Кэти М. Ди Аккорд на двоих

Она снова толкнула его в грудь, не давая вставить ни слова.

— Если он хоть пальцем её коснулся... если он причинил ей боль, я сотру в порошок всю его родословную! И мне плевать, что я «просто скрипачка», а они — нефтяные магнаты. У матери, чьего ребенка обидели, нет страха перед деньгами. Слышишь меня, Джереми? Пошел он к черту вместе со своими инвестициями!

Я сидела на диване, не смея пошевелиться. Моя мама, которая всегда была тенью отца, сейчас превратилась в разъяренную львицу. Она защищала меня от мира, который сама же и создала вместе с отцом. И в этот момент я поняла: «идеальная» жизнь Роудсов окончательно сгорела в огне этого скандала.

Кухня была погружена в густую синюю тишину. Единственный луч луны, холодный и острый, разрезал мрак, падая на полированный стол. Я сидела в этой пустоте, механически ковыряя ложкой кусок торта, к которому так и не прикоснулась. Перед глазами, как две параллельные вселенные, лежали ноты: безупречно напечатанные листы классической сонаты и моя растрепанная тетрадь, исчерканная вдоль и поперек.

Я люблю классику. Глупо отрицать то, что у тебя в крови. Но я ненавижу превращать её в пытку, проигрывая одно и то же по пять раз на дню, пока пальцы не сведет судорогой. Музыка для меня — это вдох, а не обязаловка.

В голове эхом отозвались слова Итана, сказанные в общаге: «Классику можно исправить на новый лад». Тогда это прозвучало как вызов, а сейчас стало навязчивой идеей. Я лихорадочно черкала в тетради, ломая строгие каноны и пытаясь втиснуть в академические ноты дерзкий, современный ритм. Я видела эту мелодию: она должна была взрываться, как пульс ночного города, и при этом сохранять величие старых мастеров. Но как бы я ни билась, карандаш замирал. Одному роялю не хватало опоры, той самой «грязной» энергии гитарного драйва. Ей нужны были двое.

Тихий шорох шагов заставил меня вздрогнуть. Я не успела спрятать тетрадь, когда в дверях показался отец. Он выглядел непривычно: без пиджака, в расстегнутой на воротнике рубашке, с уставшими глазами. Он молча подошел к столу, взял вторую ложку и сел напротив, пододвинув к себе тарелку с тортом.

— Мама спит? — тихо спросила я, боясь разрушить этот внезапный, хрупкий мир между нами.

— Уснула, — отец отправил в рот кусочек торта и задумчиво посмотрел в окно, где огни города казались далекими искрами. — Знаешь, Миа... Сегодня был тяжелый день. Мама права, я часто забываю, что ты — это ты, а не просто мой очередной проект.

Он тяжело вздохнул, и в лунном свете я увидела морщинки в уголках его глаз, которых раньше не замечала.

— Просто я всегда мечтал, что однажды мой ребенок переиграет меня. Покажет всему миру, кто такие Роудсы на самом деле. Но, видимо, я действительно погряз в этом мечтании и совсем забыл: как бы я тебя ни растил и что бы ни навязывал, твое собственное мнение всегда будет сильнее. Прости, малышка, я был не прав. И прости за вчерашнее... Я был безумно зол, но это не оправдание. Обещаю, такого больше не повторится.

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как в горле встает комок. Столько лет я ждала этих слов, и вот они прозвучали на кухне посреди ночи над тарелкой с тортом.

— И ты меня прости, пап, — прошептала я, набравшись смелости. — Но... я больше не хочу. Не хочу играть на рояле по расписанию и ездить с этими бесконечными выступлениями. Я хочу заниматься другим делом.

Отец замер, медленно отложил ложку и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной стальной искры, только усталое любопытство.

— И каким же? — спросил он, кивнув на мою исчерканную тетрадь. — Тем, что ты здесь так увлеченно пишешь?

Отец протянул руку и аккуратно повернул к себе мою исчерканную тетрадь. Я затаила дыхание, ожидая новой вспышки гнева. Он долго изучал мои записи, шевеля пальцами, будто проигрывая мелодию в уме.

— Переход из минора в до-мажор здесь... — он указал на жирно обведенный такт, — это смело. Я бы добавил сюда немного синкопы, чтобы подчеркнуть ритм.

Он поднял на меня взгляд, и в нем не было злости. Только искреннее удивление и тень гордости.— У тебя отличный слух, Миа. И вкус. Ты не просто переписываешь чужое, ты создаешь свое. Почему ты раньше не показывала мне это?

