Кира Монро Кира Монро Однажды в Вегасе

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Эта книга является художественным произведением. Все персонажи и события вымышлены, а возможные совпадения с реальными людьми и обстоятельствами случайны. Названия городов, мест и отдельных организаций могут использоваться как часть художественного сеттинга.

ГЛАВА 1

The1975 — SomebodyElse

За четыре месяца до свадьбы главной нашей проблемой были цвет и плотность бумаги для приглашений. Тогда мне казалось, что с жизнью, в которой приходится всерьёз переживать только из-за оттенка картона, мне исключительно повезло.

К шести вечера образцы заняли половину кухонного острова. Карточки лежали между тарелками с пастой, рядом стояла открытая бутылка вина, а Эндрю что-то отмечал в таблице на ноутбуке с той сосредоточенностью, с какой другие люди, наверное, выбирают квартиру или составляют завещание. Я поднесла к свету три образца, повертела их и так и эдак, честно пытаясь обнаружить хотя бы одно различие, кроме цены.

— Они одинаковые.

— Нет. Этот белый, этот молочный, а этот цвета шампанского.

Я опустила карточки и посмотрела на него.

— Ты сейчас повторяешь слова моей матери.

— Я внимательно слушал.

— Подлиза.

— После воскресного ужина я предпочитаю слово «выживший».

Я рассмеялась. За способность провести четыре часа рядом с моей матерью, обсуждая конверты, тиснение и то, насколько «достойно» выглядит кремовая бумага при вечернем освещении, а потом всё ещё хотеть на мне жениться Эндрю заслуживал отдельного пункта в брачном договоре. Разницы между образцами я по-прежнему не видела, зато прекрасно понимала, почему он склонялся к самому дорогому: именно его мама держала в руках дольше остальных и дважды возвращалась к нему после того, как уже вроде бы выбрала другой. Если подготовка к свадьбе чему-нибудь меня и научила, так это тому, что существует гораздо больше оттенков белого, чем человеку необходимо для счастливой жизни.

— У этой плотность лучше. Берём её, — сказал Эндрю, постучав пальцем по средней карточке.

Рукава светлой рубашки были закатаны до локтей, галстук он бросил на спинку стула сразу после возвращения домой. С работы Эндрю приехал меньше часа назад, но уже успел приготовить ужин, разложить образцы и составить таблицу, в которой наверняка были сроки, цены, условия доставки и ещё несколько колонок, о существовании которых мне было спокойнее не знать. Я опоздала на сорок минут и вместо свадебной полиграфии теперь разглядывала его руки.

Мне вообще нравились руки Эндрю. Я знала маленький светлый шрам возле большого пальца, оставшийся после детской истории с велосипедом, знала, как он машинально потирает костяшки, когда сердится, хотя голос при этом становится только спокойнее, и как по утрам его ладонь ложится мне на талию, пока я в одной туфле мечусь по спальне, ищу телефон и подозреваю квартиру в заговоре с моими ключами.

Эндрю поймал мой взгляд и едва заметно приподнял бровь.

— Ты опять не слушаешь.

— Слушаю.

— Что я сказал?

Я потянулась за вином, выигрывая время.

— Что безумно меня любишь и добровольно берёшь всю организацию свадьбы на себя.

— Поразительно, насколько избирательно работает твой слух.

Он долил мне вина и сразу переставил бутылку подальше от локтя. За два года совместной жизни Эндрю усвоил простое правило: если рядом оказывались полный бокал, важные документы и я, документы следовало спасать заранее.

— Завтра нужно подтвердить площадку и выбрать фотографа.

Я медленно положила вилку.

— Давай хотя бы фотографа оставим до завтра. Я весь день спорила с клиентом из-за логотипа размером с человеческую голову. Если ты сейчас покажешь мне ещё двадцать свадеб босиком в поле, я заплачу.

Эндрю посмотрел на экран ноутбука.

— Осталось двенадцать. Хотя мужчину в шляпе можно сразу убрать.

— Ещё вчера ты его защищал.

— Я пересмотрел портфолио. У него на каждой фотографии такое освещение, будто жених с невестой уже умерли и очень довольны загробной жизнью.

Я едва не подавилась вином.

— Вот. Ради таких решений я за тебя и выхожу.

— Запомню эту формулировку. Возможно, понадобится на церемонии.

