Черновик- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Катя Ёж Актриса
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Может, это один и тот же человек? — предположил Савинов.
— Зачем же ему такие сложности? Почему не подарить цветы женщине открыто? А то, значит, ночью покупает ее, а днем играет во влюбленного художника? Дичь…
— Мало ли какие у кого отклонения! — философски заметил Андрей. — В конце концов, Зотова могла и соврать. Клиент начал за ней по-настоящему ухаживать, цветы дарить, но товаркам она об этом не сказала.
— Побоялась, что уведут… — кивнул задумчиво Важенин. — Молодец, капитан, идея неплохая. Надо проверить.
Он встал с фотороботом в руках.
— Я сейчас картинку размножу, и ты покажешь свою копию Панасюку. А если он не опознает никого в этой роже, то пойдешь в клубешник — вдруг он посещал бар и Яну именно там углядел? В конце концов, грохнули-то ее возле дискача.
— Понял, — с готовностью отозвался Андрей. — А с Зотовой как быть?
— Зотовой я займусь сам. Надо выяснить, кто дарил ей цветы. Сам приносил или курьером отправлял. Если курьером, то из какого магазина — может, удастся вычислить.
— Открытки… — пробормотал Савинов и пояснил: — Я в кино видел, что к букетам, когда их курьер приносит, всегда прикладывают открытку. А там всякое написано и имя тоже…
— Сечешь! — одобрительно сказал Валерий. — Конечно, если это наш парень, то имя там вымышленное, но тоже зацепка.
— Но, — тут же возразил Андрей, — наверняка все давно в мусоре: и обертка, и бумажки…
— А вот не скажи, капитан! Женщины такое частенько хранят, а уж женщины вроде Нины, для которой этот поклонник — билет в новую жизнь, и подавно.
***
Все утро Рита проклинала себя за опрометчивое решение следить за Олесей. Почему в тот момент, когда она решилась на это, ее не поразила молния? И ладно бы Олеся из дома не вышла — так нет, потащилась куда-то, причем не на такси, что позволило бы Потехиной с легким сердцем свернуть операцию и забыть о дурацком плане, а пешком.
Рите стало жаль времени, потраченного на то, чтобы добраться до дома, где жили Уваровы, поэтому она потрусила следом, держась на приличном расстоянии.
Оказалось, что Олеся держала путь к какой-то больнице, но внутрь не вошла, а обогнула здание и скрылась в арке, ведущей в неухоженный дворик. Там Рита успела увидеть, что подруга поднялась на крыльцо и вошла в обшарпанную дверь с кодовым замком. Рита кода, естественно, не знала, так что осталась куковать снаружи, с опаской поглядывая на двух мужиков в грязных хламидах, устроивших попойку возле мусорных контейнеров.
Вокруг стояли жилые дома, и Рита поначалу решила, что здесь-то и живет мужчина, с которым у Олеси связь, но поразмыслив и погуляв вокруг, поняла, что все это один больничный корпус. Конечно, Олеся могла завести любовника и среди врачей, но в такое слабо верилось. Скорее всего, она зачем-то навещает своего противного братца. Маргарита не помнила, в какой больнице принимал Левашов и где держал свою лабораторию, но если здесь, то узнать это нетрудно — в регистратуре точно подскажут. А во дворе, наверное, служебный вход, и Олеся воспользовалась им, чтобы не прорываться через вахтера.
Время шло, Рита начала томиться и вдруг поняла, как сглупила: караулить-то следовало у главного входа в больницу, откуда просматривалась и арка, ведь здание можно пройти насквозь и сразу оказаться на улице! Что, если птичка, как говорится, давно упорхнула, и след потерян?!
Однако удача оказалась на стороне Риты: Олеся вышла тем же путем, каким вошла.
***
Улучив момент, Ирина спросила у Гриши, зачем в лабораторию пожаловала сестра Левашова.
— Не знаю, — ответил тот, — но они со Стасом, похоже, повздорили.
— Из-за чего?
— Без понятия, Ира, такое впечатление сложилось. Неприятная сцена… — Рябинин замолчал, увидев, как Ирина вынула из сумки поблескивающий металлическим блеском цилиндрик. Чего-чего, а помады в руках Золотницкой он ни разу не видывал. Ему стало даже интересно, к чему вдруг такие перемены. Ира же раскрыла круглое карманное зеркальце, приноровилась и начала не спеша водить помадой по губам. Закончив, она подправила мизинцем контур, оскалилась, проверяя, не осталось ли на зубах пигмента — подобные манипуляции не раз проделывали подружки самого Гриши, и все стадии макияжа губ он знал наперечет.
