Ирина Стахеева Судьба на бис

При чем здесь Валерий Леонтьев? Пожалуй, не проходило ни одного лета, чтобы бабушка не повторяла свою гениальную фразу, от которой мы с сестрой смеялись до коликов в животе: «Есть три великих чуваша – Чапаев, Ленин и Валерий Леонтьев».

Внешностью бабуля обладала запоминающейся, из серии «во сне увидишь – не проснешься». Прожив всю жизнь в деревне, она вряд ли знала о существовании дантистов. Понимая, что зубы не самая привлекательная ее сторона, бабушка часто интуитивно прикрывала рот рукой. Во рту у неё оставалось лишь несколько пожелтевших хаотично расположенных, причем под разными углами передних зубов. Поэтому хлеб она жевала только в виде мякиша. Ну а я за ней с удовольствием поедала оставшиеся столь любимые мною хлебные корочки.

Военные годы и многолетний непосильный труд оставили свой след не только на зубах, но и на неулыбчивом морщинистом, как высохшем яблоке, лице. А возраст опустил вниз края ее некогда полных губ, от чего лицо старой женщины выглядело как минимум недовольным, как максимум – свирепым.

Общий образ дополняла большая бородавка у носа и жидкие седые волосы, намотанные в хилую шишку на голове. Впрочем, волосы она прятала под платком, который почти никогда не снимала.

- Одиночка – это не жизь, - часто жаловалась бабушка, тяжело вздыхая, - какой праздник или, к примеру, гулянка – тебя не зовут. Огород копать – одна. Крышу крыть – одна. Даже козу резать, нужно кого-то звать, бутылка готовить. Для самой себя и варить не охота, и кушать – аппетит нет.

В самом деле, ни одна деревенская женщина, особенно после войны, когда живых мужиков осталось всего ничего, не желала на гулянке рядом с собой видеть вдову, у которой в хозяйстве не хватало мужских рук. Кто знает, что у той на уме? Не уведет ли она мужика из семьи? Лучше не рисковать и в дом лишний раз ее не приглашать.

Даже помыться в бане бабулю особо никто не звал, теперь уже не ради женской конкуренции. Просто о ней не вспоминали. А своей бани у той отродясь не было. Разве только, когда я приезжала на лето меня в баню приглашали подружки, а уж я с собой брала мыться и бабушку. И тогда та бисером рассыпалась в благодарности хозяевам бани, а меня шпыняла, чтобы я экономила чужую воду, которую натаскали не мы.

- А что ты второй раз замуж-то не вышла? – время от времени интересовалась я.

- Эй, адям! Что я могу говорить. Сватались как-то с другой деревни. А кому нужна с тремя детьми? Жизь прожила – счастья не видала, - и она, безнадежно махнув рукой, отворачивалась к окну, то ли высматривая там кого-то из соседей, то ли силясь припомнить хотя бы крупицы счастья в своей вдовьей судьбе.

И теперь, нежданно оказавшись без мужа, я ее понимала гораздо лучше, чем когда-то в детстве.

Что на самом деле происходило с бабушкиным повторным сватовством, я за все эти годы так и не разобралась. Чуть ли не каждый раз она выдавала новую версию, либо старая обрастала неожиданными подробностями. От скуки ли бабуля сочиняла или с возрастом память начала ее подводить, но жених становился то молодым, то израненным на войне одноногим стариком, то вдовцом, а то ни раз не женатым и всю жизнь только о ней мечтавшим. И отказ ее звучал то категорично, то просто стрелки переводились на другую вдову, которая потом с успехом выходила замуж за несостоявшегося соискателя-воздыхателя.

Сухая и прямая, как палка, с натруженными жилистыми руками, тем не менее, за своей одеждой, бабушка тщательно следила. Если она приезжала к детям в город погостить, с собой брала целый чемодан платьев, кофт и разных платков-полушалков. Конечно, все они были безнадежно старомодны. Но, по крайней мере, цвет полушалка к платью бабушка подбирала искусно со всей скрупулезностью.

Иногда она пристально разглядывала себя молодую на фотокарточке, висевшей на стене в передней избе. А потом, долго смотрела на свое отражение в зеркале. Словно находила некое болезненное удовольствие, подмечать печальные перемены во внешнем облике. Потом, тяжко вздохнув, обреченно махала на зеркало рукой и продолжала жить дальше.

