- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Ирина Стахеева Судьба на бис
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Таня подняла склоненную головку, убирая прядь мокрых волос с лица. Передо мной стояла вроде бы та же самая Таня, но все-таки другая. Глаза светились радостью, уголки рта вздернулись от самой счастливой улыбки, какую только можно было представить.
Затем та же метаморфоза произошла и с Галиной. Я несколько раз становилась крестной, да и племянников крестили в моем присутствии. Но крестить лично еще никогда не приходилось, хоть я и знала, как это делать по правилам. И потому было в новинку лицезреть, как после крещения меняется человек, а не просто суетиться с полотенцем и распашонками вокруг крещаемого.
В тот день в деревню вошли трое мокрых, но абсолютно довольных человека и никогда не унывающий пес.
А дальше продолжились обычные деревенские будни.
Вечерами молодежь собиралась в клуб смотреть очередной фильм, чтобы потом остаться на танцы. Перед этим парни, надев наимоднячие брюки «бананы» и холщевые куртки-ветровки, ходили по улицам в обнимку с кассетным магнитофоном «Парус». Весил тот немного, всего килограмма четыре. Зажигательные хиты вдохновляли девчонок скорее заканчивать с дойкой и, принарядившись, отправляться следом. Хорошо, если накануне не было дождей. Тогда в клуб им можно было надеть туфли. В противном случае приходилось облачаться в кроссовки, а то и вовсе в резиновые сапоги. Только через двадцать лет деревенские улицы посыпали щебенкой, а до этого любой дождик беспощадно размывал дороги.
В это же время старушки собирались на лавочках перед домами, чтобы вспомнить, как в дни их юности парни ходили с гармошкой. Я улыбалась первым, призывно стрелявшими в мою сторону глазами, но с удовольствием оставалась на лавочке со вторыми, ловя последние лучи заходящего солнца и вдыхая неповторимый аромат, отдаваемый нагретой за день землёй.
А потом с бабушкой, взяв друг у друга очередное слово, что «никому-никому об этом не скажем» мы устраивали своеобразное «Всенощное бдение» с чтением Псалтири.
Чтобы не привлекать светом «потенциальных искателей сюр-литра», мы надевали теплые фуфайки и запирались в вечно холодных сенях, в которых отсутствовали предательские окна.
Конец нашей идиллии в начале августа положил папа, неожиданно приехав за мной.
Вечером втроем на кухне при включенной лампочке мы пили чай со сливками, которыми разжилась бабушка у соседей. Ведь приехал адям! Никто из посторонних в нашу избу не ломился. Похоже, в округе все знали – в доме есть мужчина. Отец о чем-то разговаривал с бабушкой на чувашском, а я ломала голову, что же делать с Льюисом Вторым к которому так привыкла? Забрать ли его в город? И, если да, то каким образом? Похоже, кот чувствовал, что решается его судьба и на ночь никуда не убежал, а сидел на лавочке у печки.
- Что насупилась? – наконец, отец обратил внимание на мой кислый вид.
- Ничего, - трусливо буркнула я, и еще ниже опустила лицо к кружке с чаем. Обычно я предпочитала простую воду. Но сейчас действовала на автомате, налили – значит пей, положили на тарелку – ешь. Я знала наизусть два акафиста, несколько псалмов и несчетное количество молитв. Но сейчас в голове крутилась только молитва моих подружек: «Господи, вразуми. Господи, помоги». Весь последний вечер в деревне я молилась, пытаясь понять, что же делать с Льюисом, который Второй. А когда, наконец, легла спать и подо мной заскрипели продавленная сетка кровати, поняла, что решать задачу придется прямо сейчас. Потому что утром настанет время активных действий, что окажется невозможным без уже принятого решения.
Итак, на поверку мы имели следующую арифметическую задачу.
Дано: один кот и трое взрослых, один из которых в глазах остальных – бесправный ребенок.
Вопрос: как забрать кота, если первый взрослый категорически против как тащить животное через весь регион, так и селить его в городскую квартиру? Второй – отчаянно хочет его взять себе, не смотря на мнение всех и вся. Третьей (бабушке) важен не столько кот, сколько чтобы все было тихо-мирно и она примет любое решение. А мнением кота вообще никто не озаботился поинтересоваться.
