Киран Десаи Одиночество Сони и Санни

Папа сказал:

– Я думал, ты сказала, что работаешь, а ты разгуливаешь со всякими.

Мама сказала:

– Моя обязанность – проявлять гостеприимство к художникам и ученым со всего мира.

– Гостеприимство? Что это, черт возьми, должно означать?

Он верил, что между персами и индийцами существует естественное влечение – их связывает общая история, которая прервалась, но подспудная тяга, несомненно, осталась.

Он рванул от своего офиса на Коннот-плейс, доехал до Индийского международного центра, зашел на кафе-веранду и увидел, как Мама ест манговое мороженое, беседуя с финским музыкантом. Тот приехал совершенствоваться в игре на ситаре и сейчас знакомил Маму с композицией Арво Пярта, которая нашла в Маме отклик. Гармония этой пьесы перенесла ее в первобытный лес и оставила там одну, с невидимым присутствием эльфов.

Принять, что можно по работе зайти вдвоем выпить кофе, Папа еще мог, но манговое мороженое в заиндевело-серебристой креманке с заиндевело-матовой ложечкой наводило на мысль о флирте.

В тот вечер он закрыл входную дверь на цепочку, и когда Мама обнаружила, что не может войти в дом, подошел к щели и сказал:

– Чего ты сюда пришла? Я думал, ты уехала в финскую глушь.

– Тебе завтра самому станет стыдно, – сказала она.

– Это тебе будет стыдно. Все вас видели – библиотекарши обхихикались.

В библиотеке была стеклянная стена, выходившая во внутренний двор, через который все шли в кафе. Он представил себе эту сцену: библиотекарши, которые часто приходят на работу с только что вымытыми длинными волосами, и когда волосы высохнут, причесываются прямо за стойкой регистрации; несостоявшиеся доктора наук, которые десятилетиями недальновидно гнули спину над диссертациями вроде «Индия в холодной войне» или «Миграция тамилов в Сингапур»; пенсионеры, дремлющие над иностранными газетами, которые добрались сюда спустя много дней после того, как новости, о которых они читают, канули в Лету, что и делало эти газеты снотворным, – он представил, как все они одновременно поднимают глаза и видят, как его жена с ее стильной стрижкой-каре, в ее изящном сари, идет мимо клумб с весенними цветами поесть мангового мороженого с чучелом-иностранцем.

Цепочку пришлось все-таки откинуть: прибежал повар Чандубхай, и стало ясно, что скандал разгорится сильней, если Чанду распустит язык и растреплет слугам по всей улице, что муж не пустил жену в дом, а слуги, своим чередом, разболтают об этом хозяевам.

Если у вас есть повар, вы ведете себя лучше, чем если у вас его нет. Если у вас есть собака, вы ведете себя лучше, чем если у вас ее нет, – ну, чтобы избавить ее от необходимости заползать под кровать, поджав хвост. Даже если у вас птица майна, которая становится чопорной, заслышав грубую речь, вы, увидев, как птица нервно переступает на жердочке, устыдитесь и начнете вести себя поприличней. У них не было ни птицы, ни собаки, только повар, который все замечал, потому что другой жизни у него не имелось. Однако ночью, когда Чанду улегся спать, Папин гнев еще не утих. Оторвавшись от газеты, он объявил:

– Я намерен сказать этому придурку из захолустья, чтобы он держался подальше от моей жены.

– Не надо, прошу тебя, – устало произнесла Мама.

– Ты можешь не заботиться о своей репутации, и черт с ней, я с этим согласен. Но как насчет моей?

По дороге на работу Папа заехал в Индийский международный центр. Как назло, он сразу нашел музыканта, который прослушивал щебет птиц, записанный в садах Лоди, и делал нотные записи.

– Держись подальше от моей жены, слышишь?