Что сказать относительно той бабушкиной фотографии с вполне узнаваемыми чертами над которой она рефлексировала? Разве только повторить за няней Пушкина: «Красивым никогда не был. Молодым был».

Пока бабушка бегала по соседям в поисках сливок, а отец очередной раз ремонтировал калитку, я сидела на лавке, прилаженной вдоль большой русской печки, занимавшей половину кухни, и блаженно болтала ногами. С самого раннего детства в голове у меня засела страшная фраза, которая полжизни не давала насладиться этой праздной забавой. И кто только придумал такой бред: «Не болтай ногами, а то твой папа умрет». Чего только люди не скажут, лишь бы подавить естественную детскую спонтанность.

Честно сказать, с мужем мы и не так развлекались. Могли и ногами болтать, и руками махать, а еще забравшись на небольшой пригорок, представить, что мы на Эвересте и во все горло орать нечто победоносно-окрылительное. Друг перед другом мы не стеснялись чудачить и выражать свои самые разные эмоции. Короче, вдвоем нам точно не было скучно. Как же больно всё это вспоминать сейчас! Как отчаянно мне не хватает Ивана!

В ожидании чая, я перебирала в уме варианты, чем можно заняться в деревне этим летом. Играть с подружками в детские игры однозначно не хотелось, как и ходить в клуб на танцы. Да и мелковата я пока была для клуба. Туда начинали пускать только после 8-го класса, а не малолеток после 5-го. Впрочем, городским в этом полагалась скидка. Ходи сколько влезет, если родители отпускают. Только сейчас меня волновали совсем иные проблемы. Требовалось разобраться в своих мыслях, чувствах. И вообще понять, куда двигаться дальше?

Утром следующего дня мне неожиданно дали выспаться. Вчера вместе с бабушкой мы собиралась провожать папу на междугородний автобус. Но, похоже, меня пожалели и не стали рано будить.

Уже проснувшись, но, еще не открыв глаза, было необычайно отрадно вновь слышать из кухни стук механических ходиков, бабушкины шаркающие шаги и ее неуверенные покашливания. Из окна доносилось блеяние барашки, почему-то не выпущенной соседями в общее стадо, квохтанье их же кур. А где-то совсем далеко гоготали гуси. Приятно было вновь ощущать под собой прогибающуюся панцирную сетку железной кровати, а под головой полукаменные слежавшиеся за долгие годы подушки; чувствовать неподражаемый запах деревенского дома. В общем, смаковать ощущения, которые у меня навсегда связались с детством. Разве не это счастье?

- Настё-ён, Настягинь… - начала бабушка свой обычный утренний разговор, когда заметила, что внучка уже не спит, - все маленький, все большой уже встали…

- М-м-м! – мыкнула я, недовольная, что на каникулах не дают понежиться в кровати, и повернулась на другой бок, как можно плотнее зажмурив глаза.

- Папа уехал, - вздохнув, сообщила бабушка то, о чем я и так уже догадалась.

По опыту зная, что больше мне все равно не дадут спать, я нехотя сбросила с себя одеяло и начала одеваться.

- Раз, два, взяли! – последовали от бабушки хоть и одобрительные, но нервировавшие своей наигранностью слова. До меня, наконец, дошло, почему эта фраза из ее уст всегда меня раздражала. Было в ней что-то искусственное и обманчивое, вроде как пустой пакет из под молока. Хочешь попить, берешь пакет, а там едва капля на донышке. Мы с мужем старались поддерживать максимально открытые отношения, и теперь всякую фальшь в словах я чувствовала особо остро.

Войдя на кухню, я поинтересовалась.

- Бабуль, а сливки у нас еще остались?

- Есть сливка, есть. Целый банка! Там, в сенях. У людей холодильник, то, сё… А у меня сени – лучше любой холодильник! И свет платить не нада.

В детстве отсутствие холодильника у бабушки я воспринимала как данность. Но теперь задумалась об этом. В самом деле, ведь прожил человек всю жизнь без холодильника, без стиральной машины, СВЧ, мультиварки. И ничего. Еще и хвалится этим. А у нас, если микроволновка или утюг сгорит, тут же бежим кредит оформлять, чтобы незамедлительно восполнить недостачу. И когда мы настолько погрязли в вещизме?