— Нормально? — чуть смущенно спросила Ирина, повернувшись лицом к Рябинину.
На его взгляд, цвет ей не очень подходил. Требовался более холодный оттенок, но даже так Ирина преобразилась. Стала ярче, что ли.
— Ну… да, — выдавил он.
И тут Золотницкая сняла очки, чтобы разглядеть самые мелкие возможные дефекты, и Гриша чуть не ахнул. Как же оказывается уродовала бедняжку чудовищная темная оправа! Без нее и с накрашенными губами Ира выглядела совершенно иначе. Оказывается, у нее большие глаза, просто толстые стекла здорово уменьшают их. И кожа имеет красивый ровный тон, да только оправа, разрубающая лицо на части, мешает это увидеть. И волосы вовсе даже не мышиного цвета, а очень интересного… Ирина вновь надела очки, и волшебство кончилось. Перед Гришей стояла немного мымра с накрашенными губами.
В этот момент из кабинета показался Стас, и Золотницкая, обратив к нему лицо, улыбнулась.
— Привет, Ириша, — привычным равнодушно-вежливым тоном поприветствовал ее Левашов.
Затем он прошел мимо, будто и не заметив изменений в облике лаборантки. В один миг Ирина потухла, как перегоревшая лампочка. Из глаз ушел блеск, углы губ опустились. Она стала собой прежней, “только теперь еще не к месту размалеванной”, — пронеслось у нее в голове. Внутри хлестнуло, обожгло, и Ирина закусила губу, чтобы сдержать навернувшиеся слезы. Вспомнила, что губы-то накрашены, и подскочила к столу, снова схватила зеркальце…
Станислав, наморщив лоб, стоял над термостатом спиной к Золотницкой, а вот Гриша видел, как она безучастно посмотрела на свое отражение, попыталась восстановить нарушенную красоту, но сдалась и одним движением руки стерла помаду с губ.
— Все, вот в таком режиме оставляй, — услышал Гриша голос Левашова. — Следи, записывай. Я ушел на прием. Всем пока.
Он стремительно развернулся и исчез, оставив после себя легкий аромат дорогого парфюма и гробовую тишину.
***
— Братан, я пропал! Она реально классная телка… А как целуется… И это самое… ну ты понял…
— Понял, понял, — меланхолично отозвался Глеб.
После встречи с девушкой, которую так долго искал, он поехал к Сеньке, дождался его, и теперь друзья делились впечатлениями: Майер рассказывал о посещении института экономики, Глотов же хвастался знакомством с Зоей.
— Там, на курсах, кстати, девчонка нарисовалась, Оля. Ничего такая…
Глеб замялся. Отчего-то ему не хотелось говорить о незнакомке с тигриными глазами, потому что она опять от него удрала. Сенька же о своем счастье трещал без умолку:
— У Зои есть сеструха — чистая ведьма что внешне, что по характеру, Танька. С ними парень еще был, Антоха. Я сначала думал, что Зойка с ним, но оказалось, что она свободна. Шикарная… Целуется офигенно…
Поняв, что друг пошел описывать свои эротические переживания по второму кругу, Глеб прервал его:
— Супер, поздравляю! Ты молодец. Видишь, и без меня отлично время провел.
— Ты чего кислый такой? — Сенька наконец заметил настроение Майера.
— Неохота все. Курсы эти…
— А почему, кстати, ты ко мне в вуз не пошел? — запоздало удивился Глотов. — Тусили бы почаще вместе.
— Далеко, — сказал Глеб. — Да и у отца, похоже, здесь какие-то подвязки… Но тоже экономика, так что помогать будешь, понял?
Сенька заржал, давая понять, что способен он, наверное, на многое, но только не на помощь в учебе, в которой и сам едва что-либо понимал.
— А еще, — признался все-таки Глеб, — я ту девушку нашел.
— Ту, с которой ты…?
— Ну да.
У Глотова заблестели глаза от предвкушения захватывающей истории.
— Познакомился?! Че, как зовут?!
— Да кого, — отмахнулся Глеб. — Налетела на меня, послала на три буквы и свалила в закат.
— Даже не узнала?! — оторопел Сенька.
— Нет, узнала точно. Я за ней побежал было, имя, говорю, хоть скажи свое, а она: “Отвали, отвали, козел!” Короче, такая девочка… агрессивная.
