Константин Кохан Ночь Грёз

– О чём это вы? – спросил Тирэльзар Огненный уже жёстче, чем собирался.

Соломон перевёл взгляд на фарийца:

– Вы ему не говорили, Джерум?

– Сам ведь просил держать язык за зубами. – Джерум сжал пальцы на рукояти скимитара и отпустил. – Я своих обещаний не нарушаю, друг.

Бедуин кивнул, медленно, как ставят печать.

– Слушайте внимательно, Тирэльзар Фаэрэссд-тар25. – брови сошлись у переносицы, взгляд стал тяжёлым и прямым, как копьё. – Внимайте каждому моему слову, но не смейте говорить никому впредь об услышанном. Это всё Альтурнот…

– Ч-что… – у тёмного эльфа дрогнул голос.

Слово, едва прозвучав, будто само себя расширило, вплеснулось во все углы, задело стекло кормовых окон, щёлкнуло по натянутым нервам. Страх холодком обтянул рёбра. И тут же под страх подсыпался горячий интерес, и сердце, как пойманная рыба, ударило о грудь два, три раза.

– Альтурнот, – Соломон говорил чётко, как перечисляет вехи пустыни. – один из Малых Столпов Мироздания, что на пороге времён возвёл творец и разрушитель Архаэль. Великих размеров башня.

Тирэльзар провёл костяшками по векам, прогоняя сонный песок. Он чувствовал сухую горечь во рту, как после слишком длительного молчания, и вместе с тем понимал: дальше будет только гуще. Каюта тихо дышала, фонари потрескивали, а море, в чёрных окнах, казалось, прислушивалось вместе с ними.

– Я наткнулся на неё случайно, когда только начал обосновываться на новом месте со своей, покинувшей далёкие и холодные земли, общиной. Но помню эти события, как наяву. – не сводя с волшебника глаз, постучал пальцем по столу. – Высочайшая, неописуемо красивая башня. Форма её шла наперекор здравому, ломала привычную геометрию, как если бы линии отказались подчиняться углам. Одно из величественных строений, оставленных богами. Цитадель, источающая чистую, первородную энергию.

Раль’Араней говорил так, будто в голове у него щёлкали старые замки, и за каждым открывалась комната памяти с едва слышной пылью на полу. Даже мелочи оживали: запах горячего камня, шорох сухих трав в нишах, тяжесть воздуха у подножия.

– Я был тогда молод. Молод, свиреп и любознателен… наивно глуп. – усмехнулся почти безрадостно. – Я храбр, волшебник, ведь страх – это слабость. Но в тот миг мне было не по себе. Творение дракона пронизывало насквозь, как если бы сама жизнь, чужая и огромная, полезла в череп мягкими пальцами. Непроходимые джунгли, что тянулись к ней, были как лабиринт без нити. Влажные, шепчущие, задурманивающие головы зелёной вязью.

– Джунгли? – тёмный эльф вскинулся, не удержал удивления. – Где, помимо болот Гроти-Самел, на юге или юго-востоке могли быть джунгли?

– Весь юг раньше приходился одними огромными джунглями, Тирэльзар… – Соломон даже не моргнул.

Мысль ударила Тирэльзара, как холодок у шеи:

«Это когда так, раньше? Насколько это было давно, что я даже не слышал о подобном упоминания? Неужели кто-то действительно мог найти исчезнувший Альтурнот?! Что, чёрт подери, он несёт?!»

Сомнение метнулось и, не найдя опоры, пошло по кругу.

– Приходился до тех пор, пока я несознательно не вызвал сбой в работе Альтурнот.

– Но… как такое возможно?.. – он перебил слишком быстро и тут же пожалел, но слова уже легли.

– Вы же волшебник. – Соломон ответил мягко, будто ставил свечу. – Я думал, что вы сумеете дать мне ответ.

– Это ставит меня в тупик. – признался Тирэльзар.

Виски заныли, как перед бурей.

