Константин Кохан Ночь Грёз

Глава VI: Ступив волнами Ерависса…

Мортира была поднята с трюма.

– Подобные торговые галеоны – лакомый кусочек для подобных. Но назад пути нет. Подняв флаг, пиратский капитан не смеет отступить. Закон живёт дольше людей. – Оуэнн Джитуа Кингард даже не повернул головы, голос шёл ровно и твёрдо. – Команда может разжаловать неавторитетного капитана, а может и бросить на необитаемом острове с ножом в руках. Его всегда выбирает команда. Я прав?! – сурово возразил в конце.

– Да, капитан! – откликнулся хор, ровный и сухой.

Тирэльзар глубже втянул воздух. В нём стояли воск, мокрое дерево, пороховая пыль и солёное дыхание ночи. Враг оставался в прицеле взгляда, но на короткий миг эльф всё же скользнул глазами к мортире. Полбочки пороха легло в утробу орудия плотной тёмной подушкой, фланель обняла заряд шершавыми складками. Сверху легла грубая пеньковая прокладка, ровная, как аккуратно отрезанный ломоть чёрного хлеба. Двухфэрновое в обхвате ядро краном подали к дулу. Медь ствола тускло светилась глубинной зеленью патин и казалась неласковой, как холодный камень в храме. Ядро, подчинившись тяжести, мягко поползло по направляющим и ушло в горячую тьму казённика. Канонир, прикидывая угол прицеливания одним зорким прищуром, добавил ширину большого пальца и замер.

Мортира стояла на коротком приземистом лафете из чёрного дуба. Доски стягивали медные обручи с рельефными клёпками, в щелях блестела смола. Салазки густо присыпаны мелким песком, чтобы откат не разодрал палубу. Под пятой ствола ввинчен подъёмный винт с широкими витками, рукоять тёплая от рук канониров и ложится в ладонь уверенно. В щеках лафета вырезаны клюзы под тали, через них проходят толстые тросы, сдерживающие ярость отдачи. По бокам теснились два короба. В одном – сухие фитили и тонкие мерные картузики для затравки. В другом – кремни, иглы, запасные трубки, щётки, шесты и клинья. На комле ствола видны выбоины прошлых боёв, на дульном пояске тянется вязь Имперско-Дасантийской литейной, рунный девиз едва читается сквозь патину. Вокруг запального отверстия белёсое кольцо натёрто до скрипа, канонир любит держать там чистоту. Рядом обвис мокрый брезент, ведро с водой, второе с песком, багор, медная лопатка и тяжёлый трамбовник с отполированным временем набалдашником. На палубе мелом выведены три грубые риски дугой. По ним расчёт сверяет привычный угол возвышения, когда не до долей градуса и дальномер молчит. Ствол короткий и утробный, казённик мощный, толщина стенок в три пальца. Внутри пахнет копотью и солью. На верхней ленте литые приливы вместо цапф, на них лежит узкий визирный мостик, по которому скользит крошечная мушка с прорезью и помогает поймать ту самую линию поверх волн. Даже дождь здесь звучит иначе. Капли бьют по металлу гулко, будто по колоколу, и, кажется, мортира откликается на собственное имя. Когда кран отпускает тяжесть на дно, лафет чуть приседает, лён в швах грузнеет влагой, канаты поют тонко и нервно. Двое держат корпус за обвязки до побелевших пальцев, третий в кожаном переднике сторожит у запального. На его лице та особая пустота сосредоточенности, где остаются только три склада: порох, металл, расстояние.

Имперская мортира дышала тяжело, как зверь перед броском. Расчёт отступил на позиции. Пространство вокруг стало суше и плотнее, словно воздух сам натянулся, как канат под нагрузкой.

Джерум едва заметно провёл кончиком языка по нижней губе. В зелёных глазах фарийца мелькали короткие искры внимания. Он ловил каждую мелочь, как опытный боец угадывает удар по едва дрогнувшему плечу противника. Пальцы сжались на рукояти, разжались, снова сомкнулись. Вся фигура дышала готовностью.

– Залп! – крикнул старший канонир.

– Залп! – повторил командир расчёта и взмахнул саблей так резко, что дождевые капли сорвались с клинка веером.

Стоило кончику трёхокелърового пальника коснуться запального гнезда, как из горла мортиры рвануло пламя, и снаряд, величиной со взрослую лошадь, сорвался в ночь и взмыл по тяжёлой, уверенной дуге.