Старенький советский электрочайник призывно шумел, выпуская затейливые клубы пара. В отличие от привычного для меня «Тефаля» из прозрачного стекла, за ним требовалось следить, так как при закипании он автоматически не отключался.

Прямо над кухонным столом располагался многоярусный «красный угол» с иконой. Вернее, с сохранившимся фрагментом от нее, приклеенным к дощечке, обложенной фольгой. Другую или хотябы более целую просто негде было взять.

Лично я относительно икон пережила несколько этапов. В начале девяностых мы с мамой скупали все подряд. Сервант в моей комнате украсили лики многих известных святых и несколько икон Божией Матери. Время шло, и мне стало казаться, что чего-то не достаёт. Ну да – Христос! Где же Иисус Христос? Разумеется, Его изображение в моем домашнем иконостасе тоже присутствовало, да только средь других оно совсем терялось, казалось мелким, незначительным. Пришлось проводить инвентаризацию и реформацию, в результате чего в красном углу появилась одна большая софриновская икона Господа Пантократора (Вседержителя), деревянное распятие и Казанская икона Божией Матери (уж больно хотелось замуж, а на брак обычно благословляют именно этой иконой). Все же остальные образа я собрала и пожертвовала в тюрьмы.

Смачно намазав толстый слой сливок на деревенский хлеб, я исподтишка забавлялась реакцией бабушки на мое действие. Той сливок было явно жаль. Сама бабушка их никогда ложками не ела, а совсем по чуть-чуть клала для вкуса, будь то в чай или в отварную картошку. Видя такое беспечное расточительство со стороны внучки, старушка даже слегка потянулась к банке, чтобы защитить свое сокровище. Но, не решившись откровенно ограничить нерациональное использование продукта редким гостем, она отдернула руку так же неуверенно, как и потянула ее к банке. Чтобы нежданный жест не выдал истинных ее намерений, бабуля провела рукой вдоль морщинистых уголков своих выцветших губ, словно именно для того ее и поднимала. В заключение, она привычно прикрыла рот рукой, как будто о чем-то задумалась и легонько покашляла.

Я не стала больше ее дразнить и повторно лезть к заветной банке. И так знала, что при следующей попытке бабушка все-таки на ломаном русском объяснит, что «сливка надо маненько экономить». Если же проигнорировать и этот «звоночек», то банка просто окажется в сенях в сундуке под замком. Правда, и оттуда имелась возможность потихонечку перетаскать лакомство, не привлекая при этом бабушкиного внимания. До сих пор я помнила, где хранился ключ от заветного сундука. Также я знала, что, обнаружив утрату, бабуля не посмеет напрямую высказать своё недовольство, а только проворчит себе под нос.

В том, в своем детстве, я этим методом порой не брезговала. Даже не потому, что безумно хотелось сливок (в родительском доме я никогда не позволяла себе брать что-либо без спроса). А исключительно из духа противоречия. Бабушкино поведение каким-то неизъяснимым образом провоцировало меня к подобным проделкам. Не исключаю, что не меня одну. Скорее всего, и папа с тетями в своем детстве вели себя аналогично.

Но теперь я понимала, что «просто взять потихонечку», говоря церковным языком, являлось тайноядением и воровством. А потому, независимо от бабушкиного провоцирующего поведения, я не собиралась грешить. Значит, сливки придется растягивать долго, смакуя каждую ложку.

По большому счету, особой работы для меня в деревне не имелось. Ну, перестираю все занавески и постельное белье, ждавшие этого целый год, вымою полы в избе, быстренько сварю картошку. А дальше-то что? Идти в огород собирать колорадских жуков? Не каждый же день туда ходить.

Из всей возможной скотины бабушка держала только козу с козленком, что обеспечивало ее молоком к чаю да пухом для шалей и носков, которые она вязала своим детям, внукам, а иногда и на продажу. Козу бабушка доила сама. Я как-то попыталась помочь ей разок-другой. Но это оказалось не так уж легко, да и вела себя коза беспокойно. Поэтому про карьеру доярки мне пришлось забыть.

В общее стадо бабушка выгоняла скотину рано утром. С меня же требовалось лишь находиться дома, когда стадо возвращалось, открыть козам калитку и позвать их: «Коть-коть-котяга!», что с чувашского можно перевести примерно как: «Коз-коз-коза!»