Я захлопнула ноутбук. Эндрю посмотрел сначала на крышку, потом на меня, но открывать снова не стал. Вместо этого накрыл мою руку своей и медленно провёл большим пальцем по ободку помолвочного кольца.

Его он выбирал сам. Продавец потом рассказал мне, что Эндрю трижды приходил в магазин и так долго рассматривал камни возле окна, что консультант в какой-то момент принёс ему стул. Я легко могла представить эту картину. Эндрю вообще редко принимал важные решения на ходу: ему нравилось разобраться, сравнить варианты, проверить ещё раз и только потом действовать. Наверное, поэтому рядом с ним мне так долго удавалось изображать женщину, которая тоже сначала думает, а уже потом что-нибудь делает.

— Я очень хочу на тебе жениться, — сказал он, не переставая гладить кольцо. — Но фотографа нам всё равно придётся выбрать.

— Я тебя тоже люблю.

— Виртуозно.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал пальцы. Дыхание коснулось кожи, его большой палец всё ещё лежал у основания кольца, и моего интереса к фотографам не стало окончательно.

Последние месяцы я руководила рекламной кампанией сети отелей. Если клиент наконец утверждал финальные макеты, агентство получало контракт ещё на год. Пока же несколько взрослых, образованных и предположительно разумных людей ежедневно обсуждали размер логотипа, а на следующее утро отменяли собственные решения. Эндрю знал об этом проекте гораздо больше, чем ему хотелось: в пятницу привёз мне в офис лапшу, потому что я снова пропустила обед, сегодня приготовил пасту и ни разу не напомнил, что я опоздала. Он вообще редко упрекал меня за то, что уже случилось. Обычно молча разбирался с последствиями, пока я неслась создавать следующие, и иногда эта его способность всё предусмотреть раздражала меня до зубовного скрежета, но гораздо чаще спасала.

После ужина Эндрю всё-таки попросил показать последние макеты. Я пообещала сделать это завтра. Спорить он не стал, только вынул вилку из моей руки и положил на тарелку.

— Я ещё ем, — возмутилась я.

— Ты уже минут пять просто держишь её, — сказал он и, не дожидаясь ответа, обошёл остров.

Я посмотрела на недоеденную пасту, потом на него.

— Может, я собиралась продолжить.

— Конечно. Именно поэтому ты всё это время смотрела на меня, а не в тарелку.

Эндрю остановился передо мной, и мой взгляд невольно задержался на расстёгнутом вороте рубашки. Я видела его голым несколько сотен раз, но иногда мне всё равно нравилась именно эта стадия — когда мужчина ещё одет, а ты слишком хорошо знаешь, что находится под одеждой и как именно он будет выглядеть через десять минут, если всё пойдёт по плану.

Я ухватила Эндрю за рубашку и потянула к себе.

— А фотограф?

— Переживёт.

Первый поцелуй был неторопливым, почти ленивым. Я расстегнула ещё одну пуговицу, и Эндрю придвинул мой стул ближе, устраиваясь между моих коленей. Бокал возле локтя опасно качнулся, но он успел поймать его, не отрываясь от моих губ, и переставил подальше.

Я рассмеялась.

— Ты даже сейчас думаешь о ковре?

— Он белый, Николь.

— Иногда я не понимаю, как умудрилась влюбиться в такого зануду.

Эндрю снова наклонился ко мне, и его ладонь скользнула выше по бедру.

— По-моему, ты как раз собиралась вспомнить.

Он улыбался, поэтому я прикусила его нижнюю губу. Совсем немного, но улыбка исчезла, и именно этот момент мне нравился особенно: короткая секунда, когда передо мной ещё был знакомый спокойный Эндрю, а потом в его взгляде что-то менялось и становилось уже не до шуток.

Ладонь легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы, следующий поцелуй стал глубже. Я распахнула рубашку ещё на пару пуговиц и провела ладонями по его груди, чувствуя под пальцами знакомое напряжение мышц. Рука Эндрю скользнула под мою юбку, задержалась на колене и медленно двинулась выше.

Мне не нужно было гадать, хочет ли он меня, а ему — гадать обо мне. За два года мы слишком хорошо изучили друг друга, чтобы тратить время на притворство. Я раздвинула колени чуть шире и потянула его за ремень.

— Николь.

Голос изменился, и я подняла на него глаза.

