Полная версия:
Елена Янге Старые зеркала
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Почему? — удивился Макс.
Он стоял рядом и сиял от удовольствия. Всё отлично. Он и Лиза — будущие студенты. Впереди новые встречи, разговоры, новая жизнь. Словом, сплошная радость.
— Сам подумай, — ответила Настя. — Мудрый человек как рентген. Глянет на тебя — и всё ясно.
— Да уж, — рассмеялась Лиза.
— О чём речь? — спросил очкарик.
— О вере в себя, — ответила Настя.
— В моём случае она не сработала.
— Что будешь делать?
— Возьму выписку из деканата и отнесу в пединститут. Шестнадцати баллов хватит.
— Успехов тебе, — сказал Макс.
— Спасибо.
Очкарик пожал Максу руку, обнял Лизу и Настю и, усмехнувшись, добавил:
— Смотрите, не напрягайтесь. Студенты мехмата — первые претенденты в Кащенко.
Отвесив очкарику подзатыльник, Настя воскликнула:
— Сам не свихнись.
«Ну и манеры», подумал Максимилиан. Очкарик ушёл, а Макс пригласил девушек в профессорскую столовую. Те согласились.
Профессорская столовая находилась рядом с актовым залом. Здесь обедали преподаватели, аспиранты и студенты старших курсов. Все остальные ходили в столовую зоны «Б» или зоны «В». И вот почему. В студенческих столовых комплексный обед стоил сорок копеек, а стоимость обеда по выбору не превышала восьмидесяти копеек. В профессорской столовой обед обходился в полтора рубля. К тому же среднестатистическому студенту было приятней обедать в окружении шума и гама. По этому показателю Макс не походил на рядового студента. Он тянулся к элитным обедам и не любил шума. Для себя Макс решил, что будет обедать только в профессорской столовой. Это заведение ему понравилось тогда, когда обедал здесь с отцом. Помнится, Максимилиан спросил, почему столовую не назвали рестораном.
— Из экономических соображений, — ответил Александр Владимирович. — Обслуживание и еда — на уровне ресторана, а цены существенно ниже.
Девушки ещё не были в профессорской столовой, поэтому держались скованно. Макс усадил Лизу и Настю за стол и взял меню.
— Что будем заказывать?
— Решай сам, — ответила Настя.
— Возьмём суп-пюре, ростбиф с картошкой и вишнёвое желе.
— Не лопнем? — рассмеялась Лиза.
Макс не ответил и направился к кассе. Он достал пять рублей и, оплатив заказ, вернулся за стол. Наклонившись друг к другу, девушки о чём-то шептались. Макс улыбнулся. Он чувствовал себя джентльменом.
К столу подошла официантка. Она взяла чек и спросила:
— Кутите?
— В некотором роде, — ответил Макс. — Отмечаем поступление в МГУ.
— Поздравляю.
Официантка ушла, и Макс посмотрел на девушек. Пока не принесут первое блюдо, нужно их развлекать. Но как? У отца бы проблем не было. Рассказал бы историю, по-дружески пошутил.
— На какую тему писали сочинение? — начал разговор Макс.
Настя потянулась к хлебу, принесённому официанткой, и с готовностью ответила:
— «Ленин с нами». А ты?
— «Маяковский о времени и о себе».
— А я выбрала «Мысль народная в романе Толстого „Война и мир“», — ответила Лиза.
Макс видел: темы сочинений Лизу не волнуют. Она смотрела на Настю и о чём-то думала. Наконец спросила:
— Скажи, безусловная вера — это что?
— Вера без всяких условий, — ответила Настя.
Лиза поставила локти на стол и сложила ладошки у губ.
— Не поняла.
Оторвавшись от хлеба, Настя задумалась.
— Как бы тебе объяснить… Я просто поверила в себя. Понимаешь? Убрала все сомнения и сказала: пройду и точка.
Лиза качнула головой.
— По-моему, это — самоуверенность. Впрочем, не знаю.
Поглядев на Макса, Лиза добавила:
— По поводу Маяковского скажу так: он для меня — «человек в футляре». Не понимаю его стихов.
Макс удивился.
— Маяковский играл на публику, — продолжила Лиза. — И франтил не для себя.
— Для кого же?
