ANDREW K. Мирвальд

Дозорный на секунду насупился, переводя взгляд с грязной девчонки на два серебряных кругляша. Две серебряные монеты — это было двухнедельное жалование рядового бойца. Офицер караула стоял далеко у будки, спиной к ним, и ничего не видел.

Латник со знанием дела наступил тяжелой подошвой на монеты, вдавливая их в глину, а затем лениво крутанул пику в руке и сплюнул под колесо телеги.

— Мое, малая. Точно, мое, из прохудившегося кошеля выскочило, — буркнул он, и его угрюмое лицо заметно оттаяло. Он даже не стал поднимать оружие к сену. — Проезжай, дед! Нечего тут проезд загораживать, ишь, раскорячился с возом. Живее двигай!

Каменный коридор ворот остался позади, и на девчонок мертвой лавиной обрушился Мидден.

Диби, сидевшая на краю телеги, едва сдерживала себя, чтобы не выдать растерянности. Ей, выросшей в вековой тишине Чащобы, город показался огромным, ревущим и неестественным. Вокруг стоял сокрушительный гул: кричали рыночные зазывалы, где-то в кабаках горланили портовые грузчики, грохотали окованные железом колеса по булыжной мостовой, звенели молоты в придорожных кузнях. Воздух здесь был совсем другим — тяжелым, плотным. К привычному запаху лошадиного навоза и кострового дыма примешивался едкий дух дегтя, гнилой рыбы, сырости и кабацкого кислого эля.

Мидден не был похож на красивые столичные сказки. Это был хмурый город-застава, построенный из серого, поросшего мохом дикого камня и тяжелых бревен. Дома жались друг к другу так тесно, что в узких проулках между ними едва могли разъехаться две повозки. Верхние этажи с грязными слюдяными окошками нависали над головой, почти полностью закрывая тусклое осеннее небо. Повсюду, прямо под ноги лошадям, с каменистых настилов стекали мутные ручьи помоев, а вдоль стен лениво бродили облезлые портовые псы и хмурые люди в темных поношенных плащах.

Телега мерно поскрипывала, увозя их всё дальше от охраняемых главных ворот вглубь этого серого лабиринта. Возчик уверенно правил кобылой, сворачивая с центрального тракта на боковые улицы, где пахло всё сильнее — речной тиной и сыростью. Они спускались к докам.

Диби сидела неподвижно, не поднимая головы, но её рука за спиной оставалась глубоко в сене, мягко удерживая Сайгара за нос. Котёнок под соломой постепенно затихал, оглушенный обилием новых, пугающих городских звуков.

Наконец возчик свернул в глухой, тупиковый переулок между двумя высокими портовыми складами из почерневшего от влаги бруса. Настил здесь был деревянным, скользким от рыбьей чешуи и грязи. Вокруг не было ни души — только старые пустые бочки у стен да крики чаек, круживших над невидимым отсюда причалом.

Телега с глухим стуком уперлась в забор и встала. Старик-возчик тяжело слез с облучка, обошел повозку сзади и негромко, испуганно кашлянул:

— Приехали, девки. Конец пути. Вылезайте живей, пока портовые крысы не сбежались.

Диби споро спрыгнула на скользкие деревянные доски, поправила плащ и заглянула в сено. — Лира, выходи. Сай, ко мне.

Папоротники и сухая трава зашевелились. Сначала на свет показалась бледная Лира, судорожно стягивая с головы прилипшие стебли осоки и поправляя подол серой юбки с бурыми пятнами. Следом за ней, низко припав к настилу и испуганно водя круглыми голубыми глазами, бесшумно выскочил Сайгар. Барс мгновенно забился в узкую щель между телегой и стеной склада, настороженно прядая ушами на каждый далекий крик птиц.

— Спасибо, дедушка. Да хранит тебя Лес, — тихо, но искренне поблагодарила Диби, поклонившись возчику.

Старик лишь хмуро махнул рукой, поспешно заправляя рогожу обратно, чтобы скрыть примятые пустоты в сене, и погнал кобылу назад, к шумной рыночной площади.

Девчонки и молодой барс остались одни в сырой тени портового тупика.