Хлопок разверзнул небо.

Звук был широкий, грудной, с хрипотцой – уши сами прижались ладонями у всех, кроме Оуэнна Джитуа и его проклятой команды, для которых этот гром давно стал колыбельной. До цели оставалась одна шестая лирры. Палуба застыла в общем ожидании. Из дула выкатился густой пороховой дым, поднялся клубом, потёк выше, смешался с влажной туманностью и растворился в холодном свете лун.

«Всё, сейчас его и потопят…» – мелькнуло у Тирэльзара, и сердце стянулось, как трос на талях.

На бриге дёрнулись. Капитан пиратов попытался дать лево руля, румпель пошёл туго, фонарь на гакаборте качнулся.

Поздно.

Ядро рухнуло прямо в грота-рею. Древесина хрустнула без усилия, как пересушенная корка хлеба. Обломки полетели к борту, порвали парусину и посыпались на палубу. Снаряд, пробив свой путь, шлёпнулся за борт и разорвался у правого борта. Вода вздыбилась всей толщей, тяжёлая, лихая, и ударила в брюхо брига так, что тот присел на киль и едва не повалился. Грот-мачта клюнула влево. Осколки засыпали планширь, звонко отбегали в темноту.

Кингард не оставил паузы. Он почувствовал, как у врага съёжился дух, и сказал уверенно, почти ласково:

– Старпом, сближай корабли! Мы возьмём их жалкий бриг на абордаж!

Штурвал лёг под ладонью и медленно ушёл влево. Дерево скрипнуло тихо, как старая кость. Корпус послушно начал описывать плавную дугу. На носу „Пожинателя Дасантия“ опустили подъёмный механизм мортиры, тяжёлые палубные створки закрылись со злым, гулким стуком. Орудие втянулось в темноту, будто зверь в берлогу, чтобы не путаться больше под ногами.

Квартирмейстер Кильтурс шагнул к планширю, поднял руку, пальцы тенью разрезали лунный свет:

– Приготовить абордажные крючья! – голос пошёл низко и далеко, ударил в снасти. – Канониры – навести носовые орудия, зарядить книппеля и цепные книппеля! Закинуть ядра в малые мортиры!

Палуба ответила не криком, а скоростью. Люди побежали, как вода по желобам. Ящики с железом скрежетнули, бочки с порохом перекатились к кнехтам. В такелаже загудел ветер. Пиратский бриг распухал на горизонте, каждая секунда делала его ближе. Глубины подстукивали в днище тревожным барабаном. Волна сводилась к центру, словно само море хотело свести лбами два корпуса. По верхней палубе шли три дюжины матросов. Одни несли ядра, обнимая их, как детей. Другие тянули пороховые меши. Третьи бросали к грот-мачтам пучки связанных абордажных крюков, и железные зубья звенели, сталкиваясь в воздухе.

– Мортирный расчёт… – старший канонир вышел на линию и поднял саблю.

Капли дождя сорвались с клинка веером. Его слова, рубленые и ясные, донеслись даже до капитанского мостика. Он свистом скинул сталь вниз.

– Пли!

– Пли! – отозвался командир расчёта, и в этот миг запалы вспыхнули один за другим.

Порох взвёлся и сказал низким рыком. Двенадцать малых мортир выплюнули дым. Ядра взмыли в дождь, будто стая чёрных птиц, и на счёт восемь рухнули на палубу брига.

Вспышки пошли россыпью.

Доски подпрыгнули, людей впечатало в реи. Четыре попадания пришлись чисто. Там, где они легли, воздух встал на дыбы. Внутри, под настилом, дёрнулся порох – короткий злой взрыв разодрал люки брига и выбросил щепь в море. Вода приняла кровь равнодушно, как свою.

Фрегат Кингарда не сбрасывал хода. До брига оставалось меньше десятой лирры. Такелаж стонал тонкими голосами. Латунь на штурвале была влажной и тёплой, как кожа лошади после скачки.

– Капитан, они могут открыть огонь из всех бортовых пушек! – старпом не отвёл взгляда от курса.

Кингард чуть скосил на него глаза. В лице не дрогнуло ничего:

– Спокойно, Нильтарозар, у нас их больше! У них кишка тонка, я чувствую это! Пушки будут молчать, В’Арониод 26 мне судья!

Кильтурс ударил кулаком по резному парапету квартердека. Древесина под ладонью откликнулась глухо.