За окошком раздался женский смех. Затем послышались шаги нескольких человек, прошедших переговариваясь мимо наших окон. Похоже, молодежь возвращалась из клуба. Значит время где-то час-два ночи. Я заскрипела панцерной сеткой на кровати, переворачиваясь на другой бок.
Так, о чем это я? А, кот! Вообще-то кот не мой, а бабушкин. С какой стати я его заберу? Конечно, если бы это действительно был наш с Ваней Льюис, я без всяких сомнений отвоевала его в память о муже и как единственного в своем роде межвременного путешественника. Если кот как-то пробрался ко мне, то стоило бы разобраться в его методах, чтобы их повторить. Вдруг удастся сигануть обратно в 2015 год?
Я никогда раньше не прибегала к истерикам, чтобы вытребовать какую-то игрушку, одежду, или добиться разрешения чего либо еще. Но ради благородной цели не побрезговала бы и такими методами. Наотрез отказалась бы уезжать и плевать на все увещевания и уговоры. Все равно отцу сил не хватит волоком тащить меня на автобус, а я ведь и отбиваться могу. Вот только Льюис Второй совсем не путешественник во времени, а значит ничем не отличается от любого другого кота. Поэтому, какой смысл затевать разборки ради ни разу не моего Льюиса?
Наконец все встало на свои места. Уснула я успокоенная. А рано утром, упаковав, наваренное за лето варенье из лесных ягод, банку деревенских сливок и несколько исписанных общих тетрадей, мы были готовы выдвигаться на автобусную остановку.
Льюиса Второго нигде не было видно. Значит, ушел блохастик по-английски, не попрощавшись. И как бы я выглядела в глазах отца, подними я бучу ради кота, а его самого даже не смогла бы предъявить?
Бабушка, как всегда, вызвалась нас провожать. Папа практически не напрягаясь нес увесистую сумку со всеми вещами и гостинцами. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Я же плелась вслед за ним с тяжелым сердцем. Кто знает, не в последний ли раз я провела здесь лето?
Похоже, день занимался жаркий, на небе не виднелось ни облачка. Но пока что холодный утренний туман покрывал давно проснувшуюся деревню, а блестевшая на траве роса оказалась едва ли не изморозью. Не случайно жители, выгонявшие скот в общее стадо, кутались в телогрейки да теплые платки.
В ожидании транспорта папа с бабушкой переговаривались по-чувашски, а я скучала без занятия. Серая автобусная остановка представляла из себя две стены из железобетонных плит, стоящие под углом друг к другу и покрытые сверху еще одной плитой. Это как-то могло защитить путника от дождя и ветра, но не давало ни йоты эстетического наслаждения. Впрочем, хорошо, что в это время еще не придумали граффити. Лучше лицезреть серые некрашеные плиты, чем яркие надписи сомнительного содержания.
Тут мой блуждающий взгляд остановился на одинокой сосне, росшей неподалеку. Чтобы скоротать время, подошла к ней поближе, разглядывая, как алые лучи рассвета отражаются на коре старого дерева. Вспомнилось, как муж показывал фотографию какого-то летнего пейзажа и предлагал угадать, какое время суток запечатлено на фото – утро или вечер. Теперь глядя на сосну, я безошибочно определила бы утро, но так и не понимала почему?
Я провела рукой по стволу дерева, и будто впервые в жизни его увидела. Это же настоящее чудо! Дерево как мифический дракон было одето во множество слоев изящных чешуек разных оттенков. Светло коричневые, оранжевые с бронзовым отливом, каштановые, охристые, дымчато-серые. Какие-то толще и прочней, иные - нежные, полупрозрачные точно береста. Как мне в городе будет всего этого не хватать!
Увлеченная сосной, я не сразу заметила, что к остановке подошла тетя Лена (бабушкина соседка). И только сейчас вспомнила, что та собиралась съездить в райцентр. В деревне ее по-свойски звали Елюк. Со сладкой улыбкой на устах и сахарным голосом, она обратилась к моему отцу, с явным намерением польстить:
- Ах, Андрей, какую хорошую ты дочку воспитал! Какой адям получился! И работящая, и молится лучше всех!