Диби осторожно выглянула из проулка на настилы доков. Вокруг гудел чужой, пугающий мир, и охотница впервые почувствовала себя слепым котёнком. Нужно было срочно найти место, чтобы можно было перевести дух, а лучше заночевать. И тут она вспомнила:

— Хейн — наша единственная надежда. Старик Альд… — девушка запнулась, а затем добавила, посмотрев на Лиру, — его имя нам поможет, но он сказал только, что Хейн живёт при храме у южных ворот, но где этот храм и как к нему пройти, не попавшись на глаза патрулям, — понятия не имею. Этот город просто давит.

— А зачем мы вообще сюда приехали? — вдруг резко ответила Лира — Мы могли бы поехать обратно, спрятаться в какой-нибудь деревне или глуши. Стражники почти никогда не подходят к границе с Острумом. — Я пока не знаю, просто чувствую, нам нужно сюда, — ответила Диби и коснулась загривка барса. — Сай, к ноге! Пригнись!

Они пошли вдоль бесконечных бревенчатых складов, жмясь к почерневшим от сырости стенам. Сайгар стелился серой тенью, испуганно прижимая уши и прятаясь в широких, тяжёлых полах длинного плаща Диби. Котёнок то и дело вздрагивал от криков чаек и грохота телег, и Диби приходилось постоянно успокаивать его. Лира шла следом, натянув капюшон по самые брови, и укутавшись, чтобы никто не заметил бурых пятен крови на подоле её юбки.

Патрули то и дело мелькали на центральных улицах — их серые плащи и отблески алебард Диби замечала издалека и вовремя уводила Лиру в гнилые закоулки. Обращаться к приличным горожанам или лавочникам было нельзя: грязные деревенские девки с диким зверем под полой плаща вызвали бы слишком много подозрений.

Нужную зацепку Диби увидела у перевернутой лодки, под которой от осенней измороси прятался портовый бродяга. Одежда на нём висела грязными лохмотьями, лицо заросло седой спутанной бородой, а из-под рваной рогожи виднелись замотанные тряпками босые ноги. Оборванец уныло грыз сухую рыбью голову, не обращая внимания на сырость.

Диби остановилась в трёх шагах, прикрывая Сайгара пологом плаща. Её пальцы в кожаной перчатке нырнули в карман жилета, где среди серебра лежала горсть ранее добытой меди. Она выудила три тяжелых медных гроша и плавно опустила их на перевернутое днище лодки. Медь тускло звякнула.

Бродяга мгновенно замер. Рыбья голова выпала из его рук. Он судорожно накрыл монеты грязной, заскорузлой ладонью, а затем прищурился, пристально разглядывая Диби из-под кустистых, седых бровей. Его взгляд скользнул по натянутому капюшону, опустился к подолу плаща, где у её ног что-то тяжело и беззвучно ворочалось, и на его обветренном лице проступила наглая, зубоскальная ухмылка.

— Доброго здоровья, дядька, — тихо, стараясь говорить вежливо, произнесла Диби. — Подскажи, где тут городской храм у южных ворот стоит? И как к нему пройти, чтоб на стражу на улицах не налететь?

Бродяга не спешил отвечать. Он подбросил медяки на ладони, пробуя их на вес, и хмыкнул, обнажая гнилые зубы: — Храм-то? Храм далеко, малая. Храм — на той стороне канала. А чего это вы, девки, средь бела дня задами пробираетесь, а? Прячетесь от кого? Патруль на площади нынче злой, за поимку беглых или контрабанды они, чай, поболее трех медяков отсыплют. Коли кликну стражу-то — они мне серебра подкинут. Хе-хе.

Диби не дрогнула, но почувствовала липкий, трусливый запах чужой жадности. Охотница снова залезла в карман, выудила ещё две медные монеты и с сухим стуком бросила их на доски: — На, вот, добавь к своему серебру. Время не ждет.

Бродяга сгреб и эти монеты, но его слезящиеся глаза сузились еще сильнее. Он почуял, что напал на золотую жилу, и крестьянская наглость портовой крысы взяла верх: — Маловато будет, малая. Город большой, патрулей много. За лазейку, чтоб без досмотра пройти, надо бы еще подкинуть... У тебя в кошеле, небось, и серебришко водится? Давай его сюда, тогда скажу.