— Что?

Эндрю ничего не ответил, только провёл пальцами по внутренней стороне бедра и остановился поверх белья. Я подалась навстречу раньше, чем успела решить, что хотела бы сохранить хотя бы видимость достоинства.

Уголок его рта дёрнулся, и я сразу поняла, что он сейчас что-нибудь скажет.

— Только попробуй что-нибудь сказать.

Эндрю благоразумно промолчал, хотя выражение его лица было достаточно красноречивым. Он лишь сильнее прижал меня к себе, и через секунду мне стало совершенно всё равно, над чем он там собирался смеяться. Я выдохнула ему в рот и крепче сжала пальцы на его плечах.

— Господи…

— Так?

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Ещё раз спросишь — укушу.

Я скользнула ладонью под рубашку и провела ногтями по животу. Эндрю резко втянул воздух, и мне понравилось, что даже его выдержка дала трещину. Его пальцы отодвинули ткань белья. При первом прикосновении к обнажённой коже я сильнее сжала колени вокруг его бёдер и потянула ближе.

— Спальня.

Эндрю посмотрел на меня, затем — на кухонный остров. Я поняла намёк.

— Ты предлагаешь секс на кухонном острове рядом с приглашениями, которые моя мать выбирала три воскресенья?

— Теперь, когда ты это сказала, стало интереснее.

— Спальня, Эндрю.

Он рассмеялся мне в губы и подхватил под бёдра.

До спальни мы добрались не сразу. Моя блузка осталась на ручке двери, его рубашка — где-то в коридоре, а когда я попыталась на ходу снять юбку, ткань застряла возле колен, и я едва не полетела на пол. Эндрю успел поймать меня за талию и удержал, пока я, ругаясь себе под нос, выпутывалась из юбки.

— Цела?

— Физически — да.

Он усмехнулся, но ответить я ему не дала: потянула к себе за пояс брюк. Через секунду Эндрю уже прижал меня спиной к стене, и остатки разговора потеряли всякий смысл.

Несколько секунд Эндрю просто смотрел на меня. Не хищно и не жадно — скорее внимательно, будто хотел запомнить каждую деталь. Его взгляд медленно скользнул по груди, спустился к животу, и мне на секунду показалось, будто он касается меня не глазами, а ладонями.

— Что?

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Хочу запомнить.

Я тихо рассмеялась.

— Мы живём вместе. Ты видишь меня голой с пугающей регулярностью.

— И?

Эндрю наклонился к моей шее, коснулся губами кожи под ухом.

— Мне всё равно мало.

Я откинула голову, чувствуя, как расстёгивается бюстгальтер. Когда его губы коснулись груди, я вцепилась пальцами в его волосы.

— Эндрю… не останавливайся.

Он поднял на меня глаза, и в уголках его губ появилась едва заметная улыбка. — Мне нравится слышать, когда ты просишь.

Я посмотрела на него внимательнее.

Вот эта сторона Эндрю нравилась мне особенно. Она появлялась редко и почти никогда не существовала для посторонних: никакой показной грубости, никакой игры в опасного мужчину, только спокойная уверенность человека, который слишком хорошо знает, как действует на меня.

Я потянула Эндрю за волосы, заставляя снова наклониться ко мне.

— Тогда помолчи.

Эндрю действительно послушался. Его рот снова коснулся моей кожи, ладони крепче легли на талию, и очень скоро разговаривать расхотелось уже мне.

Когда он выпрямился, я потянулась к ремню. Пряжка упрямо не поддавалась, и по едва заметно дрогнувшему уголку его рта я поняла, что он заметил мою борьбу. Я бросила на него предупреждающий взгляд, наконец справилась с застёжкой и провела ладонью ниже. Улыбка исчезла сразу. Эндрю резко втянул воздух, мышцы живота напряглись под моими пальцами, и я нарочно замедлилась, потому что слишком редко видела, как его привычная выдержка начинает сдавать.

Он позволил мне наслаждаться этим недолго. Перехватил запястье, отвёл мою руку и притянул к себе. Поцелуй получился совсем не таким, как несколько минут назад: ленивой игры больше не было, только сдерживаемое до этого нетерпение. Его ладонь легла мне на затылок, вторая скользнула по спине, и вскоре я оказалась на кровати.

