Катя Ёж Актриса

Глава 18

Пожалуй, при рождении Михаилу Ревенко повезло еще больше, чем Сергею Уварову. Отец Миши тоже состоял в госаппарате, причем на более высокой должности, что поначалу обещало его сыну поистине блестящие перспективы. Ревенко-младший метил не ниже чем в министерство и снисходительно поглядывал на приятеля, отнюдь не хватающего с неба звезд да еще собравшегося жениться на второсортной актриске. Риту Михаил просчитал сразу, “почуял” в ней ту еще прохиндейку, а все потому что и сам недалеко ушел. Рыбак рыбака, как говорится.

В конце восьмидесятых в воздухе запахло жареным, а потом и паленым. Ревенко задергался. Интуиция подсказывала, что не следует полагаться на родительские связи и делать ставку на карьеру будущего министерского служащего, но он, ленивый и ненавидящий принимать ответственные решения, все тянул и выжидал.

И дождался. Пришли девяностые с вооруженными противостояниями, арестами и волной загадочных суицидов среди чиновников. Уваровского отца чаша сия миновала — низко летал. Отец Михаила летал куда выше, а потому упал очень больно — насмерть. Мечты Ревенко на безмятежное существование в качестве высокооплачиваемого бюрократа остались нереализованными, а сам он, придя в себя после пережитого потрясения и оглядевшись, обнаружил, что Сергей давно женат на сумасшедше красивой женщине и открывает собственное дело, умело пользуясь кое-какими сохранившимися связями родителя.

Как ни обидно было Мишане, но он все-таки поплелся к Уварову и попытался узнать, нет ли в его фирме теплого местечка. Теплого Сергей ничего предложить не мог — дело на стадии раскрутки обещало пока одну суету, — а вот должность своего заместителя и возможность профессионального роста гарантировал.

Выбора у Ревенко особого не было, и он согласился. Правда, Сергей заявил, что второй фармацевт ему не так нужен, как управленец, так что пришлось еще и поучиться экономике, которая как раз стремительно меняла курс в попытках выбраться из кризиса. И все это в условиях политических пертурбаций и разгула бандитизма.

Несладко пришлось. Не раз и не два Михаила посещала мысль, а не свалить ли, пока Уваровский “Титаник” не потонул вместе с капитаном и его “светлыми” идеями. Но на этот раз он решил довериться интуиции и очень скоро понял, что не прогадал. Постепенно бизнес креп, появились надежные и вполне легальные инвесторы, а недавно компания запланировала выпуск лекарственного препарата, на который Сергей возлагал очень большие надежды. Препарат этот весьма интересовал возникших на горизонте зарубежных партнеров, и если дело выгорит…

Вот только Ревенко, уже давно мечтавший о нормальном отпуске, опять начал размышлять на тему побега из трудовой круговерти. Наверное, лишь отчаянной усталостью и можно было объяснить то, что, встретив однажды вечером на улице печальную Олесю Уварову, он не проводил ее домой, тактично сделав вид, что ничего не видел, а повел в кафе, угостил десертом и был так ненавязчиво доброжелателен, что Олеся, безнадежно разочаровавшаяся в браке, потянулась к нему.

Они стали любовниками, и Олеся наконец-то почувствовала, что такое сгорать от страсти, а у Михаила созрел коварный план, в случае успеха которого Сергей лишился бы не только жены, но и всей прибыли от нового препарата. Дело было за малым: уговорить Олесю помочь, но тут на нее что-то нашло…

***

Рите Михаил всего, конечно, говорить не стал. Признался лишь в том, что и так не было для нее тайной: да, он спит с Олесей, спит уже давно, их связи почти год.

— Уведешь ее у Сереги? — спросила Рита с таким жаром, что Ревенко даже удивился: неужели она видит в этом некую выгоду для себя? Нет, Уваров не простит ее, никогда не простит и не примет назад.

— А тебе-то что, Потехина? Интерес имеешь?

— Может, и имею. И все же?

— Да знаешь… Непросто мне с ней.

Михаил решил рассказать все до конца, тем более что Рита ведь могла и помочь, подсказать что-то как женщина.