Лицо бабули, тут же вытянулось от страха, как когда-то на поминках. А у меня сердце окаменело. Еще до отца не успел дойти смысл сказанного, как я спокойным голосом, нереально контрастирующим с ужасом, царящем внутри, произнесла:
- Что ли съесть на поминках конфетку вы называете молитвой? А работала я куда меньше любой деревенской девчонки. Кстати, вы случайно не видели на афише, какой фильм сегодня будут крутить в клубе?
- Нет, откуда? - Отозвалась Елюк, переключая внимание на меня, - афишу ведь только в обед вывешивают. Вот вернусь обратно – узнаю.
Разумеется, я это знала. Просто попыталась, насколько могла незаметно, замять нежелательный разговор. Поняв, что опасная тема не развивается, бабушка пару раз едва слышно нервно кашлянула и успокоилась.
Натужно фырча вдалеке показался желтый «пазик». А когда он остановился рядом и, натужно скрипя открыл свою дверь, мы с папой быстро чмокнули тут же заплакавшую бабушку и зашли внутрь.
Так мне и не удалось узнать, что имела в виду соседка? В автобусе мы сели в разных концах и на ближайшей остановке она уже сошла. То ли Елюк действительно говорила о случае на поминках, то ли подружки растрезвонили о совместных делах на сенокосе, а может бабушка «по секрету всему свету» поведала о нашем вечернем чтении Псалтири? И ее я, в принципе, понимала. Трудно удержаться и не похвалиться, какой у нее замечательный адям!
Глава 7
Глава 7. Второй раз в седьмой класс
Оказывается, вовсе не случайно отец приехал в деревню слишком рано. Уже в понедельник меня повели на повторную томографию головы. В этот раз я примерно представляла, чего можно ожидать в этом закрытом от простых смертных учреждении и уже не паниковала.
Никаких новых проблем, как я и предполагала, больше не выявили. Конечно, на снимке по-прежнему отображался мозг взрослого человека, но без каких бы то ни было патологий или тревожных симптомов. Все в нашей семье облегченно вздохнули.
От каникул остался огрызок. Но даже в эти несколько дней перед сентябрем отдых для меня не предвиделся. Впереди ждал экзамен, или что там собираются предпринять учителя, дабы не оставить вечно болящую девочку в пятом классе на второй год?
Идти по пустым школьным коридорам было странно. С годами все плохое забылось, а хорошее ностальгией сжимало сердце. Вспомнился последний звонок и слезы навернулись сами собой.
Не уверенная, что внутри кабинета кто-то есть, на всякий случай я постучала в дверь. Услышав приглушенное «войдите», я переступила порог своего класса. Классная руководительница находилась на месте. Похоже, отпуск у нее тоже закончился.
- А, Настя, - улыбнулась мне учительница, - пришла сдать пропущенные по болезни предметы?
Я не представляла с чего начать и как вообще говорить о том, что так меня занимало последний месяц. И, как всегда, чтобы не сбиться и не успеть испугаться своей смелости, я затараторила.
- Понимаете, Диана Муртазовна, я все лето усиленно занималась. И это было нелегко. В смысле и не совсем трудно. Короче, я изучила весь курс следующего 6-го класса. Вот! И теперь я бы хотела узнать, что нужно сделать или сдать, чтобы первого сентября мне пойти не в шестой, а в седьмой класс?
Я уже немного привыкла, что в разговоре со мной глаза у людей расширялись, словно пытались охватить неожиданно свалившуюся, не вмещающуюся в их сознание информацию. Но уже через пару мгновений взгляд собеседника становился осмысленным, ибо он приходил к выводу, что его просто напросто разыгрывают. Вот и сейчас с классной руководительницей происходила подобная метаморфоза чувств.
Чтобы поскорее покончить с неприятным моментом, я вывалила перед классной стопку исписанных тетрадей. Не терпелось переложить на чьи-то плечи тяжесть моего решения.
- Посмотрите. Здесь все. Я, правда, не знаю, как это обычно делается. Просто брала задания из учебников и выполняла их. Прочла все художественные книги, положенные в шестом классе. Написала по ним сочинения. Темы мне подсказала деревенская учительница. Не знаю, может в городе задают совсем другие темы? Но я посчитала это некритичным. Еще я заучивала всякие там исторические даты. А может, стоило написать рефераты по истории, по географии? Но ведь перед учебным годом время еще осталось. Если что не так, я успею все наверстать.