— Чтобы произвести впечатление. И вообще… Его фобия…
— Какая фобия?
В отличие от Лизы Максимилиану нравилась поэзия Маяковского. И Людмиле Ивановне тоже. Может потому, что Макс походил на Маяковского. Такой же высокий, стройный, тёмноволосый. «И хмуришься так же», — не раз говорила Людмила Ивановна.
— Маяковский страдал бактериофобией, — сказала Лиза.
Настя встрепенулась.
— Да неужели?
— Известный факт.
Странно, что Макс не знает. Лиза потянулась к тарелке и, попробовав суп, продолжила:
— Когда Маяковскому было тринадцать лет, умер его отец. Уколол палец иголкой и заработал столбняк. С тех пор в Маяковском поселился страх. Он даже дверь открывал не по-людски — обернув руку платком.
— Ну и ну, — заметила Настя.
Она с жадностью ела суп, и её рыжие волосы пылали в свете многочисленных люстр. Макс был в замешательстве. Великий поэт и фобия. И какая-то убогая — страх перед бактериями. Лиза доела суп и подмигнула Максу. Тот покраснел и чуть не выронил ложку.
— Эх, ты. Любишь Маяковского, а не защищаешь. Я бы на твоём месте…
— Да ладно, — миролюбиво сказала Настя.
Она откинулась на спинку стула и погладила себя по животу.
— Вкусно.
— Суп с лисичками — мой любимый, — сказал Макс.
— Во-во. Лисички я сразу унюхала. У нас на Алтае их море. И маленькие, и большие. Папы-лисички, мамы-лисички, бабушки, дедушки, ребятишки… И все рыженькие. Как и я.
Лиза с Максом рассмеялись. Обстановка за столом разрядилась, и за ростбифом солировала Настя. Лисички потянули за собой рассказ об Алтае.
— Я приехала из столицы республики Алтай. Так что — не хухры-мухры. Настоящая столичная штучка.
Максимилиан и Лиза переглянулись. Настя — просто прелесть. Озорная, весёлая, открытая. Доев желе, троица встала и направилась к зоне «Б». У входа в общежитие девушки попрощались.
— Разве не погуляем? — спросил Макс.
— Надо собираться, — ответила Лиза. — Завтра уезжаю домой.
— Может, проводить?
— До вокзала сама доберусь.
Лиза открыла сумку и вытащила лист бумаги.
— Здесь мой адрес. Будет желание — пиши.
— Ты ответишь?
— Обязательно.
Лиза помахала рукой и скрылась в лифтовом холле. Настя приподнялась на цыпочки и чмокнула Макса в щёку.
— Спасибо за обед, — сказала она. — До встречи.
Кивнув, Макс направился к выходу. Несмотря на то, что погулять не удалось, настроение было отличным. Он сдал экзамены, поступил в МГУ, впереди — полтора месяца отдыха. К тому же, на щеке горел Настин поцелуй, а в кармане лежал Лизин адрес.
«Всё-таки хорошая штука — жизнь, — размышлял Макс по дороге домой. — Просто замечательная».
Глава 8
После отъезда Лизы Максимилиан погрузился в новые ощущения, и они гармонично вписались в буйство природы. Сочная листва, яркие цветы на клумбах — всё это нотки одной мелодии, и имя её — радость. Макс чувствовал радость во всём — в чириканье воробьёв, плеске Москвы-реки, улыбках прохожих. Казалось, солнечные лучи затопили весь город, и каждый дом, каждый сквер, каждая подворотня окрасились в золотистый цвет.
Максимилиан наслаждался жизнью, он много читал, размышлял, гулял. Макс не задумывался над маршрутом, для него он с детства знаком — Ломоносовский проспект, улица Лебедева, университетский сквер. Макс подходил к скамейке у бюста Менделеева, садился и ждал. Кого? Лизу, конечно. Время от времени она появлялась и, закрыв ладошкой рот, замирала. Лизины глаза превращались в озёра, и в них перетекала небесная синь. За ней летели звёзды, солнце, луна. Синь застывала, и в Лизиных глазах отражался мир. Её мир. С радостью и печалью. Макс тянулся к синему миру, но тот не пускал к себе. Верней так: мир откликался, но двери держал на замке.