— Ничего, объездишь, — снова рассмеялся Сенька. — Ты у нас парень хоть куда!
Однако в случае с загадочной беглянкой Глеб далеко не был уверен в своих силах. Странная она. Странная и очень красивая, но что-то во всей этой истории упрямо не давало ему покоя. Будто внутренний голос нашептывал: “Не надо, не ходи туда, не твое…”
Но в том-то и заключалась противоречивость натуры Глеба Майера: если что-то не давалось ему в руки, он начинал желать этого больше всего на свете. Белокурая Оленька, скорее всего, станет кратковременным трофеем, удовольствием на часок, потому что сама пойдет к нему — Глеб понял это по ее взгляду. А вот та, другая… Может, она его судьба?
***
Стас шел по больничному коридору, стараясь не улыбаться так откровенно. Только что главный врач сообщил, что планирует организовать в их больнице самостоятельное гематологическое отделение, которое он, Левашов, возьмет под управление. Ох, вот это действительно стоило бы отметить. Ему ведь уже изрядно надоело сидеть в поликлинике и принимать обреченных пациентов без особой возможности им помочь. Даже подумывал уволиться и пойти по научной стезе: пристроиться в институт, заниматься тем, что любил на самом деле — изучать и анализировать. Ничего, отделение даст все это и даже больше. У него наконец-то появятся в огромном количестве объекты исследования, наберется статистика, будет где разгуляться!
Левашов чуть не взмахнул рукой и не крикнул: “Э-эх!”, но вовремя сдержался и поприветствовал идущего навстречу человека в таком же, как у него, медицинском халате:
— Привет, Егор!
— Привет, Стас. Чего счастливый такой?
— Разве?
— По глазам видать. Колись, зарплату повысили?
— Ага, надейся!
Егор Медников, высокий плечистый мужик с обширными залысинами и длинным носом, торчащим из его худого лица, как острый сучок, пожал Левашову руку и обронил:
— Ты вчера в театре-то один был? Я рядом девчонку приметил…
— Именно что девчонка, — усмехнулся Стас. — Не бери в голову.
— Доскачешься, жеребец, — хмыкнул Медников.
— Да пошел ты! Что по плану сегодня?
— Как всегда: мнем, выворачиваем! — Егор был лучшим специалистом по лечебному массажу,
— Не покалечишь — не вылечишь. Кто-то для этого вообще режет, — заметил Стас, зловеще поиграв бровями.
Медников чуть опешил от шутки, но из вежливости хохотнул и похлопал его по плечу:
— Твоя правда. Давай, пока!
Дальше Левашов шел один. “Доскачешься!” Ха! Может быть, но вряд ли.
Многие пугали его одинокой старостью, советовали остепениться, но как это возможно в мире, где столько прекрасных женщин, готовых отдаться? И даже тех, кто не готов, он все равно получит. Станислав Левашов добивался своего всегда, какой бы трудной ни была цель.
Цель, которую он поставил перед собой сейчас, была практически недостижима.
***
Гадая, куда направляется Олеся, Потехина медленно брела за ней, сохраняя дистанцию. Та по-прежнему не собиралась пользоваться каким-либо транспортом и спокойно шагала вперед по усеянному гниющей листвой асфальту мимо бесконечных заборов, за которыми что-то гудело, грохало, стрекотало и раздавался отборный мат, которым прораб на очередной стройке общался с рабочими. Кое-где приходилось идти уже и не по асфальту, а по глине, потому что старое покрытие сняли, новое постелить не успели и вряд ли успеют, если до наступления настоящих холодов подрядчик не получит деньги. Рита даже не знала, что лучше: унылые, но тихие улицы с домами, стоящими уже полвека и почти не обветшавшими, или же бесконечные стройки, благодаря которым возводятся новые красивые здания, но зато весь город в пыли и траншеях, как в военное время.
Перестройка застала Риточку Потехину в самом прекрасном возрасте, когда будущее виделось ей радужным. Она была молода, красива, собиралась замуж, выбирала между предложениями от разных театральных трупп и даже подумывала не рвануть ли покорять столицу. Но после разрыва с тем, на кого Рита возлагала столько надежд, захотелось восстановить отношения с Сергеем, и она осталась. А потом ее вместе с миллионами соотечественников сделали гражданами нового непонятного государства, в котором по-старому жить уже не получалось.