– Не расслабляемся, парни! – рявкнул он, и голос шёл, как волна, ломая тишину. – Рви их такелаж!

Иллюзия соскользнула с его лица ровно наполовину. На миг блеснула тёмная скула, сухожилия легли жёсткой чертой. Расчёт носовых орудий не стал ждать новой команды. Глаза щёлкнули, кремни ответили искрой. Десять стволов вместе выдохнули книппеля. Цепи завизжали в полёте, железные яблоки крутились и били друг друга, не теряя ярости. Залп лёг веером по носу брига. Пушки пиратского брига лопнули щеками и осели на лафетах. Вант-погон перерубило, штаги сорвались змеями, паруса пошли рваными провалами. Судно ещё держалось, но бежать уже не могло, и ответный бортовой залп умирал в зародыше.

«Он близко, сейчас начнётся хаос. – подумал киэльэшау. Сознание отметило важное: – Капитан умён, коль не стал обстреливать бриг из основных орудий. Оуэнн Джитуа знал, что после подобного будет некого брать в плен, корабль сразу пошёл бы на дно…»

Непогода подтянула вожжи. Дождь стал плотнее, вода поднималась на палубу, шла тонкими озёрами к шпигатам и исчезала в чёрных ртах отверстий. До врага оставалось около двух соток окелъров. Тишина на миг стала погребальной; её разорвал абордажный колокольный набат, врезавшийся в кости. На бриге метались силуэты. Стрелять вплотную они вряд ли решатся: весь ошарашенный и выживший экипаж стоял наверху, охватив рукояти, глядя на зверя, что шёл на них из дождя. Оуэнн Джитуа видел это в трубу и улыбался без губ.

– Брамсели убрать, уменьшить ход! – приказал Кингард. – Абордажная команда – хватай крюки в руки и приготовься. Возьмём этих поганых псов! Покажем им, каково это – нападать на охотников за пиратами!

– Ура-а-а! – ответили снизу, грохотом.

В голосах было нетерпение, словно запах горячей крови шёл уже по носам.

Кингард шагнул к планширю, и голос стал холоднее

– Убивайте всех, кто держит в руке меч! Щадите лишь сдавшихся, что в страхе пали на колени и склонили вам головы! Пусть кричат и плачут, в этом проклятом море – нет богов, есть только мы, есть только власть! Власть, которую имеют сильные! Ныне – мы для них праведные судьи, и именно нам дано решить судьбу этих жалких отбросов! Постарайтесь взять живьём лишь их капитана!

– Абордажная команда! – крикнул квартирмейстер. – За мной!

Он рванул первым. С ним сразу сорвались десяток скелетов: лёгкие, сухие, будто сплетённые из морской проволоки и жёстких прутьев. Сближение шло настойчивым, тяжёлым ползком. Море уже подталкивало борта лбом ко лбу. Палуба упруго отдаёт под сапогами, в досках ходит тёплая дрожь. Матросы, заранее разогретые предвкушением, поднимают абордажные сабли и топоры. Лезвия дышат мокрым светом. Из горла выходит приглушённый каркан, смесь полушёпотов, смеха перед кровью и коротких слов, от которых становится холодно.

Бриг подступает с кривым, униженным силуэтом. Он меньше во много раз, как облезлый зверёк рядом с быком. Паруса висят рваными полотнищами. Такелаж обвис. Снасти дёргаются в ветре, как натянутая паутина. Судно скользит вдоль борта, почти без хода, без гордости, без будущего. Крюки летят хищными птицами, тяжелеют в пике и вцепляются в планширь и кнехты пиратского борта. Железо входит в мокрую древесину с неприятным хрустом. Канаты ложатся на выступы вдоль парапета „Пожинателя Дасантия“. Волокно пьёт дождь и тяжелеет. Натяжка выводит из них низкую струну.

Руки ложатся на тросы ряд за рядом. Плечи врезаются в мокрые плащи. Шаг назад. Ещё шаг. Полуприсед. Тотальный аккорд спинами и предплечьями. Канаты стягиваются в гулкие струны.

– Тяни! – звучит из первой линии.

– Тяни! – подхватывают глубже в строю.