– Она была подобна кеварийскому механизму. – Соломон наклонился, ладонью повёл над картой, точно рисовал по воздуху незримые шестерёнки. – Очень тонко настроенному и в абсолюте точному. Это случайность, глупая и примитивная случайность. Совершенно не осознавая, что натворил, я, услышав раскат грома, ринулся на поверхность. Да, не удивляйтесь. Несмотря на размеры, этот Столп, в большей части, находился тогда глубоко под землёй. Выбравшись и, только посмотрев вокруг… я, прикрыв обожжённое разгневанным Суур лицо, увидел песок…

Он провёл рукой перед собой. В жесте было столько пустыни, что запах сухого жара словно шевельнул пламя в фонарях.

– Песок, что уходил далеко за горизонт и не представить ему конца. Те, кто додумался сокрыться внутри – выжили в ту непогоду. Они вышли вслед за мной, и удивлению их не было предела. С широко открытым ртом, едва не потеряв сердце, я пал на колени. Лишь одно слово вырвалось из моих уст, слово, которое спонтанно, но, одновременно с этим, – навязано свыше, пришло на ум и зациклилось… Фариан…

– Фариан… – Тирэльзар повторил глухо, на вкус это слово было тёплым и пыльным.

– То шла Эра Зарождения, – Соломон поднял глаза. – ведь так вы её зовёте?

– Да, верно.

Тирэльзар Огненный попытался связать услышанное в единую линию, но мысль разъезжалась, как мокрая верёвка в пальцах. Нити упрямо скользили, и узел не держал.

– Никто после не мог найти её, словно Башня ждала одного меня, Сулеймана Раль’Аранея. – Соломон не отводил взгляда, палец слегка постукивал по кромке стола, задавая речи мерный такт. – Полное осознание пришло через два десятка лет. Я понял, что не старею вовсе. Понял, что мне суждено уйти: от дома, от семьи, от всего, чем жил. Дар, сделавший из меня легенду, оказался проклятием. Я не искал её вновь, но силуэт Столпа вспыхивает всякий раз, когда ступаю на пески Фариан и гляжу далеко. Тонкая линия на горизонте, как шрам – напоминание о поднятом мной хаосе и о начале разрушения, что выросло из жертвенной смерти Творца и изломанного баланса. Признаю, тот Фариан был тогда меньше нынешнего, песок ещё не набрал всей своей голодной широты.

– Но как её не нашли драконы? – эшау наклонился, голос стал шёпотом. – Я читал, что их сила и могущество непосредственно зависели от Столпов.

Соломон едва заметно развёл ладони, как будто отпустил в воздух тяжёлую мысль, и та поплыла, растворяясь в мерцании фонарей. Голос его стал мягче, но глубже, с песчаной хрипотцой далёких бурь.

– Я и сам не знаю, Тирэльзар Огненный. – он на миг задержал взгляд на стекле кормового окна, где лунный свет шевелился тонкими лезвиями. – Она уже окончательно пропала под тарровым слоем песка, когда мы путешествовали с Оуэнном Кингардом. Ни намёка на дыхание, только глухая тишина внизу и тяжесть наверху. К тому времени я стал мудрее. Я понимал, что с ней делать, и, главное, начинал слышать, чего она хочет от меня. Башня ждала. В убогом одиночестве, как забытый под руинами колокол, ждала, когда я верну то, что она однажды вручила добровольно.

– Думаете, у Малого Столпа было сознание? – тёмный эльф склонился ближе, будто боялся расплескать секрет.

– Не совсем у него, но, возможно, есть и до сих пор. – Соломон пожал плечом, и тень от ключицы дрогнула на камзоле. – Кого ни спроси о Песчаном боге Фариан – никто не даст тебе точного ответа так же, как и на вопрос, который я вам уже задавал. Правильного ответа нет, ибо для каждого слово „Фариан“ – что-то своё, но никогда не всё сразу. Это тоже неверно. Правда ближе к другому: Фариан – проекция Альтурнот. Голос. Воля. Одиночество, которое научилось говорить.

Слова давались Тирэльзару с трудом. Они шуршали в голове, как песок в узкой горловине стеклянных часов. Поверить было тяжело, опровергнуть невозможно. В Коллегии Тау’Элунора Столпы изучали, но больше издалека. Многие стояли за пределом человеческой меры, и тексты получались как карты без легенды: линии проложены, а где север – никто не скажет. Детали выпадали, тонкие и нужные, и повествование Раль’Аранея внезапно докладывало недостающие осколки так, что весь рисунок менялся на глазах.

– Возможно назвать тот тихий голос в голове – голосом Первородного Арха?