И вот ей уже тридцать шесть, ни мужа, ни детей, карьера не задалась и вряд ли теперь пойдет в гору. Конечно, Рита ничем не побрезговала бы, согласилась бы и переспать с “нужным человеком”, однако последние несколько лет такие люди к ней интереса не проявляли, а режиссер в пределах досягаемости был только один — Нестор Лыков, и он, как оказалось, предпочитает зеленоглазых брюнеток.
Так что грозил неудачливой актрисе бесславный путь в статистки, а после — на нищенскую театральную пенсию, если только… Если только она не раздобудет денег. А для этого всего-то и нужно узнать, с кем крутит интрижку проклятая Олеська и сдать окаянных Уварову с потрохами! Вот почему, сцепив зубы, Рита продолжала ковылять за Олесей, хотя больше всего на свете мечтала сесть или лечь.
Мало-помалу окрестности приобретали знакомый вид, и наконец стало ясно, что Олеся идет к офису Сергея.
Рита разочарованно надула губы. Все ясно. Переговорила с братом и торопится сообщить что-то важное муженьку. Может, результаты исследований — Уваров наверняка требует, чтобы Стас отчитывался за потраченные деньги…
И вдруг Олеся остановилась — ей преградили путь. Потом взяли за руку, отвели в сторону, обняли…
Рита глядела во все глаза на мужчину, которого прекрасно знала.
Глава 17
— Кто как развлекается, а ты по кладбищам бегаешь, — ворчала Ксения Важенина, накрывая стол к ужину. — Может, и не голодный тогда?
— Я же на поминки не ходил, — буркнул Валерий, усаживаясь.
День выдался непростым, и говорить о нем майору не хотелось.
***
Несколько дней назад Олег Панасюк заявил Андрею, что занят работой и организацией похорон супруги, а потому не может выкроить время для “разглядывания картинок”, как он выразился.
— Дурак, что ли? — недоумевал Савинов. — Мы убийцу его жены ищем!
— Просто замотался и в шоке до сих пор, — со вздохом сказал Важенин. — Ладно, узнай у него, когда и где людей собирает, я сам схожу.
— Прямо на похороны?
— Прямо да. Заодно погляжу на публику.
Савинов призадумался, потом кивнул:
— А я читал, что иногда сами преступники приходят на жертву поглядеть.
— Ну если б они еще с табличкой стояли… — невесело усмехнулся Важенин.
Андрей выяснил у Панасюка дату и место прощания с Яной и спросил о том же мать Нины Зотовой, которая тоже уже забрала тело дочери из морга. Оказалось, что обеих женщин хоронят в один день, только в разное время. Оставив Андрея за себя, Важенин отправился на скорбные мероприятия один.
Для любимой жены Олег Викторович Панасюк, что называется, расстарался, не пожалев денег ни на роскошно убранный траурный зал, ни на дорогущий гроб, ни на самое настоящее море цветов, хотя последнее было даже лишним, потому что пришедшие проводить Яну, а их было несколько десятков человек, принесли с собой немало букетов.
Покойница лежала в гробу в нарядном черном платье, с идеальным макияжем и прической. Рану на горле скрывал элегантно повязанный шарф. Вдовец, стоя рядом, принимал соболезнования, машинально кивал и выглядел, с точки зрения Важенина, ровно так, как и должен выглядеть человек в состоянии искреннего горя. Майор почти не слушал, что говорил о “безвременно ушедшей” распорядитель, куда больше интересуясь присутствующими людьми. Еще до начала церемонии он все-таки улучил момент и подсунул Олегу фоторобот мужчины, подозреваемого в убийстве Нины Зотовой. Панасюк отрицательно мотнул головой:
— Нет, не знаю его. Колоритная внешность, среди наших с Яночкой знакомых такого нет.
На словах “наших с Яночкой” голос его дрогнул. Решив больше не дергать несчастного мужика, Важенин отполз в угол и принялся внимательно наблюдать.
Из близких, кроме супруга, была только мать Яны — живая щупленькая старушка, вполне вменяемая. Благодаря какому-то уникальному жизненному настрою, дама переживала утрату иначе, чем Панасюк. С безмятежной улыбкой она сообщила Валерию, что “Яночка, конечно же, в рай попадет, раз такую мученическую смерть приняла”. Подозрительно косясь на женщину, майор отошел подальше. Он никогда не был религиозным человеком и даже в темные годы смены формаций не стал креститься, как те, кто одурел от перемен настолько, что бросился в ближайший храм как к телефону доверия. К верующим Важенин относился с уважением, но и с осторожностью, считая, что религия может пойти человеку во благо, а может сделать его фанатиком.