Если бы не козье молоко, бабушкина трапеза круглый год оставалась бы постной. Собственноручно испеченный хлеб, картошка, чеснок и зеленый лук с единственной грядки на задах и грузинский чай с сахаром-рафинадом, составляли обычный ее рацион.

Ни морковь, ни свеклу, ни даже царицу грядок – тыкву бабушка не выращивала. Огурцы появлялись на столе, только если кто-то из соседей делился щедрым урожаем, который некуда было девать.

Время от времени в продмаг завозили не только трехлитровые банки березового сока, курево и сахар, но и свежемороженый минтай. То-то был праздник!

Мясо в деревне могла себе позволить лишь большая семья с холодильником, и то не чаще раза в день. Курник ели там, где собирались настолько дорогие гости, что ради них не жалко было курицы (если у кого она вообще была). Колбасой баловались, только когда кто-то ее привозил из города. Вот и весь провиант. Крупы в магазине продавались, но я не помню, чтобы хоть раз бабуля варила кашу.

Зная о такой скудости, обычно я привозила из дома полчемодана пакетных супов, киселей и всякого дефицитного для деревни и обычного для города (даже в застойные времена) провианта. Все какое-то разнообразие. Именно в деревне я привыкла довольствоваться малым, научилась кухарить, стирать, и много чему еще. На кухне в моем распоряжении имелась маленькая старая и покосившаяся электрическая плитка со спиральным нагревателем. Изысканных яств на ней невозможно было приготовить, однако неприхотливая бабушка радовалась любому блюду, лишь бы хоть немного отдохнуть от нудного ежедневного ритуала – готовки для самой себя. Она не только не критиковала мои кулинарные неудачи, но восторженно чествовала любую снедь. Дома же мама, из самых лучших побуждений никогда не хвалила, а лишь указывала на ошибки в домоводстве, что начисто отбивало всякое желание в следующий раз ей помогать.

Пока бабушка куда-то отлучилась, я уютно устроилась на маленьком, ниже коленей, сундуке, по совместительству – скамейке. Садиться или ложиться днем на застеленные кровати категорически запрещалось. Так что пирамиды подушек, увенчанные прекрасной тюлевой накидушкой, стояли весь день неприкасаемыми.

Сколько в далеком детстве я перечитала книг, сидя на этом сундучке, хранящем хозяйственное мыло и прочую бытовую химию! Главное его удобство заключалось в том, что располагался он прямо под окном. А потому здесь можно было не только следить за сюжетной линией книг, но и параллельно контролировать всех мимо идущих редких прохожих. А потом полдня размышлять, зачем он прошел в эту, а не другую сторону? Может на сенокос? Тогда почему один и без косы? Может в лес за ягодами?

Иногда на мотоциклах проезжали деревенские парни и типа не обращали внимания на городскую девчонку, сидящую у окна. А я, в свою очередь, типа настолько углублялась в чтение, что было глубоко безразлично, кто это только что проехал мимо и даже бибикнул.

Подобное деревенское развлечение было покруче любого тетриса!

Теперь мне тоже требовалось обновить в памяти с десяток литературных произведений, заданных на каникулы. Не говоря уже о том, что до сих пор не окончен пятый класс. Еще хотелось найти попутчика для походов в лес по ягоды. И было бы вообще замечательно попасть на чей-то сенокос. Я любила сенокос. Родной бабушке совхоз не выделял для покоса лугов. Для ее козы на зиму требовалось совсем немного сена – одна копна. А потому она предпочитала его просто купить, чем думать, кто бы его скосил, да потом привез.

Но бывали случаи, когда кто-то из родственников метал стог. В это время помощь даже двух детских, не приученных к деревенской работе рук, оказывалась весьма кстати.

О! Как замечательно приехать всем скопом человек с десять-пятнадцать к скошенным накануне рядам травы, пахнущей земляникой и донником. Дети брали в руки грабли и айда ворошить эти ряды, пока взрослые докашивали оставшиеся луга. Жужжание мошек. Приставание слепней. Марево. Все тогда ощущалось как радость. Особенно неожиданная свежесть ветерка… Для детворы ветерок – очередная забава. А вот взрослые от такой перемены погоды направляли тревожные взгляды в сторону неба с опасением – как бы не начался дождь. Тогда весь труд оказался бы напрасен. Если дождь намочит неприкрытое сено, оно все сгниет.