В один из июльских дней одиночество Макса было нарушено. Он, как всегда, сидел на скамейке и думал о Лизе. И тут послышался кашель.
— Кхе-кхе.
Макс обернулся. Бюст Менделеева ожил, и в каменных глазах появилось некое осмысленное выражение.
— Не трать время, сынок, — сказал Менделеев.
— Женщины — актрисы.
— Лиза — не актриса, — возразил Макс.
Менделеев вздохнул.
— Сердцем живёшь. Это пройдёт.
— Похоже, я влюбился.
Менделеев усмехнулся.
— Я видел твою девушку. Пока вы игрались передо мной, вспомнил Агнессу Фойгтман. Не женщина — огонь. Мы познакомились в Гейдельберге. Приехал на стажировку к Бунзену, а тут она. Ну, и пропал. Стоял перед Агнессой на коленях, ножку целовал… А она словно ветер. То в один город умчится, то в другой. За скандалами шли примирения, за слезами — поцелуи. Так и жили. Бунзен ворчал. Дескать, где это видано, чтобы талантливый учёный променял работу на женщину.
— И что — теперь жалеете? — спросил Макс.
— Да как сказать. Я получил год любви и дочку в придачу. Попутно нашёл температуру абсолютного кипения. Ха-ха-ха! Видимо, неслучайно. Я кипел, плевался жаром, чуть не сгорел с этой Агнессой.
В каменных глазах Менделеева блеснули слёзы. А может, показалось?
— Сыну рассказал о своей любви. Предупреждал. Всё мимо. Теперь решил поведать тебе.
— Зачем?
— Много мудришь.
Максимилиан не знал, что ответить. Сказать, что не мудрит, было бы неправильно, а приоткрыть душу он был не готов. И кому приоткрывать душу — бюсту? Менделеев попробовал повернуть голову, но не смог. Каменные глаза уставились на Макса, и тот увидел в них грусть. Максимилиан встал и подошёл к бюсту. На каменных губах сидела пушинка. Ни малейшего движения. Смахнув пушинку, Макс направился к набережной. В голове крутились новые имена: Агнесса Фойгтман и Бунзен. Раньше он их не слышал.
— Знаешь Агнессу Фойгтман и Бунзена? — спросил Макс у отца.
Александр Владимирович поднял брови. Дескать, откуда вопрос? Однако ответил, не задумываясь.
— Фойгтман — провинциальная актриса. Во время стажировки Менделеева в Германии была его любовницей. А Бунзен — немецкий химик. К нему Менделеев и приехал.
Просмотрев газету, Александр Владимирович встал с кресла и сделал десять приседаний. Затем направился в кабинет.
— С какой стати этот вопрос?
— Да так, — небрежно ответил Макс.
— Познакомился с парнем-химиком, он рассказал о Менделееве.
— Похоже, твой новый знакомый — эрудит, — заметил Александр Владимирович.
— Почему?
— Историю любви Менделеева мало кто знает.
Макс подошёл к книжному шкафу и увидел красную папку. На ней было написано: Андрэ Маруа «Письма незнакомке».
«Видимо, мамин перевод», — подумал Макс.
Достав рукописные листы, он сел в кресло и приступил к чтению.
«Вы существуете, и вместе с тем вас нет. Когда один мой друг предложил мне писать вам раз в неделю, я мысленно нарисовал себе ваш образ. Я создал вас прекрасной — и лицом, и разумом…»
Содержание писем так увлекло Макса, что он читал, не отрываясь. В тексте было всё, что волновало душу.
«Вы укоряете меня за сдержанность, за мой неизменный сентиментальный морализм. Но что поделаешь?»
В комнату вошла Людмила Ивановна.
— Можно почитать этот перевод? — спросил Макс.
— Конечно, милый. «Письма незнакомке» — классика.
Макс лёг в кровать и читал до глубокой ночи. Выключив свет, он решил завтра написать Лизе письмо.
Однако сразу ничего не получилось. Макс даже не предполагал, какой это труд — написать письмо. Он не собирался изливать чувства, просто хотел напомнить о себе. Но как? Рассказать о прочитанном?