Размышляя о нематериальных категориях, майор не забывал, однако, следить за скорбящими. В многоликой толпе и в самом деле не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал фоторобот. Причины тому могли быть разные, но самыми правдоподобными выглядели две: либо преступник действительно не из окружения Панасюков, либо — и это худший вариант — фоторобот не имеет к нему ни малейшего отношения, и придется копать дальше.
***
Важенин ел молча, погрузившись в невеселые мысли настолько, что даже не чувствовал вкуса пищи. Устав наблюдать застывший взгляд мужа и отчаявшись услышать от него хотя бы малюсенький комплимент ее стряпне, Ксения поднялась и ушла проверять, как сделал уроки Данилка и чем занят Денис. У нее в голове тоже бродили мысли, не дававшие ей покоя, вот только касались они не профессиональной, а личной жизни. Уже давно Ксения задавалась вопросом, а нужен ли ей брак с вечно угрюмым и почти не живущим дома мужчиной…
***
В отличие от Олега Панасюка, располагающего достаточными средствами, чтобы обратиться в дорогое частное похоронное бюро, у Натальи Геннадьевны, матери Нины Зотовой, такой возможности не было. Никаких залов, огромных венков, торжественных речей под тихую печальную музыку — с Ниной прощались во дворе ее дома. На четырех табуретках стоял обитый тканью дешевый гроб, вокруг него тихо переговаривались соседи, пришедшие поддержать Наталью. Большей частью это были такие же немолодые, как и она, женщины, но толкалось среди них и несколько мужчин, увы, на фоторобот ничуть не похожих. Впрочем, появления преступника странно было бы ожидать именно здесь. Скорее, он явился бы на кладбище, чтобы незаметно смешаться с толпой и так же незаметно улизнуть, но Зотова сообщила Валерию, что Нину кремируют.
— Нет у меня денег на могилу, — отрезала женщина.
Глаза у нее были красные, но сухие. Видимо, свое уже отплакала и ни слезинки более проливать не собиралась. Важенин давно заподозрил, что мать не столько горюет по дочери, сколько стыдится ее. “Сейчас стыдится, а на деньги ее жила”, — с грустью подумал он, услышав, как Наталья вполголоса жаловалась, что “еле нашла в шкафу что-то приличное, во что бесстыжую одеть”. Но ведь не от хорошей жизни Зотова встала на точку, да и рвалась она оттуда всеми силами.
Училась Нина хорошо, но поступить на высшее не смогла. Скоропостижно скончался ее отец, и сразу после школы девушка принялась искать работу, параллельно пытаясь окончить хотя бы в училище. Стала в итоге поваром, попала в столовую на завод, где трудилась и ее мать. Там познакомилась с хорошим, как казалось, парнем. Гуляли, миловались, потом поженились и стали готовиться к рождению детей, но дети никак не получались. Забеременела Нина лишь через пять лет после свадьбы, и к тому времени муж уже показал свое нутро: гулял, выпивал, а порой и поколачивал. Через год после рождения двойняшек, мальчика и девочки, Нина, устав терпеть, указала супругу на дверь, да и сам он был рад свалить из хрущевки, в которой три взрослых человека и два орущих младенца едва помещались.
Какое-то время после развода Нина с детьми жила на материну зарплату, пока однажды Наталья Геннадьевна не сказала дочери:
— Хватит с меня пахоты, я уже на пенсии. Иди-ка теперь ты работать.
И Нина пошла. Вот только времена уже были другие: страна изменилась, в экономику пришел рынок, капитализм явил свое злобное рыло во всей красе. Зотовой удалось устроиться официанткой в ресторанчик, где хозяин только и делал, что домогался да грозился уволить, а она тряслась в страхе лишиться и этого места.
Потом в жизни Нины появился Игнат. Сначала как ухажер. Он приезжал на дорогой машине, оставлял щедрые чаевые, дарил цветы, угощал вином за свой счет… Нина всерьез поверила, что этот мужчина решит ее проблемы, а может, и женится на ней.
Любовница Игнату быстро наскучила, но как человек вызывала в нем глубокое сочувствие, и он, рассказав, что держит точку с девочками, предложил вот такой вариант заработка. Сначала Нина с возмущением отвергла предложение, а потом призадумалась. Она поставила Игнату несколько условий, и он внезапно согласился. Нина стала “ночной бабочкой”, но сама выбирала себе клиентов и имела право отказать любому из них. С Игнатом тоже иногда уединялась по старой памяти, впрочем, удовольствие от свиданий получали оба.