— Я думала, тебе нужна только классика, — честно призналась я.— Мне нужна музыка, в которой есть жизнь, — он слабо улыбнулся и пододвинул тетрадь обратно к моему краю стола. — Дописывай. Я хочу услышать, как это звучит вживую.

В этот момент между нами словно рухнула невидимая стена, которую мы строили годами. Но отец не был бы собой, если бы в его словах не осталось капли той самой железной дисциплины Роудсов.

— И ещё... Прости, но я не могу отменить следующий выезд, который состоится в среду. Мы должны быть там, а ты должна сыграть. Контракты подписаны, люди ждут.

Я почувствовала, как внутри привычно сжался комок страха, но отец тут же добавил:

— Но я не буду тебя больше мучить репетициями. Просто сыграй, как получится, и я сразу отпущу тебя домой. И ещё... если ты допишешь это к среде и будешь действительно уверена в том, что здесь начеркала... — он кивнул на мою растрепанную тетрадь, — то я буду только рад разбавить консервативные стены филармонии этой музыкой.

Ещё около получаса мы сидели с отцом на кухне. За окном давно сгустились сумерки, а в доме стояла тишина, которая бывает только после большой бури. Пар, поднимавшийся от забытых чашек с чаем, медленно таял в воздухе, пока мы, наконец-то, говорили по душам — без масок, без социального статуса и без вечного давления его ожиданий.

Это был странный, почти болезненный, но необходимый процесс. Мы словно вскрывали старые нарывы: каждый из нас по капле выливал из себя всё то, что тяжелым грузом копилось внутри долгие месяцы. Я говорила о своём страхе не соответствовать его идеалам, об удушающем контроле и о том, как больно было чувствовать себя лишь разменной монетой в его сделках. Он же впервые открылся мне, признавая свои ошибки, свои страхи за моё будущее и ту неуклюжую, корявую заботу, которую он по ошибке считал единственно верным путём.

С каждым произнесенным словом невидимая стена между нами становилась всё тоньше. Гнев и обида, которые еще час назад казались непреодолимыми, постепенно выветривались, оставляя после себя опустошение, а затем — удивительную чистоту.

На душе сразу стало ясно и непривычно легко. Я посмотрела на отца и впервые за долгое время увидела не «главу семьи» и строгого бизнесмена, а просто человека, который тоже может ошибаться. Мы не исправили всё за один вечер, но мы наконец-то начали слышать друг друга.

Он встал, его фигура в лунном свете уже не казалась такой пугающей. Подойдя ближе, он по-отечески тепло похлопал меня по плечу, как делал это только в моем глубоком детстве.

— Добрых снов, солнышко.

Он ушел, оставив меня наедине с остывшим тортом и бешено стучащим сердцем. «Разбавить стены филармонии...» Слова отца звучали как невероятный вызов. Он дал мне карт-бланш. Теперь у меня было меньше недели, чтобы превратить эти каракули в симфонию, которая заставит зал затаить дыхание.

Я схватила карандаш. Теперь я точно знала: без Итана и его гитары эта музыка не взлетит. Мне нужно было не просто дописать партию, мне нужно было уговорить «парня из трейлера» выйти со мной на одну из самых престижных сцен города.

Я вскочила со стула, сгребла в охапку все свои исчерканные листы и ноты сонаты, и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, рванула в свою комнату. Захлопнув дверь, я буквально плюхнулась на кровать, не выпуская из рук телефон.

На часах было около двух ночи. Разум твердил, что нормальные люди в это время видят десятый сон, но предчувствие жгло изнутри.

Дрожащими пальцами я набрала сообщение:

✉︎ Миа:Насколько сильно ты дружишь с классикой по шкале от 0 до 10?

Экран мигнул почти мгновенно. Сердце пропустило удар.

✉︎ Итан:Думаю, на двоечку, как в школе. А что, «принцесса», решила проверить мои пробелы в образовании?

Я закусила губу, лихорадочно соображая, как вывалить на него это безумие.

✉︎ Миа:Мне нужен ты, бас-гитара и твоё присутствие в среду. Это вопрос жизни и смерти. Серьёзно.

✉︎ Итан:Надеюсь, смерти не моей? :D

Я невольно улыбнулась, представляя его лицо в этот момент — наверняка сидит и сводит Ноа с ума перебирая струны.