Оставшуюся одежду Эндрю снимал без спешки, будто торопиться всё ещё собиралась только я. Провёл ладонями по ногам, задержался на внутренней стороне бёдер, и моё тело отозвалось на это раньше, чем я успела хоть что-нибудь сказать.

Эндрю наклонился, коснулся губами внутренней стороны бедра, потом ещё раз, чуть выше. Я невольно подалась навстречу, но его ладонь удержала меня на месте.

— Не мучай меня.

После этого он перестал дразнить.

С ним мне давно не приходилось ничего изображать. Эндрю знал, как меняется моё дыхание, когда мне хорошо, как напрягаются ноги, когда терпение подходит к концу, как я начинаю тянуть его ближе, даже если секунду назад собиралась ругаться за намеренную медлительность. За два года он выучил моё тело до неприличия хорошо и пользовался этим знанием совершенно бессовестно.

Когда Эндрю всё-таки замедлился, я сразу вцепилась пальцами в его волосы. Он не сказал ни слова, только крепче удержал меня, и от этого невозмутимого терпения захотелось одновременно ударить его и притянуть ближе.

Очень вежливая сволочь. Даже издевался с хорошими манерами.

Через несколько секунд мне стало уже не до возмущения. Напряжение внутри собиралось слишком быстро; я закрыла глаза, выгнулась ему навстречу и перестала следить за собственным дыханием. Оргазм накрыл резко, заставив сжать пальцы в его волосах, а имя Эндрю сорвалось с губ раньше, чем я успела его проглотить.

Он поднялся не сразу. Поцеловал живот, грудь, задержался у шеи и только потом оказался рядом с моим лицом. Я всё ещё пыталась отдышаться, когда его ладонь скользнула по моему бедру. Эндрю посмотрел на меня, молча задавая вопрос, который за два года между нами уже почти не требовал слов.

Он потянулся к тумбочке, а я провела ладонью по его груди и животу, чувствуя, насколько напряжены мышцы под кожей. Когда Эндрю вернулся ко мне, я обхватила его за шею и сама потянула в поцелуй.

Он не торопился. Конечно.

Первое движение заставило меня сильнее сжать руки у него на плечах. Эндрю замер на несколько секунд, давая привыкнуть, и от одной этой знакомой осторожности мне одновременно хотелось поцеловать его и выругаться.

Я обхватила его ногами плотнее.

— Быстрее.

Этого оказалось достаточно.

Темп изменился постепенно, но вместе с ним менялся и сам Эндрю. Дыхание стало тяжелее, пальцы на моём бедре сжались крепче, движения потеряли прежнюю выверенность. Мне нравилось доводить его именно до этого состояния — не до грубости, которой в нём почти не было, а до той точки, где человек, обычно способный держать под контролем каждое слово и каждый жест, наконец переставал следить за собственными реакциями.

Кровать глухо ударилась о стену. Я рассмеялась от неожиданности, но следующим движением смех оборвался резким вдохом, а Эндрю тут же накрыл мой рот своим. Я прижалась к нему сильнее, чувствуя горячую кожу, напряжённые плечи под ладонями и сбившееся дыхание возле своего виска.

Два года вместе не сделали секс привычным. Мы просто перестали блуждать вслепую. Я знала, когда у него начнёт сбиваться дыхание, он понимал по моему телу, когда прежнего ритма уже недостаточно. В этой знакомости была своя разновидность возбуждения — почти неприличная близость двух людей, которые знают друг о друге то, чего никто другой не видит.

Я провела губами по его плечу и слегка прикусила кожу. Эндрю тихо выругался, а через мгновение его ладонь легла мне на щёку.

— Посмотри на меня.

Я открыла глаза.

Вот это действовало сильнее любых грязных слов. Он смотрел мне в глаза и продолжал двигаться, а мне от этого становилось всё тяжелее дышать.

На этот раз я не закрывала глаз.

Второй оргазм подступил быстрее. Я прижалась лицом к его плечу, но Эндрю мягко заставил меня снова посмотреть на него, и через несколько секунд я уже не могла думать ни о чём, кроме собственного сбившегося дыхания и его тела рядом. Он коротко выругался мне в висок и вскоре замер, всё ещё удерживая меня близко.

Несколько минут мы лежали молча. Сердце под моей ладонью постепенно успокаивалось, возле ключицы остался красный след от моих ногтей, а на плече — след от зубов.