Все это рассказал Важенину накануне сам Игнат. Еще он вручил майору толстый конверт со словами:
— Это деньги. Девчонки собрали, я от себя докинул. Отдай ее матери. Я тебе верю, ты мент, по слухам, честный, поэтому расписку брать не буду.
— Почему сам не отдашь? — резонно спросил Валерий.
— Старуха меня на порог не пускает. Даже провожать Нинку запретила. Сказала: “Хоть одна из шалав сунется, скандал устрою!” Дура она. Мы бы по-человечески все сделали…
Сейчас, глядя на Наталью Геннадьевну, зависшую над гробом с таким видом, будто это ее саму хоронят, Важенин прикидывал, в какой момент лучше передать конверт. Краем глаза он увидел проходящую мимо молодую женщину в красном костюме. За руку она вела мальчика лет пяти-шести, следом шла девочка-подросток. Увидев непонятный ящик и толпу людей вокруг, мальчик остановился, а девочка о чем-то спросила маму, и до Важенина, стоявшего ближе всех, долетел свистящий шепот женщины:
— Проститутка она была, вот голову и отрезали. Так что учись и не шляйся, ясно?
Девочка испуганно вытаращила глаза, а Важенин со злостью сжал кулаки. Это ж надо такой дурой быть и вбивать свою дурь в головы детям. Тем временем мамаша потянула за руку мальчика, но он вдруг звонким голоском, моментально разнесшимся по двору, спросил:
— А что такое “проститутка”?!
Женщина в красном вздрогнула и съежилась под взглядами десятков пар глаз, уставившихся на нее. Наталья Геннадьевна всхлипнула и покачнулась, ее тут же подхватили под руки и отвели в сторону. Только сейчас Валерий заметил, что вместе с бабушкой здесь находятся и ее внуки — дети Нины. Мальчик стоял, цепляясь ручками за гроб, а девочку держала на руках одна из женщин помоложе. Малышка смотрела на мертвую мать круглыми глазами-пуговицами и морщилась, как будто вот-вот заплачет. Словно по команде из фургона, тарахтящего в стороне, вылезли два мужика, и один из них спросил:
— Ну че, может, того, понесли? Время, бабоньки.
Женщины засуетились. Наталью Геннадьевну, еле переставляющую ноги, снова подволокли к гробу, и она вдруг заголосила, а следом заревели дети. Мужики накрыли гроб крышкой и, кряхтя, потащили к фургону.
Валерий пробился сквозь толпу к Наталье и сунул ей конверт. Она, сообразив, что это такое, оттолкнула его руку, но он прошипел:
— Возьми, глупая ты баба! На содержание детей возьми, или хочешь, чтобы их в детский дом забрали?!
Как ни совестно было грубить ей, по-другому не получилось. Конверт она взяла и стояла с ним, глядя вслед Важенину, пока охающие соседки не увели ее домой.
Майор шагал, чертыхаясь себе под нос. Бедная Нина. Упертая мамаша не дала даже достойно похоронить дочь. А еще попрекала ее “позорным” заработком!
Ему вспомнились последние слова Игната:
— Когда у Нинки поклонник появился, я за нее первый радовался. Обещал отпустить. Я же понимал, что она только ради детей у меня работает. А она… знаешь, какая счастливая ходила? Верила, что настал конец ее бедам!
И это действительно был конец. Двумя ударами ножа Нину Зотову избавили от всех проблем.
***
В очередной раз за сегодняшний день Рита Потехина мысленно благодарила Нестора Лыкова за то, что не она примадонна театра “Диорама” и не ей вечером выступать, а потом давать интервью какой-то местной газетенке. Пусть вся слава опять достанется гадине Майер, зато Рита получит наконец шанс раскрутиться.
Да еще какой шанс! С утра речь шла только об одном варианте получить необходимые деньги, а к вечеру их число удвоилось, и оставалось только решить, как правильно разыграть столь удачно легшие в руку карты.
Олесю и ее спутника Потехина “довела” до дома, где тот теперь, по-видимому, жил. А дом из элитных, губа не дура... Потом пришлось подождать несколько часов, что было вполне понятно. Не чай же сладкая парочка пила! И вот, когда Олеся наконец показалась на улице, для Риты настал звездный час.