Пираты их не видят. Высокий борт фрегата скрывает всё лишнее. Кильтурс Улран уже летит первым, прорезая коленями дождь. Должность квартирмейстера всегда идёт впереди толпы. Он приземляется глухо, перекатывается через плечо и поднимается упругой пружиной. В этот миг дерево, вода и железо сливаются в один звук. Борта уже трутся друг о друга и скребутся ребром о ребро, сыплют занозами, отвечают глухими ударами.

– За ним! – хрипло выкрикнул один из скелетов в рваных, прилипших к костям штанах; из зияющего рта торчал лишь обломок языка да обглоданный клык, нижней челюсти не было вовсе.

С десяток проклятых монстров рванули следом. Костяные ступни скрежетнули о мокрые доски, они, не чувствуя ни качки, ни страха, один за другим ухватились за канаты и почти по-паучьи понеслись вниз. Мокрые верёвки заскрипели в мёртвых пальцах, доски жалобно протянулись под их весом.

Тирэльзар двумя шагами подскочил к борту и, вцепившись в парапет, перегнулся через него. В лицо ударил солёный ветер, смешанный с гарью и тяжёлым запахом крови. Внизу кипел тот самый ад, о котором в портах предпочитали говорить полушёпотом.

Пиратов почти не осталось, от прежней орущей, самоуверенной команды – жалкие клочья. На палубе брига еле шевелились не больше сорока человек. Остальных размололо и размазало: кого придавило расколотыми лафетами, кого разорвало мортирами, чьи-то тела просто отсутствовали, от них остались лишь ошмётки, пристывшие к мокрым доскам. Книппели с цепями проделали в строю зияющие прорехи, в которых теперь стояла одна только вода.

Абордаж едва толком начался, а палуба уже была залита кровью до скрипа под сапогами. Алые потоки медленно тянулись по наклонённой доске, смешиваясь с тяжёлыми каплями дождя. Свет прорывался сквозь пасмурные тучи, разбивался в красных лужах мутными бликами и тут же глох под очередной волной.

По обе стороны валялись десятки трупов. Одно тело, зацепившись ногой за верёвку, бесчувственно свисало с грота-рея, покачиваясь на ветру. С окровавленного культища на месте оторванной руки всё ещё капало, каждая редкая капля казалась отдельной, затянувшейся на миг жизнью.

– Привет со дна морского, дорогие пираты! – лениво, с издёвкой обронил квартирмейстер Кильтурс, сжимая саблю так, будто держал в руке не оружие, а привычный инструмент работы.

Он стоял посреди месива, мокрый до нитки, но совершенно спокойный, словно всё это было частью рутинного дня.

Квартирмейстер слегка подался вперёд, прислушиваясь к стону корабля под ногами, и на лице, когда свет ушёл с его лица, заиграла насмешливая улыбка. Он был готов к бою и после боя, к любому исходу, кроме одного – он не собирался бездействовать.

Лишь несколько, человек пять, самых упёртых пиратов отказались бросать оружие. Забрызганные кровью, с перекошенными лицами, сжимали рукояти сабель так, будто те могли утопить их страх. Они всё-таки решились принять неравный бой, обречённый с первого вдоха.

Долго они не продержались. Сабли и топоры то и дело натыкались на рёбра, плечевые кости, пустые грудные клетки, и сталь, проходя через кости, словно через дым, не оставляла ни трещин, ни сколов. Удары, которыми ещё минуту назад они могли раскроить живому человеку череп, теперь бессильно рассекали мокрый воздух.

Скелеты, облепленные клочьями тины и истлевшей кожи, двигались как единый, холодный поток. Удары по ним не имели смысла, а вот их собственные сабли и абордажные топоры находили цель безошибочно. Пятеро упрямцев рухнули один за другим, их кровь дополнила общий багряный узор палубы.

Самые безбашенные, вместо того чтобы встать на колени, просто сиганули за борт. Они, не глядя вниз, шагали в пустоту, как будто море само обещало им милость. Ерависс, серый, тяжёлый и взбесившийся, принял их без единого слова. Волны мгновенно сомкнулись над головами, и ни один из прыгнувших даже не успел вынырнуть.

Вот чего стоила им гордость и их святая уверенность в победе. Кровавое золото, за которое они гонялись грабежом годами, наконец предъявило им счёт.

Капитана брига средь них видно не было. Ни характерного крика, ни отличительного плаща, ни шляпы. Либо он уже слёг где-то под грудой тел, либо слишком старательно растворился в толпе таких же залитых кровью морских шакалов. На вид эти пираты были мало чем отличимы друг от друга, словно сама жизнь в трюмах и гнилых портах отучила их от индивидуальности.