✉︎ Миа:Моей. Но если ты этому только рад, то ладно... Попробую уговорить Коула.

Ответ заставил меня задержать дыхание.

✉︎ Итан:Эй, притормози. Никаких Коулов. Я в деле, что бы там ни было. Но учти: за спасение твоей жизни одной «спасибки» мало. Оплата — горячий ужин.

✉︎ Миа:Согласна. Готовь пальцы, механик. Завтра в обед на сцене всё объясню.

Я отбросила телефон на подушку и уставилась в потолок, где тени от ночных фонарей чертили причудливые узоры. Внутри всё дрожало от странной смеси ужаса и восторга. Если всё получится, если Итан действительно сможет поймать мой ритм, то в среду я закрою крышку этого рояля навсегда. Я уйду со сцены классической музыки, оставив после себя не послушное эхо отцовских амбиций, а свой собственный, честный звук.

А если нет... Что ж, тогда я всё равно её закрою. Но сделаю это красиво — под торжественные аккорды Баха или трагическую глубину Шекспира. Кого бы там ни попросили почтенные критики в первом ряду. Это будет мой последний поклон в роли «идеальной дочки», финальный аккорд в затянувшейся пьесе чужих ожиданий.

Весь день прошел как в тумане: я носилась по этажам, раздавая листовки с правилами поведения в лагере, инструктировала первокурсников по технике безопасности в актовом зале и судорожно отмечала в списках тех, кто едет окончательно. Раздача бейджиков и форменных повязок выжала из меня все соки. Но когда последний отчет наконец лег на стол в деканате, я почувствовала невероятную легкость.

Свободна. Теперь только музыка.

Я почти бегом направилась в студию звукозаписи. Толкнув дверь, я замерла на пороге.

— Привет, — тут же отозвался Итан, лениво разворачиваясь ко мне в кресле. Он уже успел разложить бас-гитару, и она хищно поблескивала в свете студийных ламп.

— Ты же сказал, что приедешь только в обед! — я выпучила глаза, глядя на настенные часы. — Сейчас только десять утра. Как ты тут оказался?

— Дилан сам всё доделал, — пожал он плечами с небрежной полуулыбкой, от которой у меня внутри что-то екнуло. — Сказал: «Вали к своей принцессе, пока я добрый».

Он подался вперед, положив локти на колени, и его взгляд стал серьезным.

— Так что ты хотела мне рассказать? Из-за чего тебе ночью не спалось настолько, что ты решила втянуть меня в «вопрос жизни и смерти»?

Слова о « его принцессе» отозвались в груди настойчивым стуком, но я сохранила самообладание. Я подошла к столу положив на него свою заветную тетрадь, и глубоко вдохнула, чувствуя, как по венам разливается адреналин.

— В среду выступление в филармонии. Отец разрешил мне сыграть мою музыку. Но есть одна проблема... — я замолчала, глядя на него.

— Какая? — Итан прищурился, уже предчувствуя подвох.

— Ты должен выйти на эту сцену вместе со мной. С этой гитарой. Перед всей элитой Нью-Йорка и моим отцом.

В студии повисла тишина, что было слышно, как работает вентиляция.

Итан на мгновение замер, а потом резко тряхнул головой, будто пытался прогнать наваждение.

— Еще раз, — выдохнул он, глядя на меня снизу вверх. — Ты хочешь, чтобы я… перед этими холёными выскочками, которые обожают классику до поноса, в своей потёртой кофте вышел на сцену и лабал Баха на басу? Я правильно тебя понял?

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. Сделав шаг вперед, я подошла к нему почти вплотную, так что наши колени почти соприкасались.

— Знаешь ли… — начала я тише, заглядывая ему в глаза. — Вчера у меня был долгий разговор с отцом. Благодаря маме он наконец принял мою жизнь. Он разрешил мне больше не играть то, что нужно ему, и не тратить часы на пустые репетиции. Но эта среда… выступление уже запланировано. Отменить нельзя, понимаешь? Я в любом случае выйду на ту сцену. Но я хочу сделать это по-своему. Впервые в жизни.

Я резко раскрыла тетрадь прямо перед его носом, тыча пальцем в исчерканные нотные станы. Итан замолчал, его взгляд стал профессионально-цепким. Он быстро пробежался глазами по тактам, беззвучно шевеля губами, будто простукивая ритм внутри себя.

— И ты уверена, что я смогу? — он поднял на меня взгляд, в котором вызов смешивался с недоверием. — Поэтому ты написала мне в два часа ночи?