— Соседи нас ненавидят, — пробормотала я.

Эндрю, не открывая глаз, притянул меня ближе.

— Переживут.

Этого было достаточно. Я устроилась у него на плече и некоторое время просто слушала, как выравнивается его дыхание.

***

Когда мы наконец вернулись на кухню, паста успела остыть, вино нагреться, а приглашения каким-то чудом остались целы.

Я окинула его взглядом. Волосы растрёпаны, ворот распахнут, рубашка застёгнута криво — редкое зрелище для человека, который двадцать минут назад спасал бокал вина ради белого ковра.

Мне нравилась наша жизнь именно в такие вечера, когда в ней не происходило ничего выдающегося. По утрам он варил крепкий кофе и морщился от одного вида сахара. Если злился, становился подчеркнуто вежливым, и тогда разумнее всего было оставить его минут на двадцать в покое, хотя мне это удавалось редко. Мои вещи давно захватили половину его шкафа и постепенно осваивали вторую, а Эндрю мог десять минут ворчать из-за оставленной неизвестно где зарядки, после чего сам находил её и приносил мне в спальню.

В двадцать лет я назвала бы такую жизнь предсказуемой и решила, что от неё срочно надо спасаться туда, где громкая музыка, дешёвый алкоголь и никто не требует выбрать оттенок свадебного картона. Потом я встретила Эндрю и обнаружила, что надёжность вовсе не обязана быть скучной. Иногда она выглядела как его часы на моей тумбочке, чашка кофе возле ноутбука в особенно тяжёлое утро или ладонь на моей пояснице, которую он клал туда настолько привычно, что я замечала прикосновение главным образом тогда, когда его не было.

Через четыре месяца мы собирались пожениться и вернуться в эту квартиру, где наши вещи давно перемешались настолько, что разделить их можно было разве что с помощью экспертизы. Я вполне представляла, какой будет наша жизнь после свадьбы, и впервые за долгое время неизвестность меня совершенно не пугала.

Телефон завибрировал рядом с тарелкой.

На экране высветился незнакомый номер с кодом Сиэтла.

— Работа? — спросил Эндрю.

Я посмотрела на часы. Без четверти восемь.

— Скорее всего.

Я ответила:

— Николь Джонстон, слушаю.

— Мисс Джонстон? Добрый вечер. Марк Хэнли, юридическая фирма «Хэнли и Прайс». Мы занимаемся подготовкой вашего брачного договора.

Я машинально выпрямилась. Эндрю, собиравший карточки в аккуратную стопку, сразу остановился.

— Да, слушаю.

— При проверке документов мы обнаружили в реестре округа Кларк запись о вашем браке с Джейком Брауном. При этом судебного решения об аннулировании в деле нет.

Имя, которое я восемь лет не произносила вслух, вернулось слишком легко. На мгновение вспыхнул слишком яркий свет часовни, вспомнился вкус дешёвого шампанского и чей-то смех совсем рядом, а потом кольцо на пальце утром и несколько секунд непонимания, прежде чем я вспомнила, что произошло ночью.

Я посмотрела на разложенные по столу приглашения.

— Простите, это какая-то ошибка. Тот брак аннулировали восемь лет назад.

— Процедуру начали, но, судя по документам, не завершили. Насколько мы можем видеть сейчас, юридически брак продолжает действовать.

Каждое слово было совершенно понятным, но вместе они отказывались складываться во что-то, имеющее отношение ко мне.

Я перевела взгляд на Эндрю. Он больше не собирал карточки.

— Вы хотите сказать, что я до сих пор замужем?

— На данный момент именно так выглядит запись в реестре.

Я резко поднялась и зацепила ногой стул. Тот отлетел назад и ударился о шкаф. Эндрю дёрнулся было ко мне, как обычно делал, когда я вот так нелепо теряла равновесие, но на этот раз почему-то остановился прежде, чем успел коснуться.

Хэнли продолжал говорить: утром он запросит материалы старого дела и выяснит, на каком этапе остановилась процедура; если закончить её теперь окажется невозможно, придётся оформлять развод. Само это слово прозвучало настолько абсурдно, что мне понадобилась секунда, чтобы вспомнить, с кем именно я должна разводиться.

— У нас есть актуальный адрес мистера Брауна в Нью-Йорке, — добавил Хэнли. — Но я настоятельно рекомендую пока не связываться с ним самостоятельно.