Макс мучился несколько часов. Написав пару предложений, он рвал письмо и бросал в мусорную корзину. Затем погружался в себя и смотрел в окно. Макс хмурился, теребил волосы, грыз ручку. Словом, испытывал адские муки.
В таком состоянии Макса увидел Александр Владимирович. Он тихо вошёл в комнату и остановился за спиной сына.
— Чем занимаешься?
Максимилиан вздрогнул и лихорадочно осмотрел стол. Стопка учебников по английскому языку, словарь, чистые листы бумаги. Никаких улик.
Макс повернулся к отцу.
— Дурью маюсь, — ответил он.
— Маяться дурью опасно, — сказал Александр Владимирович.
— Слышал о развитии по спирали?
— Нет.
Максимилиан взглянул на отца и понял: тот настроен на разговор. Свеж, как всегда. Подтянут. И хорошо одет. Светлая тенниска, лёгкие брюки, запах хорошего одеколона. Александр Владимирович прошёлся по комнате и, сложив на груди руки, остановился у стола.
— Человечество переживает особый момент, — начал он. — Можно сказать, несётся по восходящей спирали. Она напоминает панцирь египетской улитки.
Александр Владимирович замолчал и посмотрел на сына.
— Представил?
Макс чувствовал, что отец затронул интересную тему, но ему хотелось одного — возвратиться к письму.
— Физические исследования подтверждают: любая спираль имеет моменты вращения, — погладив бородку, продолжил Александр Владимирович. — Они находятся в точках изменения направления движения. Здесь образуется импульс, и тот, кто его проморгал, будет сметён. Понял?
Макс кивнул. Слова отца пробили барьер, и Макса охватила тревога.
Перед глазами появилась картинка. Яркое солнце, синее небо, множество железнодорожных путей. Рельсы сверкали на солнце, между ними — пространства земли. Максимилиан чувствовал, как душу сжимает страх. И тут ещё ветер. Он выскочил из-за косогора и принёс звуки тревожных гудков. На горизонте появились поезда. Сотни поездов. Они неслись прямо на Макса. Некоторое время Макс смотрел на гигантский каток, затем побежал. Он нёсся на пределе своих возможностей. Поезда оглушительно свистели. Они приближались, с ними летел ветер. Непонятно почему, но Макс чувствовал: ветер — друг. Его энергетика придавала силы. Макс бежал быстрей и быстрей. И вдруг рельсы повернули направо. Макс, подхваченный ветром, поднялся в небо. Он летел в воздушном потоке и видел блестящую спираль и сотни поездов. Все они неслись в одном направлении. Поезда были как на ладони. Вот они приблизились к последнему витку и, свистнув с надрывом, пропали в чёрной дыре. Были — и нет. Ни гудков, ни стука колёс, ни свиста ветра. Небо и рельсы. А между ними Макс.
И вдруг тишину наполнил голос отца:
— Каждый стоит перед выбором — или влиться в поток, или войти с ним в противоречие. В первом случае мы расширяем границы своего мира, во втором — падаем вниз.
Взглянув на часы, Александр Владимирович направился к двери.
— Маяться дурью… Эко какое важное дело.
Макс повернулся к столу и задумался. Он испытывал странное состояние: разговор с отцом не радовал. Такое впечатление, что между ним и отцом выросла стена. То, что стену сложил Макс, не вызывало сомнений. Но зачем? Надоел отцовский контроль? Или появилось желание стать самостоятельным? Вероятно, так.
В учебнике по зоологии Макс когда-то читал: между взрослыми самцами всегда возникает соперничество. Макс усмехнулся. «Сложно представить соперничество между мной и отцом. Как говорится, разные весовые категории».
Макс опять подошёл к шкафу и отодвинул книги. Вот она — заветная тетрадь в чёрном переплёте. Почему бы не поделиться с Лизой мыслями из дневника? Поиск себя, искренность… Лизе это понравится.
Максимилиан вернулся за стол и начал писать.
«21 июля 1971 г.
Здравствуй, Лиза!
Полистав дневник, я увидел, что чаще всего пишу о событиях. Сокровенные мысли записывать не люблю. Вдруг кто-нибудь прочтёт.
И вообще… Зачем обнажаться перед людьми? Человек без тайн не интересен. Стоит будто голый — открыт всем ветрам. По мне, лучше спрятать чудинки и беречь их от чужого взгляда.