Работа спорилась. Тем временем перевернутое и подсушенное с двух сторон сено, подростки словно рулетом сворачивали граблями в небольшие гурты. Кто-то из взрослых цеплял их на вилы и нес в общую кучу. Один понес туда, другой… Глядь – уже и целая копна. Копне дождь не страшен. А там выросла и вторая копна. Все веселые, разгоряченные трудом немного уставали, но это не страшно. А там и обед. Потом еще часок работы и из копен вырастал огромный стог, потом еще… Красотища!

Скрипнула дверь и на пороге избы показалась бабушка. Ее лицо излучало радость, как показалось, опять немного наигранную.

- Настягинь, давай, как следует одевайся, наряжайся. На поминки идем.

Поминки в деревне – своего рода праздник, хоть и печальное, но событие. К тому же только там можно было от пуза наесться молочной рисовой каши, щедро сдобренной деревенским маслом, отведать ложкой киселя, сваренного так густо, что он скорее напоминал мармелад и, разумеется, насытиться пирогами. Самым большим везунчикам доставались шоколадные конфеты. Обычно их раздавали детям прямо в руки.

Стол в избе, куда мы с бабушкой пришли, ломился от еды. Даже имелись бутерброды с колбасой, подозрительно напоминавшей ту, которую мы с папой накануне привезли из города. А ведь я уже стала забывать привычку бабушки все тащить из дома. Как бы раньше мы не старалась облегчить бабушкин быт городскими подарками, будь то новая сковородка, новая удобная кружка с большой ручкой или продукты, в скором времени всё это неизменно оказывалось у кого-то из соседей.

Сперва, меня дико обижало такое отношение. Стараешься, везешь, а в результате гостинцами пользуется кто-то другой. Но потом я поняла, что это бабушкин способ выжить в деревенском социуме: сегодня ты отдашь, завтра – тебе помогут. А что можно дать другим, если себе ничего, кроме самых необходимых продуктов позволить не можешь? Только то, что тебе привезли. На пенсию в 60 рублей, выделенную государством после изнурительной работы в течение всей жизни, особо не пошикуешь.

Когда я сытая и довольная выбралась из-за стола, мне предложили две шоколадные конфетки. Я к ним с радостью потянулась…

- Скажи: «Упокой, Господи, Валентину», - последовало требование «дарителя» и я застыла с протянутой рукой.

Да, да! Я тут же вспомнила этот эпизод из детства и даже то, как тогда отреагировала на эту просьбу. Для сознательной пионерки произнести молитву, значило пойти против совести, предать советские принцыпы. Именно так я себе это в детстве представляла.

В прошлый раз я брезгливо отдернула руку от конфет, словно от отравы и больше не захотела к ним притрагиваться, пока взрослые не позволили взять сладости без всяких там дремучих условностей. Даже уже уверовав, я считала, что тогда поступила правильно. Потому что нельзя предавать свои идеалы, пусть даже ложные, ради плотского удовольствия. По крайней мере, так было честно. Но теперь, ни о каком предательстве не могло быть и речи…

- Помолиться за Валентину? – переспросила я. – Да, конечно. «Упокой Господи душу усопшей рабы Твоей Валентины. И прости ей грехи вольные и невольные. И сподоби ю Царствия Твоего Небесного. А нас помилуй и спаси, яко благ и человеколюбец».

Я еще смаковала, что правильно произнесла по-славянски «ю», а не «её», когда поняла, что неожиданно длинная и грамотная молитва возымела на окружающих какой-то странный эффект. В избе стало неестественно тихо. Играющие в углу дети растерянно озирались, не понимая, почему взрослые застыли точно статуи. Лицо родной бабушки перекосил небывалый страх. Та явно растерялась, не зная, как отреагировать на ситуацию. Из чьих-то рук выпала ложка и, звякнув об пол, отскочила под скамейку. Но вдруг разом все как-то одобрительно загомонили, зашумели, заерзали.

- Э-э-эй, адям! Молодец, адям!

- Сейчас дети больше взрослых знают!

- Мы ее учим как молиться, а она сама кого хочешь научит!