Слово «адрес» я услышала гораздо лучше всех рекомендаций.

— Пришлите его.

— Мисс Джонстон, сначала нам нужно изучить материалы.

— Я понимаю. Всё равно пришлите адрес и выписку.

По короткой паузе стало ясно, что Хэнли уже составил обо мне первое профессиональное мнение.

— Хорошо.

Я закончила разговор.

Несколько секунд на кухне не происходило ничего. Эндрю стоял напротив, а я впервые не знала, что делать с тем небольшим расстоянием между нами, которое ещё полчаса назад не существовало вообще. Его руки недавно были на моём теле, я царапала ему спину и смеялась, когда кровать ударилась о стену; теперь подойти и просто взять его за руку казалось странно сложным.

Я поставила стул на место и поправила приглашения, хотя те лежали совершенно ровно. В серьёзные минуты мои руки всегда находили бессмысленное занятие, словно кто-то в организме должен был сохранять работоспособность.

— То есть ты замужем за каким-то Джейком Брауном? — спросил Эндрю.

— Я думала, что нет.

— Потрясающе. А теперь расскажи мне, кто такой этот Браун.

Вот после этого мне стало страшно.

Я опёрлась ладонями об остров.

— Мы познакомились в Вегасе после выпуска. Мне было двадцать. Напились, каким-то образом оказались в часовне. Утром я позвонила отцу, он нашёл адвоката. Я подписала бумаги и была уверена, что всё аннулировали.

Я заторопилась с объяснениями. Эндрю не перебивал, и от его молчания хотелось либо заткнуться, либо заодно признаться во всём, что я когда-либо делала неправильно.

— Подожди. О самой свадьбе ты знала?

— Да.

Что-то в его лице изменилось.

— И за два года тебе ни разу не пришло в голову рассказать мне, что ты уже однажды вышла замуж?

Я опустила глаза. Рубашку он так и не перестегнул, и ещё совсем недавно сбившаяся линия пуговиц была нашей шуткой, а теперь неприятно напоминала о том, насколько другим был этот вечер до звонка.

— Мне было стыдно. Потом прошло время, и вся эта история стала казаться какой-то пьяной глупостью из прошлой жизни. Я собиралась тебе рассказать.

— Когда, Николь? — Эндрю прошёлся по кухне, потом развернулся ко мне. — Мы съехались. Познакомили родителей. Я сделал тебе предложение. Мы обсуждаем свадьбу каждый чёртов день, и всё это время ты собиралась рассказать мне когда-нибудь потом?

Я провела пальцем по краю карточки, лишь бы не смотреть на него.

— Я каждый раз думала, что найду нормальный момент.

Эндрю коротко рассмеялся и посмотрел на разложенные перед нами приглашения.

— Мы только что выбирали, блядь, бумагу для нашей свадьбы. Какая ещё возможность тебе была нужна?

Я подняла голову. За два года я слышала, как он ругается в машине, во время футбола и после особенно неудачного падения телефона в унитаз. Со мной — почти никогда. Сейчас он даже не пытался себя одёрнуть.

— Я считала, что того брака давно нет.

— Да понял я! — впервые за весь разговор он повысил голос, тут же провёл ладонью по лицу и отвернулся на секунду, словно сам разозлился ещё сильнее от того, что сорвался. — Я не думаю, что ты специально восемь лет тайно строила семейную жизнь с каким-то Джейком Брауном. Дело вообще не в этом. Ты знала, что однажды вышла замуж. Помнила все два года, пока мы строили нашу жизнь, и ни разу не решила, что я должен об этом знать. Вот это меня бесит.

— Я не собиралась это от тебя скрывать. Я просто всё время откладывала разговор.

— Господи, Николь. Хорошо. Не скрывала — откладывала. Месяц, потом ещё один, потом год, потом второй. Тебе от этой формулировки легче?

Я сжала карточку между пальцами.

— Не надо делать вид, будто я два года сознательно тебе врала.

— Я не говорю, что ты каждый день мне врала. Но ты знала. Два года знала, что когда-то вышла замуж, и ни разу не подумала, что мне стоит об этом рассказать. А теперь эта история может сорвать нашу свадьбу, и я узнаю о ней от чужого человека. Да, Николь, меня это пиздец как задевает.