«Сабля… Почему сабля не нанесла абсолютно никаких повреждений? – с подсушенным удивлением подумал волшебник, невольно оглянувший Кингарда. – Лезвие прошло через грудную клетку, как через иллюзию.

Оуэнн Джитуа, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулся. На мгновение их глаза встретились. Волшебник тут же отвёл взгляд, словно его поймали на чужой мысли.

«Они действительно прокляты? – цепко, по-учёному зацепился разум за очевидное, пытаясь вывернуть его наизнанку. – Это сущий абсурд! Не бывает таких проклятий, без изъяна, без ограничения. Кто они на самом деле, их можно убить? Даже нежить, какой бы она ни была, да хоть бы и высшей, должна получать повреждения, пусть и не чувствует боли. Кость – материальна. Плоть – материальна. А тут сталь проходит сквозь них, как сквозь грязный туман. Что они такое? Их вообще можно убить?..»

От этих мыслей уверенность и бесстрашие, которыми он ещё недавно подпирал свою спину, словно сползли с плеч в ту же кровавую жижу, что и всё вокруг.

Самые умные пираты, те, кто ещё в начале абордажа прижал сабли к палубе и не полез на живую стену скелетов, теперь дрожали и вздрагивали от открывшейся простоты своей судьбы. Их всех, одного за другим, поставили на колени, заставили опустить головы и смотреть в багряную, скользкую от крови и дождя, палубу.

Кто-то с трясущимися плечами рычал и бубнил, яростно проклиная свою жизнь, корабль, море и богов заодно. Кто-то, зажмурившись до слёз, шептал молитву тому единственному, кого помнил с детства. Слова путались, но в каждом слышался животный страх.

Скрестив руки за спиной, капитан Оуэнн Джитуа Кингард медленно прошёл по брошенному на бриг мостику. Доски под его шагами глухо отзывались, словно сам корабль прислушивался. Оуэнн Джитуа остановился на самом краю, там, где обрыв мостика висел над кучей склонившихся фигур.

Он чуть повёл пальцами, и воздух вокруг скелетов едва заметно дрогнул. Иллюзия, как покрывало, мягко опустилась на проклятых. Где секунду назад стояли облезлые, мокрые кости, по палубе теперь шагали живые матросы – люди, неотличимые от любого портового пьянчуги. Лица, бороды, мокрые волосы, потёкшая сажа под глазами, шерстяные куртки – всё выглядело до отвращения настоящим.

– Что нам с ними делать, капитан? – спросил один из абордажной команды „Пожинателя Дасантия“, подходя ближе и не сводя взгляда с коленопреклонённых пиратов.

Кингард не сразу ответил. Он посмотрел на пленных так, как хищная птица смотрит сверху на шевелящуюся внизу мелочь – не наклоняя голову, не опуская взгляд, а будто даже не замечая, что смотрит на живых.

– Поднять рожи! – приказал он.

На его голос пираты отозвались быстрее, чем на выстрел. Сдавшиеся, словно дёрнутые за невидимую верёвку, моментально подняли головы.

Изумление захлестнуло их лица, как ледяная волна. Там, где ещё минуту назад сверкали пустые глазницы скелетов, сейчас стояли живые люди – почти свои: такие же морные рыла, те же потрёпанные камзолы, те же кольца в ушах. Пленные растерянно бегали глазами, переводя взгляд с одного человека на другого, пытаясь понять, что это за издёвка.

Сон? Последнее видение, перед тем как их вывалят в Арлаков ад27? Или они уже там, в самом его грязном отделении, где агония никогда не заканчивается?

Но даже если это и было всё взаправду, любой из них уже принял в глубине себя одну простую, тяжёлую как свинец мысль – отсюда живыми их вряд ли выпустят.

– Кто ваш капитан? – неторопливо спросил Оуэнн Джитуа.

В ответ на вопрос повисло глухое, вязкое молчание. Слышно было, как в трюм, где-то под ними, скатывается обломок дерева и глухо ударяется о переборку.

Кингард чуть повёл плечом, и лицо моментально потемнело.

– Кто ваш капитан, крысы морские! – рявкнул он так, что у ближайших свело плечи. Пальцем он ткнул в общую кучу. – Не смейте молчать! Я, Ужас морей, Оуэнн Джитуа Кингард, вас сейчас всех саблей от плеча до пояса порубаю!