— Вот объясни, Ритуль… Сначала она ко мне со всей нежностью… Видно было, что влюблена, надышаться не могла на меня. Мы такое вытворяли, что… Словом, было классно.

— И в чем проблема? — Рита уселась поудобнее на тахту, закинув ногу на ногу и краем глаза следя за тем, как реагирует Ревенко на ее позу. Он, однако, увлеченный рассказом, реагировал слабо.

— Да охладела как будто. Наигралась, что ли… Слушай, — Михаил наклонился вперед и заглянул Рите в глаза, — скажи по старой дружбе, что у них там с Уваровым? Я-то думал, она его не любит и о разводе думает.

Рита хмыкнула:

— По дружбе! Когда это мы с тобой дружили, Мишутка? Ты меня всегда дурой и плутовкой считал. Вот на коленки да, пялился…

— Ну не начинай! Время прошло, мы все изменились. Давай забудем былое и поможем друг другу.

Теперь в глазах Потехиной заплескалось любопытство.

— И чем лично ты мне поможешь?

— А чего ты хочешь? Вернуть Уварова?

Она чуть улыбнулась.

— Если Олеська от него уйдет ко мне, он твой, — сказал Михаил. — Я тебе его освобожу.

— С чего ты взял, что Сергей мне нужен? — спросила Рита.

— С того, что ты крутишься возле него все эти годы. У тебя ничего не вышло ни с работой, ни в личном плане, и ты хотела бы вернуться…

Лицо у Риты стало злым, она поджала губы и нахохлилась, а Михаил продолжал:

— Пока Олеся с ним, тебе ничего не светит. Подтолкни ее ко мне.

— Может, она тебя больше не любит.

— Не любила бы, не ходила бы ко мне, не звонила бы! — возразил Михаил.

— Тогда я не понимаю…

— Это началось месяца три назад. Олеська стала нервной, даже психованной, срывалась из-за ерунды. Начала говорить, что не может так больше, не хочет обманывать мужа. Я ей и предложил жить вместе, но она заявила, что должна подумать. И вот, все думает и думает. Как эти, блин, машины вычислительные… Зависла!

— Зависла… — повторила за ним Рита. — Три месяца назад, говоришь?

***

Александр различил крики, еще на улице, только подходя к дому. “Да уж, — пронеслось в голове, — это я всего лишь на драматической актрисе женат. А была бы она оперной певицей? Стекла бы повылетали?”

Майер угадал точно: кричала его супруга. Даже не кричала — театрально завывала, возвышаясь над присевшей от страха Валентиной. Росту в домработнице и так было немного, а сейчас она и вовсе казалась мышью перед рассвирепевшей львицей.

— Что случилось опять, Ветонька? — устало спросил Александр, входя в кухню.

Она тут же повернулась к нему с искаженным от гнева лицом.

— Я тебе не Ветонька! Сколько раз просила дома звать меня нормально по имени?! Это я там Ветонька!!! — ее рука вытянулась в сторону окна.

— Театр в другой стороне, мам, — прозвучал голос вошедшей следом за отцом Ады, и тут же на пол полетела тарелка — судя по осколкам на паркете, уже не первая.

— Ада! — яростным шепотом попытался одернуть ее Майер, но по глазам дочери понял, что та нарочно злит мать еще сильнее.

Самым правильным было увести разбушевавшуюся женщину отсюда, однако Александру не удалось даже подойти к ней.

— Что случилось-то? — растерянно спросил он у Валентины.

— Я десерт сделала, — ответила та с полными слез глазами. — Я нечаянно… Я же не знала… Вы же ели раньше, — последние слова предназначались хозяйке, которая в ответ совершенно побелела и, размахнувшись, швырнула на пол еще одну тарелку.

А потом заломила руки и разрыдалась так горько, что притихли все. Такого Александр еще не видел. Это был настоящий нервный срыв.

— Так, брысь отсюда обе, — махнул он рукой Аде и Валентине. — Быстро, быстро, чего встали?

Потом он бросился к жене и изо всех сил прижал ее к себе, гладя по голове и шепча на ухо:

— Все хорошо, все хорошо, я рядом, с тобой, ну что ты, а? Ну что ты…

— Я так устала, Саша, — проговорила она, задыхаясь от рыданий, — я смертельно устала…

***

Пьеса, которую играли сегодня в театре, была короткой. Именно поэтому Лыков и назначил интервью местной газетенке после представления.