– Как вы пришли к этому домыслу? – эшау почесал за ухом, словно пробовал сдвинуть невидимый обод сомнений. – Чёрт, мне до последнего не по себе от этого разговора.

– Всё куда проще, вот смотрите…

Соломон отодвинул карты и золотые монеты. Листы с мягким шорохом расползлись, как отступающие волны. Ящик стола открылся с бархатным вздохом. Пальцы бедуина достали оттуда пять фигур – матовые, чёрные, по весу, как маленькие камни для пращи. Перед собой он поставил скорпиона с тонким, заряженным жалом. Следом в руке вспыхнул белый волк, и фигура встала мордой к скорпиону, спиной к Кингарду, словно заслоняя его от песчаного укуса. На стол легли благородный олень с прижатыми к ветру ушами и головой, повёрнутой чуть вбок, а также тремаклийский медведь, поднятый на задние лапы в почти неподвижной ярости. Их он сблизил, лицом друг к другу, по левую и правую стороны. Последним поднялся дракон, выгнув шею к высоте так, будто возмущал небо одним своим взглядом. Арха стал в центр. Вокруг него взгляды фигур собирались как росинки к чашечке цветка и исчезали внутри.

Капитан не удержал скептической складки у губ. Любил тактику, презирал шахматы – слишком много тишины, слишком мало крови.

– Напоминает что? Хоть отдалённо. – голос Раль’Аранея стал ниже.

– Столпы, я прав? – эльф-волшебник ответил сразу, почти шёпотом, чтобы не спугнуть смысл.

– Совершенно верно.

– Фигуры подобраны тоже с умом?

– Совершенно верно. – бедуин кивнул, не отрывая пальцев от холодной поверхности фигур. – После создания, Башни впитали часть божественной силы Архаэля, но пробудиться сумели только со смертью Творца. Вот эта, что на западе, – он указал на благородного оленя, чьи ветвистые рога ловили бликами свет фонаря. – Апаль-ди’Ирошат или куда проще – Камень Вольностей, сокрыла в себе часть души, что так сильно лелеяла свободу. Данный Столп олицетворяет решительность и непоколебимость, отчего я вижу в нём благородного оленя. Сейчас там красуется славный замок северного народа, но это вы и без меня, наверное, знаете.

Он перевёл ладонь на соседнюю фигуру. Медведь стоял, вздыбленный, мощный, словно каменная волна перед падением.

– Напротив ему – ярость, что Дракон всю историю существование тащил на хребте. Нархасса-Апаль не зря ассоциируется у меня именно с тремаклийским медведем. Он спокоен, но бойтесь его гнева. Не удержав напор бушующей энергии, Яростный Камень высвободил разрушение и превратился в то, что мы зовём ныне Тимером.

Тирэльзар вытер лоб. Кожа на пальцах будто впитала сухое тепло каюты.

– Хм-м-м…

– На самом севере, – продолжил Соломон. – посреди непроходимых снежных гор и ледников, при температуре которых невозможно жить, стоит по сей день Кшир-Аур. Кширса-Апаль в моих глазах оказался волевым белым волком, чья внутренняя сила и воля характера неоспоримы. Он всегда приносит с собой испытания. И вот, наконец, он, олицетворение смертности и короткой жизни…

Скорпион повернулся к ладони Раль’Аранея, точка жала блеснула, словно капля смолы на свече.

– Альтурнот. Божественное слово абсолютно выдуманное, не имеющее ни смысла, ни перевода. – Соломон взял в руку смотрящего вверх дракона. – Пусть он и сошёл с ума, но Первородный Арха оставил нам самоё важное из своей души, самое необходимое. Дракон оставил сокрытое послание, что непосильно разгадать никому и никогда. Особенно теперь, когда архакинорождённые бесполезны.

– Бесполезны?

Тирэльзар Огненный едва шевельнул губами.

– Да, волшебник, бесполезны. – Соломон не повысил голоса, но в нём проступила низкая сухость, как у ветра, дующего из раскалённой пасти долины. – Когда-то они были его волей, ключом, вложенным нам в ладонь, чтобы повернуть замок тайны. Теперь ключ туп, ржа поела бородку. Может, Альтурнот прокляла меня, чтобы я своими глазами увидел её раскрытие? Может, нужно просто подождать? А, может, она ожидает что-то от меня?

