри и разговаривает.

Завтрак всё тот же годами и без вкуса. Еда стала просто топливом.

В кармане зажужжало. Планшет.

Он вытащил, глянул на экран. «Задание: ул. Ленина, 43 — кв. 15. Плановая зачистка».

Тот же дом. Этажом выше.

Дмитрий сунул планшет в карман, проверил пистолет. Семь патронов. «Макаров», старый, со стертым номером. Ни разу не стрелял из него по людям. По тому, что иногда мерещится в темных подъездах, — бесполезно. Пуля такого не берет.

Распылитель полный. Рюкзак пустой. Вышел в коридор.

В офисе было темно и тихо. Он прошел мимо дверей с табличками — «Отдел продаж», «Кредитный отдел», «Бухгалтерия». За каждой — горы чужого барахла. Чужих жизней, рассортированных по пакетам. Иногда по ночам ему казалось, что оттуда доносится шепот. Он не проверял. Потому что если проверишь и там что-то окажется — потом не заснешь никогда.

Сегодня шепота не было. Молчали. Выжидали.

Спустился по лестнице, толкнул тяжелую дверь. Утро ударило в лицо холодом и запахом. Этот запах ни с чем не спутаешь — сырость, ржавчина, и поверх всего сладковатая вонь разложения, которая въелась в город за пять лет. Город провонял смертью насквозь. Камни, асфальт, деревья — всё пропиталось. Иногда Дмитрию казалось, что он сам уже пахнет так же. Что этот запах въелся в кожу, в волосы, в легкие, и ничем не вытравишь.

Отпер велосипед, поехал.

Город проплывал мимо, как декорации к фильму, который никто не снимает. Сгоревший «Пятёрочка» — в первый год жгли всё подряд, пока не поняли, что жрать нечего. Мародеры постарались, а потом сами сдохли. Школа №14 с граффити через весь фасад: «СМЕРТЬ — ЭТО ВСТРЕЧА». Сектанты-«Проводники» старались. Их давно перестреляли, когда они попытались устроить коллективное жертвоприношение в городском парке. Но надписи остались. Никто не закрашивает. А зачем? Кому какое дело?

Впереди показалась детская площадка.

Качели скрипели на ветру. Сегодня скрипели. Скрип-скрип-скрип. Звук, от которого хочется выть. Дмитрий отвернулся и нажал на педали сильнее. Не хотел смотреть на качели. Не хотел думать, почему вчера они молчали, а сегодня скрипят.

Улица Ленина, 43. Всё та же девятиэтажка, облезлая, серая, с проваленными балконами. Он прислонил велосипед к стене, достал фонарь, пистолет. Вошел.

Подъезд встретил привычной вонью — моча, крысы, плесень, и этот вечный сладкий запах, от которого уже не тошнит, но внутри всё равно сжимается.

Включил фонарь. Луч выхватил мусор, разбитые ящики, чью-то обувь. Начал подниматься.

На третьем этаже — скелет. Мужик с ключами, скорчился у двери. Дмитрий перешагнул через него, как через бревно. Подумал мельком: интересно, его кто-нибудь когда-нибудь уберет? Или так и будет лежать вечно, стеречь пустую квартиру?

Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой.

Квартира 15. Дверь закрыта. Обычная дверь, обитая коричневым дерматином, с облупившейся буквой «К» на табличке. Таких дверей он открыл тысячи.

Дмитрий толкнул стволом — заперто. Достал монтировку, ударил по замку. Тот хрустнул, дверь приоткрылась. Он вошел, прислушался.

Тишина. Только где-то в глубине квартиры тикали часы. Настенные, с маятником. Размеренно: тик-так, тик-так. Будто время здесь не остановилось пять лет назад, а продолжало идти.

Пахло здесь не так, как везде. Поверх основного запаха — мужской одеколон. Дорогой, терпкий. Кожа, табак, что-то еще, что Дмитрий не мог определить. Запах человека, который привык к хорошей жизни. К хорошим вещам. К хорошей семье.