— Да, Итан. Я уверена, — я сжала края тетради так, что бумага жалобно хрустнула. — Прошу, хватит тянуть с вопросами. Просто скажи «да» или «нет».

Итан долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на гитару, стоявшую рядом. В студии стало так тихо, что я слышала собственное дыхание. Он вдруг усмехнулся — дерзкой улыбкой, от которой у меня по коже пробежали мурашки.

— «Нет» — это слишком скучно для такого безумия, Родси, — пробасил он, подтягивая гитару к себе и пробуя струну на звук. — Давай свои ноты. Посмотрим, насколько сильно мы сможем разозлить твоего отца и всю эту элиту Нью-Йорка.

Но стоило мне выдохнуть с облегчением, как Итан хитро прищурился и поднял указательный палец, останавливая мою радость на взлете.

— Но у меня тогда другое условие, Родси. Я-то думал, там будет что-то несложное, пара аккордов для фона. А тут... — он кивнул на мои исчерканные листы. — В общем, горячий ужин отменяется. Ставки растут. Я хочу, чтобы ты спела со мной в лагере на общем выступлении.

— Чего?! — я буквально взвизгнула, и мой голос эхом отскочил от звукоизоляционных панелей студии. — Я не пою, Итан! Я же тебе сто раз говорила. Я инструментал, я теоретик, я кто угодно, но я не вокалист! Я просто не умею!

Итан лишь усмехнулся моей панике, поудобнее перехватывая гриф баса.

— Коул и Ноа тоже не пели, когда пришли в группу. Упирались так же, как ты. Но посмотри на них сейчас: отточили партию почти до идеала. У тебя есть целых две недели, чтобы потренироваться. Песню я уже скинул тебе на почту, так что не делай вид, что не видела уведомление.

Я почувствовала, как внутри закипает обида. Он что, решил поторговаться моей мечтой?

— Ладно, как хочешь, — я резко захлопнула тетрадь и прижала её к груди. Голос дрогнул от разочарования. — Не хочешь помогать — не надо. Я справлюсь сама. Или найду кого-то другого. Забудь.

Я уже развернулась, чтобы уйти, когда звук низкой, вибрирующей струны заставил меня замереть на месте. Итан выдал короткий, дерзкий пассаж, который идеально ложился в мой первый такт.

— Сядь на место, Родси, — не оборачиваясь, проворчал он. — И открывай свои ноты. Мы это сделаем. Но от репетиций вокала ты всё равно не отвертишься, так и знай.

— Ты это специально! — я буквально задохнулась от возмущения, тыча в него пальцем. — Хочешь вытащить «золотую девочку» на сцену и опозорить меня перед всем лагерем?

Итан даже бровью не повел, продолжая лениво перебирать струны, отчего по студии разливался низкий, вибрирующий гул. Его спокойствие бесило меня еще больше.

— Но учти, — я сделала шаг к нему, переходя на шипение, — ты опозоришь не только меня. Ты подставишь себя и всю вашу группу! Мы весь прошлый год брали кубки, мы — легенды этого колледжа. А теперь что? Я ведь не шучу, Итан. Я не спою, я пропищу эту песню так, что все вокруг будут ржать до мокрых штанов! Ты этого хочешь? Чтобы твой триумф превратился в дешевый фарс?

Я ждала, что он одумается, испугается за свою репутацию или хотя бы начнет спорить. Но Итан лишь на мгновение перестал играть и поднял на меня взгляд — прямой, насмешливый и пугающе уверенный.

— Родси, расслабься, — он выдал низкий, вибрирующий аккорд, от которого по полу студии пробежала дрожь. — Я слышал, как ты мычишь себе под нос, когда зарываешься в свою тетрадку. Уверен, ты всегда втайне мечтала спеть, просто боялась в этом признаться даже себе.

Итан поднял на меня взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то опасно-серьезное, напрочь лишенное привычного стеба.

— Ну а если кто-то в лагере хотя бы пискнет или, не дай бог, заржёт… я лично сломаю ему челюсть. Обещаю. А теперь садись, хватит тратить воздух. Давай уже поиграем.

Я лишь возмущенно фыркнула, стараясь скрыть, что его обещание «сломать челюсть» за мою честь странным образом согрело мне сердце. Я поудобнее устроилась у синтезатора, раскрывая тетрадь с нотами.