Оуэнн Джитуа фыркнул, не глядя, отхлебнул из кружки тёплый глоток, и по каюте протянулся терпкий запах солода и металла.

– Как это всё нудно, ронад! – он усмехнулся без веселья. – Вы меня гоните в сон!

– До тех пор, пока смертные не раскроют ту мировую тайну, – Соломон ответил спокойно, словно укладывал камни в ровный круг. – для меня не будет ни злых, ни добрых богов. Ведь, как ты знаешь, историю пишут победители. Падший Арха может оказаться совершенно другим, не тем, за кого его принимают. Но я дождусь этого, время даровано не просто так.

– Ну и сколько это будет продолжаться?! – капитан откинулся, пальцы негромко постучали по подлокотнику, как по крышке гроба.

– А порой – лучше внимательно послушать, тебе ли не знать, старый друг.

Тирэльзар поймал себя на том, что дышит реже. Мысли Соломона ложились, как горячие камни в ладони: обжигают, но отпускать нельзя. В фонарях потрескивали фитили, по стеклу кормовых окон вязко текли бледные дорожки лун. Фигуры на столе – олень, медведь, волк, скорпион и поднятый к небу дракон – стояли, как молчаливый круг свидетелей, и каждому из них казалось тесновато в очерченном круге карт.

Кингард глубоко вздохнул, грудь скрипнула деревянным эхом под камзолом. Взгляд его сам сорвался в тёмный коридор, будто там шелохнулась чья-то тень.

Шаги…

Сначала глухо, потом быстрее, с торопливым перехватом воздуха.

– Чёрт… – капитан поднял подбородок. – Не дадут мне покоя!

Занавес чёрным крылом отлетел к стене. В каюту ввалился матрос – плечом чиркнул по косяку, сапог соскользнул со ступени, дыхание сорвалось в крик.

– Капитан! – он слетел вниз сразу на три ступени. – Корабль! С вороньего гнезда увидели корабль, капитан, и он идёт прямо на нас!

– Зараза! – ответил Оуэнн Джитуа.

Он поднял руку. Иллюзия треснула и осыпалась с него сухими хлопьями, как старая позолота с резьбы. В ту же секунду от палубы, будто с ударом волны, докатился крик, и за ним нервный, рассыпчатый гогот – вахта рванула страх в смех, как это иногда делают моряки, чтобы не услышать собственный стук сердца.

Капитан поднялся. Стул шаркнул ножкой, монеты на столе звякнули хором, карты дрогнули, словно кожа туго натянутого барабана. Он пошёл к штурману. Лунные полосы скользили по его лицу, вырезая на миг кость и возвращая плоть, как волна, закатывающаяся на один и тот же песок. Штурман подскочил и инстинктивно попятился, в глазах мелькнуло то самое короткое, трезвое животное „спасись“. Вспышка Мару и Кросиса полоснула грудь и ему – ткань разошлась, белизна кости сверкнула подо рваной рубахой.

– Джиниерс Валирит, проклятый ты паук! – голос капитана стал сухим и крепким, как трос, затянутый на битенге. – Ты уверял: путь безлюдный, ни один парус не попадётся нам в море! Ты готов сдохнуть сейчас за свою ложь?!

– Капитан… – штурман поднял ладони, пальцы побелели у суставов. – Я не вижу наперёд.

Оуэнн Джитуа сжал кулак возле его виска, там, где череп был когда-то проломан сбоку, и Джиниерс машинально прикрылся предплечьем. Гулко проворчали пауза и злость. Капитан уже разворачивался к выходу. Матрос у стены втянул плечи, давая дорогу.

– Чей на нём гюйс? – короткий вопрос резанул воздух, как швартовный нож. – Каков его роджерс?

– Гюйс чёрный. – матрос сглотнул. – А флаг… флаг совершенно незнакомый старпому!

Кингард выдохнул ругательство сквозь зубы, ударил костяшками по косяку, и позолоченная завитушка тихо осыпалась крупинками. Занавес хлестнул и лёг. Коридор потянул их шаги, втянул, как в глотку колодца. Дверь наверх распахнулась, и с высоты, где живёт ветер, сразу же обрушился гул такелажа, ржавые голоса блоков, ночной шорох парусов. Почти все рванули следом; штурман остался на миг, прислушиваясь к собственному сердцу, а потом тоже двинулся, торопливо застёгивая ремень.