Дмитрий прошел в гостиную и остановился.

Мужчина сидел в кресле перед телевизором.

Дорогой халат, тапки на босу ногу. Откинулся на спинку кресла, руки на подлокотниках. Пять лет превратили его в скелет в халате, но поза сохранилась — поза человека, который ждал и дождался. Который знал, что придет его время, и встретил его здесь, в своем кресле, в своем доме.

Телевизор был разбит. Экран превратился в паутину трещин, осколки стекла валялись на полу, впитались в ковер. Пульт валялся у противоположной стены — будто его швырнули с такой силой, что он пролетел через всю комнату.

На журнальном столике рядом с креслом стояла пепельница, полная окурков. Бутылка виски — хорошего, двенадцатилетнего — наполовину пустая. Стакан с темным налетом на дне.

Мужик встречал свой последний день по-человечески. С виски, с куревом, с надеждой, что может, пронесет? Может, дата ошибается? Может, он особенный?

Не пронесло.

Дмитрий подошел к стене. Фотографии в рамках. Большие, профессиональные, в дорогих багетах. Свадьба — мужчина с женщиной в белом платье, счастливые, молодые. Она красивая, он при галстуке. Потом с детьми — мальчик лет семи и девочка лет пяти, все в одинаковых футболках, дурачатся, корчат рожи. Потом отпуск, море, все загорелые, улыбаются до ушей. Жизнь удалась.

Семья.

Где они сейчас?

Дмитрий прошел в спальню.

Женские вещи в шкафу — платья, блузки, пальто. Дорогие, с бирками. Косметика на трюмо, вся в идеальном порядке, будто хозяйка только что вышла и скоро вернется. Духи — «Шанель», флакон почти полный. На тумбочке — фотография в рамке: та же женщина, одна, улыбается в камеру. Красивая. Живая. На оборотной стороне надпись: «Любимому от Лены. 8 марта 2021».

Лена.

Где ты сейчас, Лена? Лежишь где-то в такой же квартире? Или тебя уже увезли в фургоне с гербом Нового центра?

Второй шкаф — мужской. Костюмы, рубашки, галстуки. Всё на плечиках, всё чистое, отглаженное. Человек умел жить. Зарабатывал, обеспечивал семью, носил хорошие вещи.

На полке — коробка с документами. Дмитрий открыл, пролистал. Паспорта, свидетельства о рождении, дипломы. Сергей Петрович Ковалёв, 1978 года рождения. Елена Владимировна Ковалёва, 1980 года рождения. Свидетельства о рождении детей: Сергей Сергеевич Ковалёв, 2017 год. Анна Сергеевна Ковалёва, 2019 год.

Серёжа и Анечка.

Дмитрий закрыл коробку. Постоял минуту, глядя на шкаф с детскими документами. Потом пошел дальше.

Детская комната была за углом. Дверь приоткрыта.

Он толкнул ее и замер на пороге.

Здесь будто остановилось время.

Игрушки были разбросаны по полу — машинки, конструктор «Лего», плюшевый медведь с оторванным ухом валялся у кровати. Кровать-чердак — дорогая, из хорошего дерева, с горкой и шведской стенкой. Заправлена одеялом с машинками. На подушке — детская пижама, сложенная стопкой. Будто ребенок только что встал и сейчас вернется.

На стене — рисунки. Много. Вставленные в рамки, приклеенные скотчем, просто висящие на кнопках. Детские, корявые, разноцветные. Солнце, дом, дерево, семья. Мама, папа, я, сестра. Собака — большая, лохматая, с хвостом трубой.

На письменном столе — раскрытая тетрадь. Детский почерк, карандаш. Буквы кривые, строчки пляшут.

Дмитрий подошел. Взял тетрадь в руки. Прочитал:

«Мама, папа, я и собака Бим. Мы поехали на море. Там тепло. Я купался и нашел ракушку. Красивую. Подарю маме».