– Кингард? – у кого-то непослушно дрогнули губы. – Боги… О боги…

Четверо из них, даже не поднимаясь с колен, дёрнулись, переглянулись и одновременно ткнули пальцами в одного. Мужик с перевязанным лбом, залитой засохшей кровью повязкой, чуть качнулся, но так и не поднял взгляда.

Кингард посмотрел на него пристально, на миг задержав дыхание.

– Правило трёх. – спокойно сказал он.

Никаких пояснений не потребовалось. Кильтурс, стоявший подле мостика рядом с Раль’Аранеем, только чуть кивнул. Улран прекрасно знал, что такое морское „правило трёх“ и чем оно обычно заканчивается.

Кингард и фарианец уже через секунду разворачивались. Капитан, даже не оглянувшись на пленных, зашагал обратно к своему кораблю, к капитанской каюте, где его ждали карты, ром и занозистые решения, не терпящие свидетелей.

– Схватить этих четверых! – ровным голосом приказал Кильтурс, даже не поднимая саблю. – Отрубить каждому из них правую кисть и скинуть на корм ерависским акулам!

– Прошу! Умоляю вас, не надо! – один из приговорённых сорвался на визг, пытаясь отодвинуться, но ему тут же вжались в спину коленом.

Тирэльзар Огненный всё ещё наблюдал за происходящим сверху, из-за парапета, но к нему уже какое-то время назад присоединился Джерум. Пленных пиратов заставили наклониться вперёд и буквально ткнули лицами в мокрый парапет брига. Руки закинули на ящики.

– Ты сделал свой выбор, пират. – холодно бросил Кильтурс, глядя одному прямо в глаза. – Ты сдал своего капитана!

Один за другим, по цепочке, прозвучали хлёсткие удары. Абордажная сабля с лёгкостью, почти не встречая сопротивления, рассекала мясо и хрустела по кости. С каждым разом крик был чуть выше, отчаяннее. Последний, которому выпало не только ждать своей очереди, но и смотреть на чужую, взвизгнул настолько пронзительно, что у нескольких матросов свело челюсти.

Отрубленные кисти, всё ещё дёргаясь, падали на палубу, оставляя за собой размазанные кровавые дуги, а затем их по одному подхватывали за шиворот и, как ненужный груз, выкидывали за борт. Ерависс жадно принимал подношения, а мутная вода у борта быстро бурела, закипая алыми кругами.

В таком состоянии ни один из этих бедолаг уже не мог подняться на корабль, даже если бы море вдруг решило сжалиться.

Квартирмейстер выпрямился, обвёл взглядом оставшихся живых пленников и, будто делая пометку про себя, слегка качнул подбородком.

– Этих – в трюм. – он ткнул пальцем в каждого. – У каждого на левой руке отрезать безымянный палец. Пусть и вне моря любой, кто взглянет, сразу видит в них пиратов. Нам эти отбросы не нужны, а в городе за их поимку наверняка числится награда.

– Да, командир! – отозвались матросы.

Пленных подняли, грубо потащили к скинутым лестницам. Они спотыкались, срывались, кто-то хлюпал по лужам, кто-то огрызался и тут же получал кулаком под рёбра. Их крик и мольбы о пощаде мало кого трогали. Страх теперь управлял ими, как раньше управляла жажда золота, но, в отличие от смерти, на этот раз им действительно оставляли жизнь – в цепях и с клеймом на руке.

Часть абордажной команды, отдалившись от кровавой середины палубы, спустилась в трюм постепенно оседающего на воду пиратского корабля. Внизу их ждал шумный полумрак смятого дерева и хлюпанье воды, которая уже вгрызалась в нижнюю палубу. Они рылись в обломках, выкатывали из темноты тяжёлые ящики, что пахли смолой и прелым зерном, выволакивали мешки, кожаные сундуки – всё, что ещё могло перейти на борт „Пожинателя Дасантия“ и не раствориться вместе с бригом в ерависской глубине.

– Корабль тонет, капитан… – негромко произнёс Улран, медленно подходя к всё ещё стоящему на коленях пирату, которого четверо сдали без раздумий. – Нужно сделать выбор.

Тот ничего не ответил. Сначала. Плечи чуть дёрнулись, словно он собирался поднять голову, но вместо этого капитан пиратов только усмехнулся – коротко, сухо – и снова опустил взгляд.