Я была уже не рада, что приоткрыла свою религиозную осведомленность, и размышляла, куда бы спрятаться от всеобщего внимания и возможных расспросов. На моё счастье уже в следующее мгновение общим интересом завладела Хризане (крестная мать – по-чувашски). Так ее звали только в нашей семье. Именно для нас (папы, меня и Варвары) она являлась крестной матерью. Папа не всю жизнь был закоренелым атеистом. Десятилетним мальчиком он лично попросил себя окрестить нежданно забредшего в их деревню батюшку. И на Рождество, вместе с другими детьми, с большим удовольствием ходил по деревне колядовать, собирая пироги и прочие лакомства.

Остальные жители деревни Хризане звали Хведось, что в церковно-славянском варианте означало имя Феодосия.

Хризане с сосредоточенным видом подошла к столу. В руках она держала узелок из цветастого полушалка средней величины. Как по команде женщины быстро расчистили место на столе, куда Хведось торжественно водрузила узел и стала медленно его развязывать. Любопытство выманило меня из угла. Мои робкие догадки сменились восторженным удивлением – в узле находилась книга. И не какая-нибудь, а Псалтирь на церковно-славянском языке!

Вот подлинное сокровище на фоне советской действительности 1985-го года!

Вокруг Хризане с открытой книгой собралась группка старушек, среди которых находилась и моя бабушка. И они начали петь обычные на поминках в их деревне молитвы.

Я вспомнила, как бабушка когда-то даже хвасталась, что деревенские старушки по временам собираются вместе для репетиций молитв. Не смотря на старческие нестройные голоса, на чрезвычайную затянутость мотива, мелодия была вполне узнаваема и слова звучали правильно. Вот четвертый глас «Царю Небесный», вот «Трисвятое», дальше запели какие-то молитвы на чувашском языке, что-то прочли из книги, опять запели…

Мне так хотелось подпеть и вывести своим чистым детским голосом их странный хор на более быстрый ритм. Но после сегодняшнего «представления» я уже не решалась больше выставляться. Только в душе подивилась, как сквозь столько лет безбожия в деревне все же сохранились крохи христианской веры? Почему у меня в памяти не остался эпизод с Псалтирью? И что такое они читали оттуда, если ни один псалом так и не прозвучал?

Домой с поминок бабушка и я шли ошарашенные, каждая своим.

- Откуда молитвы знаешь? – в самой мягкой интонации на какую только была способна поинтересовалась старушка.

- Да сейчас уж точно и не вспомню, - уклончиво ответила я, боявшаяся теперь взболтнуть что-нибудь лишнее.

- Только папе не говори, - опасливо попросила бабушка, больше всего на свете боясь, что сын-коммунист обвинит ее в религиозной пропаганде и запретит внучкам приезжать в деревню. Для нее это значило остаться совсем одной.

- Разумеется, нет! – с жаром заверила я и, успокоенная таким утверждением, бабушка больше не переживала. Она и раньше не особо пряталась, когда утром и вечером по памяти читала самые распространенные молитвы. Теперь же делала это совсем открыто.

Из своего детства я помнила, что деревенская библиотека была необыкновенно богатой. Именно здесь я впервые прочитала «Трех мушкетеров», в то время, когда в городе это и другие произведения Дюма не представлялось возможности отыскать. Поэтому я не беспокоилась где взять литературу для выполнения плана по чтению на лето и учебники, по которым предстояло догонять ушедших на целую четверть вперед меня одноклассников.

В библиотеке, проходя вдоль книжных стеллажей, вместе с учебниками за пятый класс, стоял и учебник по алгебре за шестой. Автоматически взяв его с полки и немного полистав, неожиданно для себя увлеклась и поняла, что материал следующего учебного года не такой уж и сложный. Потом открыла учебники по русскому, литературе, истории… Я знала всё! А если чего и не вполне помнила, то достаточно быстро наверстывала. Мысли, опережая одна другую, бешено закрутились в голове. Насколько обязательно целый учебный год торчать в шестом классе? Ведь можно отучиться экстерном! То же самое касалось и остальных классов. За год, максимум – два закончить школу, поступить в авиационный… Стоп! Почему именно туда? Последнее посещение нашего с сестрой университета вызвало не самые радужные впечатления. Все нужно еще раз обдумать и тщательно взвесить. Если сперва я собиралась повторно пройти свой жизненный путь без изменений (зачем что-то ломать, если и так все устраивает?). То теперь первоначальный план начал трещать по швам.