Мама, которая и так большую часть дня проводила за чтением, теперь, вернувшись домой, книгу из рук просто не выпускала. От безысходности прочла всего Диккенса, всю Вулф; прочла Остин и Чугтаи[22]; Гинзбург[23], Борхеса и «День из жизни уборщика туалетов» Малка Раджа Ананда[24]. Чтение усилило ее ауру внутренней тишины и утонченности, которая в первую очередь когда-то и привлекла к ней Папу, но теперь эти тишина с утонченностью больше, нежели когда-либо, не подпускали никого близко. Она завела моду отказываться ходить к друзьям на званые ужины, ссылалась на головную боль. Когда каждый присутствующий в отдельности заботливо вопрошал, понизив голос и склонившись поближе: «Но где же Сехер?» – Папе приходилось повторять снова и снова: «Мигрень».

Однако накануне своего дня рождения, первого марта, Папа выразил протест:

– Мы ходим по гостям, но никого не приглашаем к себе.

Стало понятно, что тут головной болью не отговоришься, и они разослали приглашения на ужин. Мама и Чанду решили, что меню будет разнообразным, но без особого шика – пышные приемы стали считаться в Дели дурным вкусом. На что Папа, придя с работы пораньше, сказал:

– Только одно не овощное блюдо?! Когда мы ходим к Нилу, Дилипу или Джехангиру, там подают курицу и рыбу, или креветки и баранину, или же и креветки, и баранину, и еще курицу!

В то утро, подняв повыше зеркальце для бритья перед зеркалом в ванной, он заметил у себя на макушке первый намек на плешь, что глубоко его потрясло. Когда Соня позвонила поздравить его с днем рожденья, он едва мог говорить.

На Маме не было никаких украшений, кроме маленьких серебряных сережек, как будто она замужем за бедняком, скрягой или, хуже того, вдова. И сари на ней, как всегда, из хлопка, а ему хотелось, чтобы она носила шелка.

– Приоделась бы хоть немного! – сказал он.

В подарок ему Мама купила у букиниста поэтическую антологию, стихи, переведенные с урду. Маленький томик в кожаном футляре цвета жженого сахара, который легко сунуть в карман. Папа швырнул его в угол. На его взгляд, это ничто иное, как подарок себе самой.

– И где цветы?

На полу у них безворсовый хлопковый ковер дурри; он же хотел кашмирский ковер.

– Если приглашаешь людей, делай это на широкую ногу!

Тут Папа разошелся и принялся отстегивать рупии с рвением, какого Мама за ним прежде не замечала. Послал за креветками Чанду с водителем, Балбиром Сингхом, на тот рынок, где лучшие морепродукты. Позвонил в кондитерскую «Шоколадное колесо», где, по слухам, семья Ганди покупала черный хлеб. «Долгих лет жизни, дядюшка, и благослови вас бог», – сказала дочка владельца, когда он явился туда за тортом с мраморной помадкой. Папа не мог не отметить, что чужая женщина проявила больше чувств и энтузиазма по поводу его дня рождения, чем родная жена.

Не так просто провести вечеринку в доме, где царят обиды и недовольство, но Папа выставил шотландский виски. Все пришли: Нил и Далджит, Хуши и Дилип, Джехангир и Марго, и Феруза – и вот наконец вынесли торт с пятью свечками.

– А что, разве нет мороженого?

– Думаю, нет, – сказала Мама.

Разговор в тот момент вертелся вокруг попыток овладеть навыками общения через электронную почту, необходимыми, чтобы поддерживать связь с детьми, которые живут за границей, и вдруг Папа, опустив глаза и поиграв желваками, громко выдохнул: «Сука!»

Воцарилось молчание.

Затем Нил спросил:

– Что на тебя нашло, приятель?

Джехангир сказал:

– Возраст – вот кто сука.

Марго сказала:

– Пора сделать погромче музыку.

– Нам нужно больше виски.

– Или меньше виски.

– Уже поздно пить меньше.

– Тогда выпьем на дорожку?

– Мы уже выпили на дорожку.

– Значит, на канавку?

Но Мама на эти приемчики не купилась. У нее дочь, и ей следовало достойно противостоять мужчинам, которые употребляют язык, унижающий женщин.

– Будь любезен, скажи нам, – с ледяной грацией спросила Мама, вытянув длинную, словно стебель цветка, шею, – кто именно здесь сука? Кого ты имел в виду? Хуши, Ферузу, Марго, Далджит или меня?

Папа не ответил. Играл желваками.