Диби молча сделала полшага вперед. Сайгар под её плащом мгновенно уловил перемену настроения хозяйки, низко припав к настилу и утробно, страшно зарычал — глубокий, дикий вибрирующий звук пошел прямо по деревянным доскам лодки. Сама Диби плавно опустила ладонь на рукоять охотничьего ножа, скрытого под полами плаща, и наклонилась к самому лицу оборванца. Из-под капюшона на него уставились два абсолютно холодных, каменных глаза лесного следопыта.

— Слушай меня, — тихо, но так, что бродяга мгновенно перестал ухмыляться, выдохнула Диби. — Медь ты забрал. Если сейчас рот не раскроешь и путь не укажешь — я тебе этим ножом брюхо распластаю прямо под твоей лодкой. А стража, пока добежит, только твой труп найдет. Выбирай живее: монеты в кармане или кишки на настиле.

Наглость оборванца испарилась за долю секунды. Он трусливо сжался, вжав голову в плечи, гонор сменился первобытным страхом перед лесной девчонкой, которая явно не шутила.

— Ладно, ладно, малая... Чего ты сразу... — забормотал он, испуганно выставляя перед собой грязные ладони. — Я же пошутил, по-соседски пошутил. Медь честная, всё скажу. Вдоль рыбного канала идите, никуда не сворачивайте. Как упретесь в канатный склад — забирай в левый проулок, мимо свинарников. Там как раз к задней стене храмовой псарни выйдешь. Латники туда не ходят, от пёсьей вони носы воротят. У калитки Хейн сидит, старый псарь, он всех лесных принимает... Уходите только, не губите!

— Сиди тихо, — коротко отрезала Диби, отпуская рукоять ножа и натягивая капюшон.

Они двинулись по указанному пути, путая следы в зловонном лабиринте южной окраины. Мимо канатного склада, через гнилые деревянные мостики, где под ногами хлюпала мутная жижа помоев, девчонки наконец вышли к глухому, высокому бревенчатому забору. Из-за него доносился тяжелый, ни с чем не сравнимый запах псарен — вареного овсяного месива, сырой соломы и пёсьей шерсти, а также хриплый, глухой лай храмовых гончих псов.

У самого торца пристройки, где к каменной стене храма лепилась низкая рубленная лачуга, на деревянном бревне сидел старик.

Это был Хейн. На нем был грубый, потемневший от времени кожаный передник, иссеченный старыми шрамами от когтей. Он уже давно не натаскивал храмовых гончих псов и не водил своры, передав это ремесло молодым, но его лицо, перечеркнутое глубокими морщинами, по-прежнему казалось высеченным из коры старого дуба.

Старик сурово мазнул взглядом по двум грязным девчонкам, опустил глаза ниже и вдруг замер. Сайгар, почуяв запах диких шкур и сотен чужих собак за загородкой, утробно, предупреждающе зарычал, обнажая клыки. Обычный городской житель при виде барса уже закричал бы от ужаса, созывая дозоры заставы. Но Хейн, всю жизнь ломавший характер самых свирепых хищников, лишь прищурился. В его зрячем глазу проступил профессиональный, цепкий интерес опытного зверолова. Он мгновенно оценил повадку Сайгара — то, как хищник не бросается в атаку, а испуганно жмется к ноге Диби, и как охотница ладонью спокойно сдерживает его загривок.

— Что за гости... — негромко пробасил Хейн, разглядывая зверя. — Боевой кот. Из каких лесов приграничья такую редкость притащили, девки? В городе за него стража живо шкуру спустит. Проваливайте, я чужих на псарню не пускаю.

— Мы от Альда, дедушка Хейн, — тихо, но отчетливо произнесла Диби, делая шаг вперед и приоткрывая лицо из-под капюшона. — От Альда с озера. Он наказывал идти к тебе, если беда прижмет.

Старик замер. Имя старого озерного рыбака подействовало мгновенно, заставив его суровое лицо дрогнуть. Хейн пристально вгляделся в бледное лицо Диби, затем перевел тяжелый взгляд на притихшую позади Лиру, шумно вздохнул и поднялся с бревна: — От Альда, значит... Заходите. Быстро заходите в лачугу, пока дозорные со стены вас сверху не заметили.