— Ладно, — бросила я, бросая на него косой взгляд. — До лагеря еще целых два дня. У меня прорва времени, чтобы отвертеться от твоего вокального дебюта.

— Мечтай-мечтай, — усмехнулся Итан, перехватывая гриф бас-гитары.

— Тональность ля-минор, на счёт «пять». Поехали!

Я коснулась клавиш. Первый чистый аккорд рояля на синтезаторе встретился с тяжёлым, бархатным рокотом его баса, но… что-то было не так. Звук в студии казался искусственным, он не резонировал с тем безумием, что горело у меня внутри. Я тут же отпустила клавиши, и в комнате повисла оглушительная тишина.

— В чём дело? — Итан замер, не убирая пальцев со струн.

— Полная лажа. Мне нужен настоящий рояль. Живой звук, а не эта электронная имитация. Поехали.

Итан ошарашенно моргнул.

— Куда поехали? Ты чего опять спешишь, как экспресс до Квинса?

— Где моя машина? — я уже подхватила рюкзак и тетрадь.

— На парковке, где ей ещё быть…

— Пошли! Бери свой бас, всё барахло и поехали!

Я рванула к выходу, чувствуя, как адреналин подстегивает каждое движение. Итан, ворча под нос, начал быстро паковать гитару в чехол.

— Да куда мы несёмся, Родси? У меня ещё полдня впереди было распланировано!

— Поехали, Итан, иначе я передумаю и вообще никуда не выйду в среду! — крикнула я уже из коридора.

Он выскочил следом, закидывая кофр на плечо и на ходу пытаясь попасть рукой в рукав куртки.

— Всё-всё, ладно! Вези меня хоть на край света, раз уж ты сегодня за главного пилота. Только кормить не забывай, а то я на пустой желудок классику плохо перевариваю.

Я лишь мельком улыбнулась, чувствуя, как азарт вытесняет утреннюю усталость. Мы выбежали на парковку, и я замерла: под палящим солнцем, сверкая свежей полировкой, стоял мой беленький кабриолет. Он выглядел так, будто только что выехал из салона — ни царапины, ни намека на вчерашний хаос.

— Ого, вот это да! — я не удержалась и нежно погладила бампер, проверяя работу. — У вашего Дилана руки точно растут из нужного места. Идеально.

— Ну знаешь ли, мои тоже не из зада, — притворно обиделся Итан, закидывая кофр с басом на заднее сиденье.

— А вот это ты мне сейчас и покажешь, — парировала я.

На автомате, всё ещё погруженная в мысли о нотах, я обошла машину и привычно уселась на пассажирское сиденье. Захлопнула дверь и замерла в ожидании. Итан застыл снаружи, облокотившись на дверцу и скрестив руки на груди. Он смотрел на меня с нескрываемой иронией.

— Чего стоишь? Поедем мы или нет? — буркнула я, не понимая заминки.

И тут до меня дошло. Я почувствовала, как щеки обдает жаром.

— Ай, блин... Это же моя машина. Извини, я уже так привыкла, что ты за рулем, что совсем забыла.

Я уже потянулась к ручке, чтобы выйти и поменяться местами, но не успела даже глазом моргнуть. Итан, издав короткий смешок, ловко перепрыгнул через боковую панель прямо в водительское кресло, едва не задев меня.

— Эй! Аккуратнее, каскадер! — вскрикнула я, вжимаясь в спинку.

— Погнали, принцесса! — он с азартом схватился за руль и посмотрел на меня, сияя своей фирменной нахальной улыбкой. — Куда рулить? Давай координаты.

— В филармонию, — выдохнула я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Туда, где я репетировала все эти годы. Нам нужен их «Стейнвей».

— Окей, босс. Филармония так филармония, — он завел мотор, и мой кабриолет послушно заурчал. — Посмотрим, готов ли этот храм искусства к нашему визиту.

Мы сорвались с места, оставляя позади скучные корпуса колледжа. Впереди был центр города, огромная сцена и тишина пустого зала, которую нам предстояло взорвать.

****

Филармония встретила нас оглушительной, почти священной тишиной. Мы ворвались в пустой актовый зал, где в самом центре огромной сцены, под одиноким лучом софита, стоял величественный черный рояль.

— Ничего себе... — присвистнул Итан, оглядывая бесконечные ряды пустых кресел и позолоченную лепнину.