— Час не поздний, все быстренько сделаем и по домам, — сказал он недовольной Вете уже в гримерке.

— Лыков, я от тебя на стену уже лезу, — проворчала она. — То встречи с поклонниками, то попойки с твоими “спонсорами”. Может, ты забыл, но у меня есть жизнь и за этими стенами.

— Ничего ты не понимаешь, звезда моя, это реклама, пиар! Я тут, кстати, штуку одну обдумываю, слыхала про интернет? Ай, кого я спрашиваю, — махнул рукой режиссер, увидев искреннее удивление в прекрасных глаза своей примадонны, — у тебя ж в голове одно бабское!

— Шовинист, — не осталась в долгу Вета, водя по лицу ватным диском с косметическим молочком.

— Ты не усердствуй, — остановил ее Нестор. — Перед журналистами, пожалуйста, красивой побудь.

— Я и без макияжа красивая.

Он издал обидный смешок.

— Ты нос-то не задирай. Не молодеешь. И полнеть, кстати, начала. Прекращай жрать — костюмы перешивать не на что.

Вета побледнела. Полнота, и без того пугавшая многих женщин, для нее, актрисы, была страшным врагом, да и лишнее напоминание о неотвратимо надвигающейся старости отозвалось не менее болезненно. Заметив ее реакцию, режиссер примирительно похлопал ее по плечу, сперва предусмотрительно натянув на него сползшую тунику. Проблем с юридически подкованным супругом Веты ему не хотелось, а потому до открытых домогательств он опускался редко, хотя случалось, случалось.

Вот в каком состоянии Вета Майер отправилась давать интервью, а молоденькая девчонка-корреспондент еще и подлила масла в огонь, начав расспрашивать звезду о ее планах на жизнь после завершения карьеры. На слова Веты о том, что она пока на пенсию не собирается, девушка подняла бровки:

— Но говорят же про “век недолог” и все такое…

— Вы, милочка, часом, актрису с балериной не перепутали? — прошипела Вета, чувствуя, как ярость поднимается в ней ревущим валом. Это что ж такое? Сначала Нестор ее прессует, теперь эта соплячка — сговорились они, что ли?!

А дома Валентина подала после ужина калорийный десерт, на который ушло не меньше мешка сахара и тонны жира…

***

— Я повела себя отвратительно! Как психопатка! А ведь меня учили контролировать эмоции! Саша, что я за человек…

— Нормальный человек, доведенный до истерики бесконечной травлей, — спокойно сказал Александр.

Они были в спальне, куда он увел жену после бурной сцены на кухне. Ей было совестно, она ненавидела себя за вспышку, но Майер прекрасно понимал, что произошло. Не железная ведь.

— Уходи из театра. Твой режиссер настоящая гнида, он же специально внушает тебе, что ты ничтожество, чтобы удержать.

— Я не смогу без работы. С ума сойду.

И это Александр, увы, тоже знал. Бесконечная смена ролей была не игрой, не способом заработка и не формой самовыражения. Она была лекарством.

Майер так сильно любил свою жену, что годами сохранял выдержку и не требовал признаний, но жила в нем уверенность: в ее прошлом есть тайна, от которой так болит душа, что никто и ничто не может помочь, кроме тех нескольких часов, пока длится спектакль, и можно провести их под чужой личиной, забыв себя настоящую.

— Куда ты? — он удержал ее от попытки встать.

— Найду Валю и попрошу прощения. И десерт съем. Весь-весь. Растолстею и черт с ним!

— Ты не растолстеешь. Ты очень стройная, даже слишком. Не ходи… Она спит уже, наверное, утром все, утром…

— Саша, перестань…

— Когда у тебя премьера? Новая постановка, о которой ты говорила — в ноябре?

— Да…

Он говорил с ней, говорил, не переставая держать, сжимая объятия все крепче. Больше всего на свете она боялась оказаться ненужной и нелюбимой, и Александр знал, как унять эти страхи.