Внутри жилища зверолова было тесно и пахло сухой травой. Как только тяжелая дверь закрылась на засов, Сайгар с облегчением юркнул под широкую лавку, заваленную старыми овчинами, и свернулся там серым клубком. Лира без сил опустилась на колченогую скамью у маленького окна, прижав руки к груди.

Хейн уселся напротив Диби, разглядывая её походное снаряжение и лук: — Ну, сказывай, охотница. Что там у Альда стряслось? Две зимы от него вестей не было. Жив старик?

Диби опустила голову, чувствуя, как внутри снова поднимается холодная, тяжелая горечь потери. — Нет больше дедушки Альда, Хейн. Убили его. Вчера на хуторе.

Старик вздрогнул, его кустистые брови сошлись у переносицы, а пальцы судорожно впились в кожаный передник. — Как убили?.. Кто? Разбойники?

— Стражники из Ордена Острия лозы, — тихо произнесла Диби, прямо взглянув на зверолова. — Они Лиру искали. Альд нас приютил на три дня, спрятал в сенях, пока они тракт обыскивали. А они привели подмогу с заставы. Хутор перевернули, сети порезали, а самого деда ногами забили насмерть прямо в горнице за то, что нас не выдал.

Хейн медленно опустил голову. Его плечи, обтянутые грубым сукном рубахи, мелко задрожали. Он слишком хорошо знал Альда — тот за всю свою жизнь в глуши и мухи не обидел. Мысль о том, что латники так цинично растоптали жизнь старого безобидного рыбака на его собственном озере, выжгла в старом псаре остатки покорности перед городскими законами.

— Ногами, значит... Забили... — пробормотал Хейн, и его голос стал глухим, зловещим. — Чистые волки. Хуже волков. Те хоть ради еды бьют, а эти — от сытости и гордыни своей.

Он поднялся, подошел к Лире, критически осмотрел её серую холщовую юбку с бурыми, подсохшими пятнами крови на подоле, а затем перевел взгляд на Сайгара, тихо сопевшего под лавкой.

— Мы тех ищеек у оврага нагнали, Хейн, — негромко добавила Диби. — Четверых насмерть положили, а выживших... выживших вместе с избой Альда спалили, чтобы следов не осталось. Пусть думают, что Скверна хутор сожрала.

Зверолов замер. Он долго, пристально разглядывал Диби, оценивая её лесную, жесткую хватку, а затем на его суровых губах проступила тяжелая, понимающая ухмылка: — Надо же... Охотницы. Ладно. Правильно сделали. Лес свидетелей не любит, а эти господа в латах — тем более. Если следы сожгли, так и дозорам на заставе зацепиться не за что. Покрутятся у озера да бросят.

Старик подошел к боковой двери, за которой угадывался тесный чулан, заваленный старой сбруей и чистой соломой для щенков.

— Кров я вам дам, девки. На первое время пересидите у меня, под самой стеной храма, — сурово произнес Хейн. — Сюда, на псарню, латники брезгуют заглядывать, от вони собачьей носы воротят. Располагайтесь в чулане. Сайгара своего туда же заведите, пусть на соломе спит, среди собачьего запаха его никто не учует. Юбку твою окровавленную, малая, — он кивнул Лире, — в печь швырнем, я вам от храмовых прачек чистую крестьянскую одежду справлю. Сидите тихо, носа на улицу без моей указки не кажите. А я пойду к воротам, послушаю, что дозорные про пожар на озере судачат.

Тяжёлая засаленная рама со шкурой выдры глухо встала на место, отрезав чулан от горницы. В полумраке пахло сухой, чистой соломой, старой конской сбруей и пёсьей шерстью. Сайгар мгновенно забился в самый дальний угол под навес, свернулся там серым клубком и шумно вздохнул, утыкаясь носом в лапы.

Лира, оставшись в одних холщовых подштанниках и длинной серой рубахе Хейна, которая была ей велика в плечах, с ногами забралась на солому. Её мелко, крупно трясло — то ли от пережитого холода, то ли от запоздалого осознания того, что они только что сделали у оврага. Она судорожно обхватила колени руками, уставившись в бревенчатый потолок, а потом вдруг всхлипнула, зло утирая нос широким рукавом.