На столе остались расставленные фигуры, как немой совет, и дрожащие лезвия лун на стекле. Ночь за окнами будто придвинулась ближе, приникла, чтобы разглядеть вместе с людьми тот чёрный гюйс, который уже резал их курс, как нож по натянутой парусине. В воздухе стоял запах воска, старого дерева и грядущей беды – тот самый, что приходит за десять ударов сердца до первого пушечного хлопка.

Пожинатель Дасантия

Корабль плывёт, ветер парус колышет, Пройдёт он сто лирр, создаст в море затишье… Пропавший в веках, но поднятый снова, Корабль плывёт, орудия к бою! Неприступен на борд и проклят врагами, Вселяет он страх, доблесть ломая. И, отшагнув, ударит глаз в пол – признает враг сражённый: Незыблем воистину сей пожинатель, коль слыли слова – вечен Дасантий…

Поднявшись по лестнице, они вышли в солоноватую тьму. Ветер сразу лизнул лица влажным языком, канаты загудели, мачты отозвались низким деревяным стоном. Волшебник, фариец и фарианин встали за спиной капитана, как три тени одного намерения. Один фар’Алион, облокотившись на фальшборт, едва заметно улыбался краем рта: в губах играла нетерпеливая искра – он жаждал битвы, морской, настоящей, с криком, дымом и железом.

Вдали действительно кипела бледная соринка паруса. Кингард, не отрывая взгляда от линии горизонта, протянул руку. Квартирмейстер вложил в неё подзорную трубу. Металл был холоден, как лунный блеск. Капитан приложил окуляр к пустой тени глазницы и долго всматривался в правый борт, где шёл шустрый, словно лисица, силуэт. Бриг.

– Ха-ха-ха! – он сложил трубу неторопливо, как складывают нож после удачной охоты. Тихо добавил, почти с лаской: – Пираты, чтоб их…

Улыбка у него была хищная и спокойная. Она говорила, что в этой ночи хозяин – он. Труба вернулась в руки квартирмейстера.

– Какие будут наши дальнейшие действия, капитан? – старпом держал штурвал обеими ладонями, пальцы лежали уверенно. – Думаю, мы ещё можем от них урваться.

– Нет, мы примем бой, готовься к сближению. Квартирмейстер! – голос резанул палубу. – Приказывай сорвать поганую и грязную дасантийскую тряпку и развернуть наш роджерс!

– Слушаюсь, капитан! – мужчина в багровом пальто кивнул резко, словно щёлкнули застёжки кирасы.

– Пусть знают, какого это – грабить охотников на пиратов. За дасантийский торговый галеон нас принять посмели, крысы морские!

Облачный пласт, закрывавший луны, поплыл и растворился. Холодный свет пролился на фрегат, и тот в одно мгновение словно вытянул из глубины свой истинный лик. Борта пошли сетью старых трещин, на углах шпангоутов проступила мокрая гниль, паруса висели мрачными лоскутами, изорванными ветрами прежних штормов. Эльфа не отпускала прилипчивая мысль, что он впрямь связался с командой призраков. Всё происходило так, как если бы страницы „Ужасов Ерависского моря“ заговорили и развернулись вокруг них; буквы всплывали из темноты и становились явью. У двух третей людей черты лица уже тянулись к смерти: то пустая глазница, то поблёскивающая кость, то шрам, застывший в вечности.

– Право на борт, Нильтарозар! – голос капитана ударил по снастям. – Команда! Схватить канаты, ослабить левые брасы! Дать волю фока-брасу и грота-брасам! Живо! – он рубанул ладонью в сторону ветра. – Смягчить фор-марса-брас и грот-марса-брасы! Выровнять косые бизани согласно ветру! Поддать слабины левому бегин-брасу и крюйселю!