***

Олеся забыла о времени и кружила по улицам, пока не поняла, что стемнело. Только тут она спохватилась и посмотрела на часы, а увидев, как поздно, схватилась за голову. Сергей, наверное, места себе не находит!

Он рассказал, как искал ее в тот день, когда она не ночевала дома. И про убитую женщину рассказал — Олесе тогда стало жаль его до слез. Она представляла, как Сергей шел на опознание, и пыталась вообразить, что сама чувствовала бы в такой момент. Наверное, оцепенение и ужас. Бедный, бедный Сережа… Какая она дрянь, устроила ему такое! И опять повторяет.

Как назло, попавшиеся Олесе на пути автоматы были сломаны, позвонить было неоткуда, и она прибавила шаг, а потом побежала, только бы сократить время, которое Сергей проведет в безвестности, не зная, куда кинуться. За себя Олеся почти не боялась. Разве что самую капельку. И то не совсем за себя.

— Сережа, я дома! — крикнула она, войдя в квартиру, и он тут же выскочил в коридор.

Тревога на его лице медленно сменялась радостью. Чему рад? Тому, что вернулась живая или тому, что к нему вернулась?

Потом взгляд упал на его руки — что-то было не так. Бинты…

— Что с тобой? — она провела пальцами по повязкам, Сергей поморщился.

— Исцарапала меня, зараза.

— Кто?

— Кошку твою ловил! — воскликнул он. — Думал, принесу, сюрприз тебе устрою, а она…

— Не далась?

— Не-а, — Сергей жалобно посмотрел на Олесю, и ей вдруг непреодолимо захотелось обнять его.

Он чуть не упал, с такой силой она бросилась ему на шею, и осторожно, потому что израненные ладони саднили, обнял ее сам.

— Олеська… Я тебя не понимаю.

Она не ответила, потому что и сама не понимала себя.

— Послушай, — как ни хотелось ему стоять с ней вот так, слившись воедино, Сергей отстранился, взял Олесю за подбородок и повернул ее лицо к себе. — Нам надо поговорить с тобой. Обо всем.

— Да.

— Когда?

Олеся пожала плечами: голову она опустить не могла, Уваров крепко держал ее.

— Дай мне немного времени. Пожалуйста.

— Хорошо. Видишь, какой я терпеливый у тебя?

— Я ценю это, Сережа.

Он наконец отпустил ее и пошел в комнату. Олеся смотрела ему в спину, и на языке все вертелся вопрос о Рите — бил ли он ее, угрожал ли?

— А хвостатую я поймаю, — пообещал тем временем Уваров.

— Обожди пока. Муська не дается, потому что беременна.

— И что? Не понимает, что ей под крышей дома лучше будет?

Олеся грустно улыбнулась:

— Она думает только о своих котятах. Их защищает.

Глава 19

— Я думаю на осенние каникулы Данилку к матери на Волгу свозить. Что скажешь? — спросила Ксения наутро.

Важенин чуть не поперхнулся растворимым кофе, который только что отхлебнул в надежде посмаковать.

— Что за идеи, Ксюша? В такую даль, да и погода нелетная…

— Мы на поезде.

— Это я понимаю, фигура речи просто… Холодно, сыро — почему не летом-то? И почему только ты и Данила? Мы ж семья, должны вместе путешествовать.

— Валера! — Ксения села напротив и сложила руки на столе, вперив взгляд в мужа, чем сразу напомнила ему Галину Сенцову — самого вредного в управе следователя, до ужаса въедливую и стервозную бабу, так и жаждущую доказать всем мужчинам вокруг, что женщина чего-то да стоит.

— Чего? — буркнул он.

— Я мать уже два года не видела. Напомнить, почему? Каждый раз одно и то же: зимой холодно, весной слякоть, осенью не лучше, а летом тебе внезапно отказывают в отпуске, потому что все на отдыхе, один Важенин носится за уголовниками. И что мне делать? Как собрать вместе эту самую семью? Она у нас вообще есть?!

Валерий ощутил неприятный холодок, побежавший по спине к затылку. Ксения впервые говорила с ним так открыто и резко. Он, конечно, подозревал в ней недовольство и мысленно извинялся, но они ни разу не выясняли отношения.

— Ксюш, давай об этом вечером… А как дело закончу — попрошу отпуск. Точно дадут. Уверен.