— Ты хоть понимаешь, что мы натворили? — шёпотом, но резко, с надрывом выдохнула она, оборачиваясь к Диби. — Мы людей Короля по лесу резали! Нас же... нас же теперь на первых столбах у заставы в петлю засунут, если этот твой Хейн нас выдаст!

Диби молча привалилась спиной к бревенчатой стене, не снимая кожаных перчаток. Её лук лежал рядом на старой попоне. — Хейн не выдаст. Он Альда знал.

— Да откуда ты знаешь?! — Лира всплеснула руками, сорвавшись на злой, испуганный шёпот. — Откуда в тебе эта уверенность? Тебе сколько? Семнадцать? Восемнадцать зим всего, ты Лес свой дальше трёх верст не видела! А туда же... «чувствую, нам нужно сюда»! Да у меня до сих пор пальцы пахнут... пахнут этим железом! Я ведь человека убила, Диби. Насмерть. Мечом в шею. Я... я повариха обычная, я в корчме репу чистила да пьяным эль разливала! Мне всю жизнь бабки на хуторе твердили: сиди тихо, не высовывайся. Надо было их слушать.

Она уткнулась лицом в колени, и её плечи судорожно заходили ходуном. Но это были не просто слезы слабости — это была ярость пополам со страхом.

— И деда Альда из-за нас... — глухо, из-под колен продолжала Лира. — Если бы мы не припёрлись на его озеро, он бы сейчас сети свои чинил, уху варил. Зачем ты меня из окна харчевни вытащила, Диби? Зачем? Ну увели бы меня в этот Элириум, ну и что? Кормили бы сытно, книги давали читать, как командир обещал. Да лучше бы меня там… да неважно что, зато дед бы живой остался! А теперь мы в капкане. Назад нельзя — там пепелище. В городе — заставы через каждые три шага.

Диби терпеливо ждала, пока попутчица выговорится. Она видела, как Лире тяжело, как её крестьянский разум, привыкший подчиняться сильным господам, ломается от совершённого греха.

— Вот подумай, Лира, зачем им так нужна обычная крестьянка, — тихо, но каменно произнесла Диби, прямо взглянув на неё из-под капюшона. — Я почти уверена, что ничего хорошего тебе бы это не принесло. Им явно что-то нужно. С Орастом ведь что-то плохое сделали.

Лира подняла голову. Её глаза были красными, ноздри раздувались от обиды, а светлые волосы, растрепавшиеся после сена, стояли пухом. — Да откуда тебе знать, что с Орастом там делали?! Ты там была? Сама видела? Все вы, лесные, дикие... чуть что — за лук хватаетесь! А я жить хочу, понимаешь? Просто жить! Забиться в какую-нибудь каморку, чтобы тепло было, чтобы не дуло из щелей и стражники под окнами конями не топали. У нас деньги ведь есть, ты сама у тех мертвецов кошели срезала. Я видела! Там серебро, там золото даже блеснуло. Зачем нам этот Мидден? Давай пересидим у Хейна до утра, купим у лодочников старый челн да уплывем на юг, в нейтральные земли. В Западный сектор. Там говорят орден Золотой маски контролирует, купцы, им до нас дела нет, лишь бы монета звенела.

— Не уплывем, — Диби покачала головой, плавно переводя взгляд на Сайгар, который под лавкой чутко прядал ушами, слушая их голоса. — Нас на первой же речной заставе перехватят. Хейн прав — нам отмыться надо и одежу сменить. Нас ищут как беглянок, а не как городских прачек. Потерпи, Лира. Хейн вернется — и решим, как быть.

Лира раздраженно фыркнула, поглубже зарываясь ногами в солому, и сердито отвернулась к стене. — Потерпи... Тебе легко говорить. Ты как сухой сучок в лесу — куда ветер дунет, туда и гнешься, и не ломаешься. А у меня всё внутри горит. Всё кажется, что сейчас дверь выломают и...Ладно, прости…

Диби подошла к Лире и обняла призывательницу за плечи успокаивая. Та, в свою очередь, замолчала, судорожно вздохнув, и притянула к себе старое шерстяное одеяло, укрывая обеих.