Он перевернул страницу. Еще рисунки. Еще каракули. Первые попытки писать буквы. Расписание уроков. Список того, что нужно взять в школу. Жизнь маленького человека, который не знал, что скоро солнце вспыхнет и все кончится.

Он листал дальше. Страница за страницей. Рисунки становились лучше, буквы ровнее. Мальчик рос на этих страницах.

Последняя страница. Рисунок.

Четыре фигурки. Папа — высокий, с улыбкой до ушей, в руках что-то похожее на подарок. Мама — в платье, с длинными волосами, держит за руку девочку. Мальчик — с большими ушами, потому что не умел рисовать иначе — стоит рядом с собакой. Над ними солнце, синее небо, зеленая трава.

Внизу подпись печатными буквами: «МОЯ СЕМЯ».

Дмитрий стоял и смотрел. Долго. Очень долго.

Внутри, там, где пять лет было пусто и холодно, вдруг что-то зашевелилось. Заныло. Заскребло. Он думал, что разучился чувствовать. Что все — ампутировал, отрезал, заморозил. А вот же — лезет.

Мальчик, который рисовал свою семью. Который не знал, что через несколько лет солнце вспыхнет, и на руках появятся даты. Который не знал, что его мама, папа, сестра и он сам — все умрут. Кто-то раньше, кто-то позже, но умрут. И никто не придет забирать его рисунки.

Или придет? Кто-то же должен?

Дмитрий аккуратно вырвал лист из тетради. Сложил вчетверо. Сунул во внутренний карман куртки — туда, где сердце. Если оно еще билось.

Не знал, зачем. Просто не мог оставить.

Выдохнул. Вытер лицо рукавом. Повернулся, чтобы выйти.

И увидел ее.

Девочка стояла в углу комнаты. У окна. Маленькая, лет пяти, в розовом платье — том самом, что висело на спинке стула. Смотрела на него.

Дмитрий замер. Рука дернулась к пистолету, но он заставил себя не двигаться. Воздух в комнате стал холодным. Плотным. Дышать стало трудно, будто кто-то сжал горло.

Девочка была почти прозрачной. Сквозь нее просвечивали обои с принцессами, плюшевый медведь на полу, край кровати. Серое, полупрозрачное лицо, темные глаза, спутанные волосы. Та же, что на фотографиях. Анечка.

Она смотрела на него и молчала.

Дмитрий не мог пошевелиться. Губы примерзли друг к другу. Язык стал деревянным.

— Ты... — выдавил он наконец. Голос прозвучал как чужой, хриплый, сдавленный.

Девочка подняла руку и показала на дверь. На выход из комнаты.

— Что?

Она повторила жест. Настойчивее. Потом перевела руку на него. Потом снова на дверь. Потом сложила ладони вместе — как в молитве.

И исчезла.

Просто растаяла в воздухе. Как дым. Как туман. Как будто ее никогда и не было.

Дмитрий стоял, вцепившись в косяк. Пальцы побелели. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в ушах — глухо, тяжело, как кувалда по рельсе.

Он выскочил из квартиры, захлопнул дверь. Стоял на лестничной клетке, пытаясь отдышаться. Воздух рвался в легкие рваными кусками, обжигал горло.

В подъезде было тихо. Только где-то наверху хлопнула дверь — ветер. Или не ветер.

Он спустился на один пролет. На другой. На третьем этаже перешагнул через мужика с ключами. Тот лежал все так же. Вечный сторож. Дмитрий посмотрел на него и вдруг подумал: а может, он тоже кого-то ждет? Может, у него тоже есть семья, дети, рисунки?

Мысль была дикая, неуместная. Он отогнал ее.

Вышел на улицу, сел прямо на землю, прислонившись спиной к стене дома. Руки тряслись. Он смотрел на серое небо, на ворон, на ржавые машины, и не мог успокоиться.

Она была там. Анечка. Приходила. Просила уйти. Откуда? Из квартиры? Из этого мира? Просила за кого-то? За себя? За брата?