Старпом навалился на штурвал и повёл его ровно, без суеты. Теперь и он, и Кингард смотрелись ещё внушительней. Пышные одеяния обросли плесенью, по воротам и лацканам густо легли потёртости, в ткань въелась почерневшая кровь. Облака, ходя над мачтами, на считаные секунды возвращали обоим человеческие черты, и тут же всё снова обнажалось костями и пустотами. Матросы рванули к брасам, пальцы вцепились в мокрую пеньку, запели блоки, и нижние паруса – фок и грот – послушно, туго, по доле оборота начали уходить вправо. Такелаж принял новую песню. Через миг корабль развернулся грудью к тем, кто привык кормиться чужим добром.

Невозможно было представить, что чувствовал в этот миг пиратский капитан, глядя в трубу. Фрегат Кингарда шёл навстречу фордевиндом, как будто под килем море стало легче и охотней. Волны подталкивали снизу, попутный ветер дул слишком ровно, слишком сильно, не по ночи. Казалось, что такая махина не может набирать подобную скорость, но она её набирала, и в этом было что-то нарочно неправдоподобное.

– Снять дасантийский гюйс, раскинуть на его месте чёрную ткань! – стал голосить квартирмейстер, а все остальные умолкли. – Поднять череп „Пожинателя Дасантия“! Младшие канониры – приготовить носовые орудийные порты, приказать поднести снаряды! Команда, тяни левые канаты, вернуть брасы на место, поправить! Ровняй косые бизани и опустить все кливера и стакселя! Живее!

Ночной свет выкатился из-за облаков и хлестнул по капитанскому мостику. Он озарил и квартирмейстера, и того, кто теперь командовал с высоты – иссохший, до жути аккуратный скелет в выцветшем до пепельной немоты пальто. Костлявый палец безошибочно указывал, кому куда бежать, за что хвататься, какой конец снасти отпускать, какой подтягивать. Паники не было вовсе. Ни одного бесполезного крика. Команда молчала и слушала, как положено тем, кто давно отдал себя морю и закону корабля. Брасы нижних парусов встали в гнёзда, тяжёлые реи повернулись и застопорились под правильным углом, косые полотнища ушли на погреб по одному, будто их втягивала невидимая рука. Носовые орудийные порты, откинувшись, ударили по бортам гулко и страшно, как двери склепа.

– Дай им один „королевский“ выстрел, Кильтурс Улран, пусть уронят в мутные воды свой чёртов боевой дух!

Квартирмейстер едва кивнул. Высоко на шпиле грот-мачты распластался чёрный роджерс. Ветер вцепился в ткань, вытряхнул из неё соль, пыль и давние брызги крови. На чёрном – четыре кости, сложенные строго одна на другой, как ступени в нисхождении, и исцарапанный череп. Правый глаз пылал алым огнём, левый изливал ту же алую кровь тонкой дорожкой. Небо сгустилось. Дождь сначала прошептал, потом зазвенел по леерам, по латунным кольцам, по рукоятям сабель.

– Поднять двери Имперской мортиры! Главный канонир – рассчитать дальность и приказать натянуть подъёмный механизм ядер! Не дать промокнуть пороху!

Палуба ожила как зверь в клетке. Люди рванулись на места, мёртвые – тоже, и различить их стало почти невозможно. Пушки, огромные и низкие, выкатили одним злым рывком. Кованые колёса облизнули доски, оставив мокрые, тёмные дуги. Книппеля блеснули в руках чёрным железом. У люка мортиры на канаты навалились плечом к плечу двое с живым дыханием, двое с пустыми глазницами. Палубные створки, тяжёлые, как грех, поднялись, и в нутре корабля раскрылась чёрная пасть. Ядро, обхваченное тканой „пращой“, поднялось на скрипящих блоках, тросы протянули высокий, почти жалобный звук, будто корабль пел сам себе боевую колыбель.

– На „Пламенной Фире“ было определённо меньше. – проговорил Соломон, стоя за плечом капитана и не мигая глядя в ту же точку моря. – Сколько их у вас на боках?

– Сто восемьдесят восемь, мой старый друг. По девяносто четыре пушки с каждого из бортов! Из них по двадцать четыре на трёх батарейных палубах, семь на небольшой четвёртой и пятнадцать на открытой верхней!

– У них нет шанса… морские преступники знают это… – Тирэльзар не оторвал взгляда от чёрной тени брига. – Неужели они действительно решились принять бой?

Мысль ударила его в висок, как мокрый канат. Зачем они идут на смерть? Зачем, если уже видят, чем пахнет ветер?