Она слишком долго держала свой бокал в воздухе. Она поставила его на стол. Она выглядела спокойной, но внутри у нее все дрожало. Но она была рада, что все услышали. Так она получала добро действовать по плану, который и сама еще не вполне для себя сложила.

В стараниях не уйти слишком рано, гости разошлись слишком поздно, когда все уже с ног валились. Феруза, ближайшая Мамина подруга, поцеловала ее – не щека к щеке, а теплым, влажным чмоком.

– Давай-ка сделаем что-нибудь этакое в ближайшее время, отправимся туда, где мы еще не бывали, – сказала Феруза. – В Ладакх или в Долину цветов, Гималайский институт проводит теперь походы только для женщин.

Многодневный поход в национальный парк «Долина цветов» им не светил. И Мама, и Феруза, обе работали, времени не было на тренинг, необходимый, чтобы пройти горным маршрутом, и потому было решено обойтись пикником в Мехраули, на окраине города. Балбир Сингх, Папин шпион, припарковался у обугленной черной скалы, усыпальницы Балбана[25], и, миновав мечеть Джамали-Камали и развалины другой гробницы, в которой Меткалф[26] соорудил очаг, они взобрались посидеть на вершине ступенчатого колодца. Оттуда виднелся шпиль ярко раскрашенного нового храма в деревне Мехраули и слышались голоса мальчишек, игравших в крикет, но самих подруг окружал густой колючий кустарник. Промаршировал мимо караван муравьев, несущих над собой белые яйца, – империя куда-то переселялась.

Феруза открыла бутылку вина, которую принесла с собой в сумке-холодильнике.

– Феруза…

– Да?

– Я думаю, мне нужно уйти.

– Уйти?

– Ты же видела, как он вчера себя вел. Я больше не могу с ним жить.

Они посидели молча. Потом Феруза разлила белое вино по стопочкам из нержавейки, почти доверху, чуть-чуть их не опрокинув.

– И куда ты пойдешь? – спросила она.

– В горах все еще стоит наш дом, «Облачный коттедж».

«Облачный коттедж», состоявший из Большого, Среднего и Малого Облаков, достался Маме и ее сестрице Мехер от родителей. Но Мехер уехала учиться в Королевскую академию музыки в Лондоне и в начале многообещающей концертной карьеры выступила на Зальцбургском фестивале, где один из любителей музыки пригляделся из зала, как она в своем шифоновом сари цвета барвинка исполняет одну из последних сонат Бетховена с проникновением, поразительным для столь юной девы. Он женился на ней, и богатство изъяло ее из индийской жизни. Мехер оправдывала это тем, что по всей стране не смогла найти необходимого ей приличного пианино. Она отказалась от своей доли в «Облачном коттедже» в пользу Мамы. Эту щедрость Мама восприняла как предательство. Предательство чего? Детства, Индии, их отца, который выбрал Индию, а не Европу, бедности, в которой жила семья, когда оба родителя потеряли привычные источники существования, одна из-за Раздела[27], другой из-за войны, которую развязала Германия. Тогда «Облачный коттедж» превратили в пансион, и самые разномастные жильцы приезжали отдохнуть там на недельку или на сезон; персонажи, отвергнутые историей и империей, ужинали франкфуртским картофельным супом с сосисками (и в нем, несомненно, крылась причина тому, что Мама терпеть не могла картошку).

– Я, помню, как-то встречалась с твоей очаровательной мамой, – сказала Феруза, умолчав, что та запомнилась ей бушующей изнутри зловещей силой, когда снаружи все было прекрасно: прогретые солнцем склоны, медлительное жужжание отягощенных пыльцой пчел, бабочки-капустницы, выедающие ленты и бантики из листьев конских каштанов. – Жаль, не удалось познакомиться с твоим отцом. Какой невероятный брак заключили твои родители – совершенно как в романтической эпопее.

– Ну, в романтической эпопее это представили бы как триумф любви над расовыми различиями и жестокостями войны, а в реальной жизни все выглядело как катастрофическое недоразумение. Отец отправлялся в свои походы один, каждый раз все на дольше и дольше, часто мы месяцами не получали вестей. – Мама все смотрела на муравьиную реку, по глотку наслаждаясь терпким вкусом вина. – В тот год, когда мне исполнилось шестнадцать, он не вернулся. Мы не нашли никаких зацепок, кроме того, что он оставил дома свой амулет, сверхъестественное существо, которое называл Бадал-Баба и которое всегда брал с собой, а теперь не взял, будто не нуждался больше в его защите. Я все еще верю, что он живет там, в горах, и если я перееду в «Облачный коттедж», то вдруг он вернется. Смешно, конечно, в такое верить, но я верю.