Он достал рисунок, развернул дрожащими руками. Посмотрел на кривые фигурки, на солнце, на траву. «МОЯ СЕМЯ».

— Где вы? — спросил он шепотом. — Где ты, Серёжа? Где ты, Анечка?

Никто не ответил. Только ветер дул в лицо, холодный, октябрьский, и вороны каркали где-то далеко.

Дмитрий сидел долго. Минут двадцать, может, час. Потом встал, сел на велосипед и поехал. Не в офис. Просто поехал, куда глаза глядят.

Перед глазами стояло прозрачное лицо девочки в розовом платье. Ее рука, показывающая на дверь. Ее ладони, сложенные в молитве.

Она просила. О чем?

В офис он вернулся, когда солнце уже клонилось к закату.

Небо стало оранжево-серым, длинные тени легли на асфальт. Вороны оживились, устроили гвалт на крышах. Дмитрий прошел в свою комнату, сбросил рюкзак. Руки все еще тряслись, но уже слабее.

Надо было сдавать отчеты. Заполнять бумаги. Делать вид, что день прошел обычно.

Он прошел в канцелярию, где сидел Игорь Семёныч. Начальник был на месте — сидел за столом, перед ним тарелка с жареной картошкой и кусок мяса. Паек у начальства был хороший — не то что у простых чистильщиков.

Увидел Дмитрия, отложил вилку, вытер рот салфеткой.

— Корсаков? С задания?

— Ага. Квартира 15 готова. Отчет на столе.

— Садись. — Игорь Семёныч кивнул на стул. — Чай будешь?

Дмитрий сел. Начальник налил ему чашку — настоящего, заварного, не из пакетиков. Жест щедрости, от которого внутри стало нехорошо. Такое просто так не бывает.

— Слушай сюда, — Игорь Семёныч понизил голос, хотя в комнате никого не было. — Вчера наши из 15-го квартала вернулись. Проверяли адреса, плановую зачистку делали. И нашли кое-что.

Он помолчал, глядя Дмитрию в глаза. Проверял реакцию.

— Девочку. Лет десять. Живую.

Пальцы сами сжались в кулак под столом. Дмитрий заставил себя не дергаться, сидеть ровно.

— По документам, ее дата была... вчера. Девятнадцатое. А сегодня двадцатое, а она дышит. Ходит, разговаривает, даже ест. Представляешь?

Дмитрий кивнул. Представлял. Очень хорошо представлял.

— Ученые из Нового центра уже выехали. Завтра утром будут. Твоя задача, — Игорь Семёныч ткнул пальцем в стол, — съездить по адресу прямо сейчас. Убедиться, что она там. Если на месте — сидеть с ней до приезда спецов. Чтобы не сбежала, чтобы местные психопаты не тронули. Ясно?

Дмитрий кивнул.

— Адрес сброшу на планшет. Там, в 15-м, дом старый, пятиэтажка, последний подъезд, четвертый этаж. Квартира 47. Девочку зовут Алиса. Мать умерла год назад, отец пропал без вести в первый год. Одна живет. Представляешь? Год одна в пустом городе.

Игорь Семёнович покачал головой, но в глазах не было жалости. Было другое — любопытство. И страх. Таких, как эта девочка, забирали в первый год. И никто не знал, что с ними потом. Но слухи ходили разные.

— Езжай сейчас. Вещи можешь не сдавать, завтра сдашь. Держи меня в курсе. Если что — выходи на связь.

Дмитрий встал, уже пошел к выходу. На пороге обернулся.

— Игорь Семёныч, а что с ней будет? В Новом центре?

Начальник посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвел глаза.

— Не наше дело, Корсаков. Не наше дело.

Дмитрий вышел в коридор, прислонился к стене.

В кармане, у сердца, лежал рисунок. «МОЯ СЕМЯ».

Девочка Алиса. Десять лет. Одна. С чистой рукой, на которой нет даты.