Диана Муртазовна внимательно пролистывала исписанные листы. А я продолжала комментировать:
- Только не знаю, как поступить с уроками труда. Я сшила два школьных фартука. Можно их зачесть как изучение материала? Если для оценки по труду нужно что-то постряпать или сварить, это я запросто. Все лето у бабушки кашеварила. Она не жаловалась. Да что там, - была в восторге.
На очередной исписанной тетради Диана Муртазовна словно запнулась. Это были мои упражнения по английскому языку. Она подняла на меня свои добрые ошеломленные глаза, и я сжалась словно перед ударом, который в следующее мгновение предназначался не ей, а мне. Кому-кому, а своей классной руководительнице причинять боль не хотелось. За всю жизнь я мало встречала настолько светлых и порядочных людей, как она. Но, превозмогая страх и неловкость, все же произнесла:
- Да, Диана Муртазовна. Я бы хотела изучать не немецкий, а английский язык. Сами посудите, наступает век программирования. В компьютерах всё на английском. На любой работе в первую очередь инглиш требуется. Кому я с вашим дойтч-пакетом сдалась?.. Ой! Простите… - пробурчала я последнюю фразу, совсем понизив голос, и потупила взгляд.
Для классной руководительницы – учительницы немецкого языка, наверное, было жутко неприятно услышать подобные слова от своей ученицы. Разве она не вкладывала в нас всю душу? Театральные постановки на немецком разве не устраивала каждую четверть? Я через всю жизнь пронесла фразу бабушки из сценки о Красной Шапочке, которую как-то привелось сыграть. Кстати, только эти слова из всего немецкого и помнила.
А кто достал адреса друзей-сверстников из ГДР, чтобы ребята могли им писать письма? Кто помогал исправлять ошибки в коряво составленных посланиях советских школьников, предлагавших немецким мальчикам и девочкам дружбу в обмен на жвачку и иностранные наклейки? Разве не о ее занятиях представители очередной комиссии РАНО воскликнули: «Не урок, а сказка!».
Но по своей доброте Диана Муртазовна «проглотила» моё ошеломляющее заявление. Ведь главное в учебе, чтобы дети получали пользу, и не страшно если их выбор не согласуется с учительским.
- Что твои родители думают по этому поводу? – только и спросила она.
Я замялась.
- Конечно, сперва наперво логично было бы их посвятить в свои планы, - я опустила глаза, - но… как бы выразиться подемократичнее? Может, вы слышали такую… э-э-э… поговорку – «нет пророка без чести, разве только в отечестве своем». Мне кажется, что родители пока не до конца в меня верят. Если честно, я и сама в себя почти не верю. Потому и хочу заручиться авторитетной поддержкой на стороне. И только после этого пытаться достучаться до них.
- Ну и задала ты нам задачку, Настя, - не то удивленно, ни то восхищенно выдохнула учительница. - Хорошо. Оставляй свои тетрадки и приходи через два… нет, через три дня. Мы с коллегами все обсудим и скажем, что делать дальше.
- Фартуки приносить?
- Какие еще фартуки?
- Те, что сшила для зачета по урокам труда.
- Не знаю. А вообще – приноси. Лишним не будет.
Я навсегда запомнила реакцию родителей, когда через неделю сообщила, что их вызывают в школу по поводу моего перевода из пятого, сразу в седьмой класс. По опыту я знала – маме лучше предварительно предложить сесть. Иначе бы та точно рухнула от неожиданности. Сказать, что она удивилась – ничего не сказать.
Отец тоже поначалу опешил, но быстро пришёл в себя.
- Ну, что на это можно сказать? Молодец, - изрек он. По выражению папиного лица можно было догадаться, что в голове он поставил некую галочку. Мол, «с моими дочерьми и не могло быть иначе. Яблочко от яблони…»
Я не помнила, чтобы в детстве родители хоть раз меня похвалили. Если рисунок, поделку, или что-либо ещё, папа оценивал на три с плюсом, значит, это было по-настоящему шедеврально. А если на четыре… Нет, такой оценки от отца я просто не получала. А от матери… Лишь когда я стала уже совсем взрослой, мы с мамой по-настоящему сблизились и открылись друг другу. Ну а пока она боялась испортить дочерей и не позволяла себе даже малейшего одобрения или комплимента в наш адрес. На родительских собраниях учителя говорили о нас с сестрой много хорошего, но мама и чужую похвалу скрывала.