Он на ходу стянул с себя худи, оставаясь в одной майке, и привычным жестом поправил кепку козырьком назад. Я шла следом за ним по ступеням к сцене, невольно засмотревшись на его широкую мускулистую спину — под тонкой тканью майки отчетливо перекатывались мышцы, когда он подхватил кофр.

— Тебе нужно привыкнуть к этой атмосфере, — тихо сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от волнения. — В среду будет всё то же самое, только зал заполнится людьми.

— Не переживай, принцесса, — он обернулся и подмигнул мне. — Я умею играть на публике. Стены и галстуки меня не пугают.

Я кивнула, сбрасывая свою кофту на край сцены. Оставшись в легкой майке, я села за рояль, чувствуя холод его клавиш. Итан тем временем притащил откуда-то из-за кулис стул и поставил его рядом, прямо у деки рояля.

— Так, смотри, — я придвинула к нему тетрадь. — Здесь делаешь паузу на пять счетов, ладно? А потом вступаешь на три. Вот в этом моменте играем в унисон, а здесь — только твое соло, я ухожу на фоновое сопровождение.

Итан внимательно вглядывался в ноты, делая быстрые пометки карандашом прямо на полях.

— Понял. Здесь акцент на сильную долю, тут — уходим в драйв. Окей, босс.

— Ну всё, погнали, — я глубоко вздохнула и положила пальцы на клавиши. — На пять счётов. Запомни.

— И почему вечно на пять? — Итан скептически вскинул бровь.

— Мое любимое число. С ним проще собраться с мыслями, ясно тебе? Так что меньше болтай и за дело.

— Уверен, мы сегодня будем торчать здесь до самого вечера, — проворчал он, подключая бас-гитару к небольшому комбоусилителю, который мы захватили с собой. — Так что с тебя всё равно причитается ужин. Я с утра ничего не ел, а на пустой желудок классика в рок-обработке идет тяжело.

Я рассмеялась, и этот смех эхом разлетелся по огромному залу, разбивая его чопорную тишину.

Мы играли без остановки около двадцати минут. С каждым тактом рояль и бас притирались друг к другу, пока шероховатости не исчезли, уступив место тому самому звуку, который до этого жил только в моей голове. Это была не просто музыка — это был электрический разряд, прошивающий насквозь пустое величие зала.

Когда финальный аккорд затих, рассыпавшись эхом под высоким куполом, в филармонии воцарилась оглушительная, торжествующая тишина.

— Ура-а-а-а! — Итан тяжело выдохнул, откидываясь на спинку стула и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Просто идеальное безумие.

Он посмотрел на меня, и в его глазах горел такой азарт, что у меня перехватило дыхание.

— Клянусь, Родси, — простонал он с довольной ухмылкой, — в среду эти нахохленные тётки в первом ряду будут плакать и танцевать одновременно. Мы их просто уничтожим этой мелодией.

Он отложил гитару и обвел взглядом позолоченные ложи, будто уже видел там толпу.

— А твой отец... — Итан рассмеялся, качая головй. — Ставлю всю степендию, что после такого перформанса он съест свой диплом классика на завтрак и примкнет к нашему кругу. Это было мощно.

Я сидела, не убирая рук с клавиш, и чувствовала, как дрожат кончики пальцев. Впервые за много лет я не чувствовала себя марионеткой.

— Надеюсь, ты прав, — улыбнулась я, чувствуя, как уходит напряжение. — Но стипендию лучше побереги.

— Логично, — кивнул он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Ну что, «босс», программа-минимум выполнена? Мой желудок уже готов исполнить сольную партию «голодного обморока».

Мы сидели в уютном полумраке небольшого кафе, которое Итан выбрал, кажется, по запаху свежего мяса. Стол перед ним стремительно заполнялся: бургер размером с его кулак, гора картошки и какой-то сумасшедший коктейль. Я же скромно ковыряла свой салат, невольно любуясь его аппетитом.

— Ничего себе ты кушать! — я округлила глаза, когда официант принес очередную тарелку. — Ты уверен, что в тебя это влезет?

— А что? — Итан невозмутимо вонзил вилку в картофелину. — У тебя что, денег на карте не хватит? Если так, скажи сразу — доем и дадим дёру через черный ход.

Я лишь расхохоталась. Его прямолинейность выбивала из меня всю напускную серьезность.

— Ладно, герой, ешь спокойно, я заплачу.

— Кстати, по поводу лагеря... Расскажи толком, что нас там ждет? Просто играть, петь и бездельничать? Или там намечается какой-то суровый музыкальный мордобой?