— Уверен он… — Ксения встала и отпихнула стул ногой с такой силой, что он отъехал к выходу из кухни, чуть не ударив Данилу, неслышно подошедшего и теперь стоявшего, засунув палец в рот.

Ксения, заметив сына, прикрикнула:

— Данилка, ну вынь ты палец изо рта, что ж как маленький-то?!

— Не кричи, — тихо, но сурово попросил Валерий. — Пацан не виноват. Иди-ка! — поманил он мальчика, и тот несмело приблизился.

Важенин ухватил Данилу и посадил к себе на колено.

— Сейчас нам мама каши положит… Да, мама?

Ксения возилась у плиты, гремя утварью. Через минуту перед Данилой возникла тарелка манной каши. Валерий открыл стоявшую на столе масленку, отрезал кубик сливочного масла и шмякнул его в горячую тягучую массу. Кубик тут же начал таять, расходясь желтым, а мальчуган зачарованно наблюдал за метаморфозами.

— Не пялься, а ешь, — устало скомандовала Ксения, садясь рядом. — Давай, Данилка, в темпе, в школу опоздаешь!

— А почему оно желтеет? — удивленно воскликнул ребенок, и Валерий уже хотел объяснить, но жена, потеряв терпение, прикрикнула на сына:

— Ешь!

Глаза Валерия сузились.

— Я тебя прошу на него не орать, — еще тише сказал он Ксении. — Не понимаешь, что вот таким отношением ты ему характер портишь? Вырастет — что о матери запомнит?

Он замолчал. Что-то шевельнулось в мыслях, но так неуловимо, что ухватить это сознанием Важенин не успел. Зато Ксения заметила перемену у него в лице и спросила:

— Чего ты?

Валерий нахмурился, посидел так несколько секунд, потом разочарованно покачал головой. Не вышло, не понял он, что это была за идея, даже тень идеи. Эх…

Данилка ел, обиженно сопя. Ксения, подперев рукой щеку, задумчиво глядела на мужа и сына.

***

Андрей Савинов предложил навестить Наталью Геннадьевну позже, когда улягутся эмоции, но Важенин замахал руками:

— Нет, Андрюха, беги к ней в квартиру сейчас же, пока она в сердцах не повыбрасывала все вещи Нины. Сейчас начнет уборку, и мы сроду не найдем никаких открыток от цветов.

— Если они были, конечно, — уточнил Савинов.

— Давай надеяться на лучшее. А я сегодня в клуб Панасюков сгоняю. Если среди их знакомых нашего фоторобота нет, значит, поищем среди гостей заведения.

Ехать в клуб в такую рань было бессмысленно, и Важенин принялся в который раз изучать отчеты о вскрытии тел Яны Панасюк и Нины Зотовой, надеясь, что все они вместе со следователем проглядели что-то важное.

Взгляд бежал по чуть ли не наизусть выученным строкам… Стоп. Вот опять мелькнула мысль и юркнула в глубины мозга. На чем, на каких словах?

Наморщив от напряжения лоб, майор положил перед собой два протокола из разных документов. Перечитал нужный абзац сначала в одном, затем в другом и задумался. А какова вообще вероятность, что это случайность? Потянувшись к телефону, Валерий набрал номер бюро судебно-медицинской экспертизы.

***

Еще никогда Рите Потехиной не приходилось так активно думать. Никогда она не прокручивала в голове столько вариантов одновременно, мигом превративших простой план по обогащению в многоходовку, обещавшую значительный куш.

Уварову нужно имя Олесиного любовника, Михаил Ревенко тоже готов платить за помощь, а вот сама Олеся… Чего хочет она и на что пойдет ради исполнения мечты? При мысли о том, как здорово можно развести всех троих, у Риты загорелись глаза, губы сами собой разъехались в дурашливой улыбке, и тут же последовал окрик:

— Потехина, хватит ржать, ты в этой сцене, вообще-то, рыдать должна!

Рита вздрогнула и уставилась в зрительный зал, где в креслах сидели артисты и режиссер. На сцене, кроме самой Потехиной, находилась только Вета Майер, которая, судя по выражению лица, уже считала про себя до десяти, чтобы только удержаться от рукоприкладства.