Услышав из уст папы скупые слова похвалы, я как будто прибавила в росте. Осанка выпрямилась. С лица целый день не сходила придурковатая улыбка. Даже дышать стало как-то легче. Словно, наконец, во мне открыли тайный клапан со свежим воздухом. А еще я вдруг каждой клеточкой ощутила, почему старшая сестра училась на отлично, и была готова свернуть горы, лишь бы выцедить родительское одобрение.
Помнится, о чем-то подобном я мельком читала в Интернете. Кажется, это называется «синдром отличника», когда человек стремится слыть хорошим для всех, везде быть первым во что бы то ни стало. Но о Варе я как-то даже не думала в этой связи. Однако это же просто её портрет с натуры.
Размышляя о сестре, я поняла, что сама не потяну ношу «отличницы» с идеальным выполнением заданий, соответствующим данному статусу. Такие подвиги мне не под силу. Внутри зрел протест: «Нет! Я не смогу так! Да и не хочу! И что вы вообще пристали к больному человеку!». И тут я осеклась. Я настолько привыкла прятаться за свои немощи, что даже будучи относительно здоровой, находила плюсы в болезнях. Что со мной не так? А может, мои бесконечные недуги тоже как-то связаны с родительским вниманием? Или с его отсутствием? В этом следовало бы основательно разобраться… но не сейчас.
Пока же назревали более насущные проблемы. Школьные годы…чудесные. М-дя.
Первого сентября на школьной линейке я переминалась с букетом хризантем в руках, купленным накануне у какой-то бабушки, и ощущала себя так же несуразно, как ледяной айсберг, случайно закинутый в горячие воды Карибского моря.
Великолепный белый гипюровый фартук и новые атласные воротнички, обшитые кружевной тесьмой, скрывали всю убогость и затасканность моей школьной формы. В стране тотального дефицита и нехватки денег, я, как и когда-то моя сестра, носила самые дешевые и задрипанные форменные платья. Другой причиной вечно некрасивых платьев были… кхм… мои габариты. Платья мне покупали прямые и широкие, дабы, если опять прибавлю в весе, не пришлось посреди учебного года покупать новую форму. О приталенных моделях мечтать не приходилось, ибо где она у меня эта загадочная талия?
Ученики родного 6 «в» стояли напротив и с недоумением поглядывали на меня, находящуюся почему то не с ними. Я помнила, какими взрослыми юношами и девушками они выглядели на выпускном. Потом, много лет спустя встречала некоторых из них, кого-то состоявшимися, кого-то спившимися. Теперь же я жалась к учительнице с табличкой 7 «А». И не имела понятия, что за люди меня окружают. Новых одноклассников я не знала, так как в детстве на старшеклассников смотрела как на небожителей. И, естественно, не интересовалась судьбами столь недоступных личностей.
Теперь же я воспринимала всех их малолетками, то есть совершенно мне неинтересными. А еще надеялась, что знакомство с ними будет коротким. И я найду-таки способ поскорее вернуться в объятья любимого Ванечки.
После линейки 7 «А» вошел в светлый класс, который почему-то мне теперь не показался просторным, как в детстве. Глядя, как остальные дети занимают свои места, я стушевалась, не зная куда приткнуться. Первую парту никто не занял. Я бочком пробралась к ней и неуверенно присела на край стула, готовая соскочить по первому требованию законного правообладателя.
Чтобы особо не выделяться, я следила за поведением остальных. Вот дети на свои парты расстелили клеенки. И я мысленно отметила, что не взяла ее. Забыла. За столько лет из головы просто вылетело, каким образом мы некогда оберегали школьное имущество. Учительница громко поздоровалась, все присутствующие поднялись с мест. Я также последовала всеобщему примеру с небольшим опозданием. Одно дело самой входить в аудиторию для преподавания, и другое – вот это вот всё.
И что за нелепый обычай - представлять классу нового ученика? Кто это, вообще, придумал. Послать бы к этому умнику Терминатора в прошлое! Я бы предпочла раствориться в воздухе и осесть на школьных шкафах едва заметной пылью, чем стоять перед тридцатью парами устремленных на меня любопытно-настороженных глаз.
Между тем классная руководительница в ярких красках расписала, что вот, мол, Анастасия Игнатьева освоила материал целого года всего за три месяца каникул. И теперь от такой хорошей девочки и в дальнейшем все ждут отличной успеваемости.