Феруза снова наполнила стаканчики.

– Ты необыкновенная женщина, Сехер.

Мама прикрыла глаза.

– Да будет тебе!

– Нет, это правда. Ты необыкновенная и должна это знать и верить в это. В твоей жизни начинается новая глава, даже если ты сама этого не видишь. Знаешь, к зрелому возрасту я усвоила одну вещь: сильные люди – это те, кто кажутся слабыми, а те, кто кажутся сильными… Что ж, уверенность в себе обычно зиждется на удаче и на деньгах – ну, или на глупости. Я вот смотрю на женщин, которые уверены в своей безопасности, а следовательно, и в самих себе. Они читают лекции про феминизм и командуют слугами, которые пашут с рассвета до темноты, – и я знаю, что эти дамы не сдюжили бы и двух дней моей жизни, которая и есть разновидность того самого феминизма, когда ты бьешься до крови и только благодаря этому держишься на плаву, причем в той лишь степени, чтобы не захлебнуться вконец.

– Неужели так трудно справляться одной? – спросила Мама.

– Ужасно трудно, – ответила Феруза, – но если это необходимость, то какая разница, трудно или нет. И, что интересно, когда ты через это проходишь, не сделав ничего из того, чего ожидали от тебя другие или чего ты сама от себя ожидала, ты волшебным образом оказываешься на плаву. Ты не тонешь! Ты просто однажды становишься сама собой.

Феруза, родившаяся в богатом и прогрессивном семейном клане, не могла предвидеть, какие трудности выпадут на ее долю. Ее мать, Ясмина София Зебунисса, происходила от набоба Акбарпура, и хотя большая часть семьи уехала в Пакистан, ветвь Ферузы осталась. Эта часть ее родственников публично заявила, что не представляет себе другого дома, кроме дома своих предков, однако же в частном порядке, при каждой волне межконфессионального насилия все они задавались вопросом, не роковая ли то ошибка. Феруза порой не могла справиться со счетами, налогами, подключением газа, телефонными линиями, водоснабжением и вороватыми посыльными на скутерах, в довесок ко всем обязанностям руководителя некоммерческой организации, задача которой – улучшение положения женщин. Приходилось просить помощи у подруг, сознавая, что одинокие женщины без родни – всем обуза. Подруги переадресовывали просьбы своим мужьям, когда те были настроены на виски и жареные орешки-кешью, и очень скоро мужьям надоедало помогать племени одиноких женщин, и мужья, в свой черед, вымещали недовольство на женах. Но сильнее всего мужчин в Ферузе бесило не то, что приходится заниматься ее делами. Ее изысканная речь, вот что их доводило. Посмеивались они и над тем, как часто упоминала она, что год провела в Париже. И еще раздражало, как уверенно рассуждает она и о движении Халифат[28], и о сходстве между стамбульским дворцом Топкапы и Фатехпур-Сикри в Агре, и о рисунках Рембрандта, созданных под влиянием индийских миниатюр эпохи Великих Моголов.

По общему мнению, одинокой женщине следует быть признательной за всякого рода подмогу, которая ей перепадет. А уж женщина, принадлежащая к религиозному меньшинству, тем более должна выглядеть кроткой и патриотичной. И внешне Феруза держалась кротко, благодарно и патриотично; но внутри пылал гнев, пылал так глубоко, что никто никогда даже искры его не видел.

Заходящее солнце окутало мавзолеи охристой дымкой. Муравьев и летучих мышей прибыло. К тому времени, как Мама и Феруза наговорились и наразмышлялись и об общем, и каждая о своем, в воздухе повеяло жутью, из подземных гробниц выбрались смутные тени. Дамы поторопились вернуться туда, где сторож и водитель стояли возле «пежо», обмениваясь тревожными замечаниями, не слишком ли затянулся пикник.