Нестор, надув щеки, привстал в кресле и подался вперед:

— Марго, ау! Монолог сначала, поехали.

Вета заговорила, а Рита, ловя ее реплики, отыгрывала лицом, силясь изобразить на нем хотя бы тень страдания. Душа меж тем пела, в ушах еле различимо шуршало — это где-то в глубинах мироздания высшие силы уже отсчитывали Рите ее выигрыш.

***

— Вы мне просто скажите… — Важенин плелся за экспертом, безостановочно чихающим и сморкающимся в платок.

Бедняга простудился, чувствовал себя хуже некуда, но все равно пришел на работу, потому что заменить его было некем, а тут не дает покоя неугомонный майор.

— Какой же вы настырный, — брюзжал эксперт. — Следак по этому делу так не достает меня, как простой опер! Ну, что еще нужно?

— У обеих жертв первый удар ведь не просто в живот? — Валерий и сам еще не готов был объяснить, какая мысль не дает ему покоя, но очень хотел получить ответ.

— Что вы имеете в виду?

— Вы же написали, что и в том, и в другом случае пробита матка.

— Раз написал, значит, так и есть. У меня знаете сколько…

— Знаю, знаю! — Важенин готов был хоть лезгинку плясать, лишь бы остановить этого очень важного сейчас человека и расспросить как следует. — Вот смотрите, — он ткнул пальцем в заготовленные страницы, — вот и вот. Разве это не удивительно?

— Что именно? — заинтересовался эксперт, беря в руки отчеты и непонимающе косясь на Валерия.

— Да то, что он ничего рядом не порезал. Ведь каким бы сильным ни был преступник, женщины все равно сопротивлялись, брыкались, а он не зацепил ни сантиметра. Он точно бил в одно место. В обоих случаях!

— Знаете, — эксперт поправил очки на носу и как будто забыл о насморке, — вы правы. У меня тоже сложилось впечатление очень твердой руки. Да я ведь вам это говорил!

— Говорили, — кивнул Важенин. — Но я о другом хотел спросить… Нельзя ли сказать, что убийца метил в конкретное место?

— Вы имеете в виду, что этот человек намеренно наносил именно такие удары? Да, я мог бы такое сказать, но… Это, знаете, уже ваша задача разобраться в мотивах.

Он помолчал и добавил вдруг:

— А вообще… я уже видел такое. Только намного раньше.

Важенин ощутил знакомую дрожь возбуждения, волной прошедшую через все тело от пальцев на ногах до кончика языка.

— Что именно видели?

— Да если б я помнил, мил человек! У меня ж столько потерпевших, мы с трудом справляемся, нас расширять надо, ведь из области везут, а тут сокращения одни… — заканючил эксперт, но Важенин, почуяв след, не собирался отступать.

— Пожалуйста, давайте вспомним!

— Это мне в картотеку надо, и то… Месяц даже не могу назвать, а вы…

— Год какой?

— Ну… либо начало нынешнего, либо конец прошлого!

— Женщина?

На Важенина глянули с таким презрением, что тот мигом сообразил, какую глупость сморозил.

— Естественно, уважаемый! Мы же говорим о повреждении детородного органа! Ладно. Идемте.

Полчаса спустя мужчины, забыв о болячках, сокращениях и катастрофической нехватке времени, самозабвенно рылись в картотеке бюро.

Еще через два часа измученный, но довольный Важенин мчался к себе в управление с копией отчета о вскрытии тела Алевтины Семеновны Репиной сорока пяти лет от роду, проживавшей в пригороде и там же убитой в октябре прошлого года кухонным ножом, брошенным на месте преступления.

***

Вернувшись на работу капитан Савинов застал Важенина таким взбешенным, что от него, казалось, пар шел.

— Запрос они хотят, — повторял майор снова и снова. — Нет, ты слышал?

— А что случилось-то? — спросил Андрей, которому и самому не терпелось поделиться обнаруженными сегодня уликами.

— Еще одна жертва, Андрюха! — взревел Валерий. — Еще одна, но занимались делом в пригороде, и нам не дадут его изучить, пока официальную бумагу от нас не получат, а это ж сколько времени! Жаль, знакомств там нет…