Так начались школьные будни.
При всей любви к тишине я достаточно быстро привыкла к сумасшедшему гвалту в школьных коридорах и раздевалке, когда звонок ревом возвещал о долгожданном конце занятий. И уже не напрягал контроль дежурных с красными повязками на рукаве, проверяющих наличие сменной обуви, без которой ни один ученик не мог просочиться к учебным классам. Тем более, после того, как наш класс сам отдежурил неделю. И теперь уже мне с одноклассниками приходилось шпынять юрких малолеток, норовящих прошмыгнуть в школу в грязных сапогах без всякого намека, чем бы их заменить.
Учиться оказалось не столько сложно, сколько скучно. А еще раздражала необходимость подписывать тетрадки, что я ученица какого-то там «7-го «А» класса», когда у меня два высших образования.
Чувствовала я себя в школе неуютно. Старалась лишний раз не высовываться, избегать разговоров, хотя бы потому, что уже не помнила, каким сленгом пользуются мои нынешние сверстники, над какими шутками смеются. Говорила только на уроке, если вызовут к доске. Перемены проводила, уткнувшись в книгу или учебник. А после постылых уроков бегом мчалась домой, вспоминать, как возводить в квадрат суммы двух выражений, а также зубрить состав и классификацию оксидов.
По инерции я продолжала проходить материал с большим опережением, чтобы в две четверти закончить этот класс, и весной сдавать экзамены с восьмиклассниками. А там, либо сказать школе: «Гудбай!» и определиться в какой-нибудь техникум, либо в следующий год закончить десятилетку. Поэтому сближаться с кем-то из одноклассников считала излишним.
В детстве я со своими сверстниками с трудом, но все же находила общий язык. Но стоило только немного подрасти, и я вдруг обнаружила, что вообще разучилась общаться с маленькими детьми и подростками. Даже то, что подростки опять стали сверстниками, никак не исправило ситуации.
Утешало лишь осознание, что правильно поступила, перешагнув через год. В этом классе меня никто толком не знал. А потому в глаза не бросалась разница в поведении. Да и учителя не удивлялись, если время от времени «вундеркинд» выдавал на уроках не по возрасту глубокие, мудрые суждения.
Но одно непримечательное событие совершенно перевернуло четко выверенные планы.
Как-то на перемене в школьной столовой две одноклассницы приветливо замахали мне руками, приглашая сесть за их стол. Они мило улыбались, и хотя Зулю с Софой я недолюбливала за их скандальные выходки и колкие насмешки, все же решила к ним подойти.
- Настя, а Настя, вот скажи - ты нос задираешь, потому что самая умная? – елейным голосом вопросила Софа и невинно захлопала ресницами, словно обсуждала прогноз погоды, а не выдавала очередную гадость.
Мои уши тут же вспыхнули, словно по ним черканули спичкой. Хотелось в ответ тоже выдать что-нибудь едкое, но выдержка, выработанная годами церковной жизни, помогла справиться с эмоциями. Я привычно подавила в себе гнев, готовый полыхнуть наружу. Всегда так поступала, объясняя это библейским «Не мстите за себя, но дайте место гневу Божию» (Рим.12:19) и мирским «зачем мараться о чужую грязь?». Короче, не реагировала внешне на грубость. И конфликт, так или иначе, затухал сам собой.
Вот и сейчас я промолчала, но девчонки приняли это за слабость и продолжили издеваться.
- А что ей еще остается, когда ни лицом, ни фигурой не вышла. Не удивлюсь если лифчик у неё нулевой – поддержала подругу Зуля.
- Ты что, нельзя такое говорить? – якобы вступилась за мня Софа, но тут же хлестанула. – У этой салаги его вообще нет.
И девчонки рассмеялись. Нет, они заржали, захлебываясь слюной от своей оригинальности.
Недоумение и обида сдавили мне горло. За что они так со мной? И ответной волной возникло желание размазать остаток кем-то недоеденной манной каши по их хамским рожам.
Ненавижу в людях наглость! Наверное, потому, что перед ней я теряюсь и придурковато моргаю, не представляя, как дальше себя вести. А потом извожусь мыслями, и по много раз прокручиваю в голове случившееся, - как следовало ответить грубияну, чтобы так поставить его на место, так…