Помнишь Щукаря в «Поднятой целине»? Кем бы он был без чудинок? Просто дедом. А тут — уникум. Энциклопедический словарь читает, петухов слушает, в интересные истории попадает. И у Нагульнова есть чудинка. Учит чужой язык, чтобы общаться с мировым пролетариатом. С одной стороны смешно, с другой — любопытно.
Чувствую, и у меня есть чудинки. Как думаешь?
С приветом,
Максимилиан».
Макс перечитал письмо и остался доволен. Он собрал черновики, спрятал письмо в карман и, зайдя к матери, сказал:
— Прогуляюсь немного.
— Правильно сделаешь, — не отрываясь от перевода, ответила Людмила Ивановна.
Макс выбросил черновики в помойку и направился к киоску «Союзпечать». Он выбрал конверт с ландышем на картинке, засунул в него письмо, написал адрес и, отыскав ящик для почтовых отправлений, просунул письмо в узкую щель.
«Ну вот — дело сделано».
Стоило отправить письмо, как Макс потерял покой. Вдруг Лиза не ответит? Вдруг её письмо достанет отец? Макс бегал к почтовому ящику по пять раз на день. И каждый раз приходилось что-то объяснять. То нужно сходить в киоск, то хорошо бы вынести мусор, то неплохо бы прогуляться… Короче, Макс стал слишком активен.
Наконец ответ появился. Лизино письмо лежало вместе с журналом «Новый мир». Белый конверт, скромная марка, на картинке — турбаза. Макс понюхал письмо и, озираясь по сторонам, опустил его в карман. Забежав домой, он положил журнал на стол и крикнул матери:
— Я гулять.
— Да-да, милый, — послышался ответ.
Макс кубарем скатился вниз и направился к университету. Он дошёл до сквера и уселся на скамейку, стоявшую у бюста Докучаева. Сердце билось в рёбра и не хотело успокаиваться. Наконец, Макс разорвал конверт и уставился на ровные строчки.
Сначала он ничего не понял. Отметил про себя, что почерк — аккуратный, письмо — в полстраницы, написано на тетрадном листе.
Наконец он успокоился и начал читать.
«28.07.12
Максимилиан, добрый день!
Сразу предупреждаю: писать не люблю и не умею. Сидя за сочинением, всегда чертыхаюсь. Лучше бы сто задач решила. Дневник никогда не вела. Мне это ни к чему. Свои мысли держу при себе — так надёжней. И ничего прятать не надо. Думаю так: если хочешь высказаться — пожалуйста; не хочешь — спрячь свои мысли и молчи.
Ты пишешь: «человек без тайн не интересен». Согласна. Хотя признаюсь, раньше не думала об этом.
Если появится возможность, приезжай в гости. Мои родители — люди простые. Будут рады. Сходим на Волгу, искупаемся, позагораем. Тогда и поговорим.
Добраться до Редкино нетрудно. С Ленинградского вокзала курсируют электрички Москва — Калинин. Для ориентира — три предыдущие станции: Черничная, Завидово, Московское море. Последнюю не пропустишь. На самом деле, это — Иваньковское водохранилище. Оно и есть главный ориентир.
Если надумаешь приехать, дай телеграмму. Я встречу.
Лиза».
Максимилиан покрылся испариной.
«Пригласила в гости. Значит…»
Он встал. Ему хотелось смеяться и, запрокинув голову, смотреть на небо. Да-да, смотреть в синюю даль. Не там ли ответы на все вопросы? Свет, простор, невидимые миры. Они есть, нет только первооткрывателей. И оттуда — с неба — приходят важные мысли.
«Кто их посылает? — думал Макс. — Отец говорил, мысль — действие разума. Какого — человеческого или…? „Или“ отец никогда не рассматривал. Но почему? Человеческий разум — ещё не всё, это очевидно. Взять, например, меня. Я слышу многие голоса — каменной кувшинки, например, ветра, Главного корпуса, Менделеева. Слышу, и это — факт. Как эти голоса находят дорогу — через разум?»
Макс остановился на набережной. Взгляд побежал к Лужникам и, перелетев Большую спортивную арену, уткнулся в Новодевичий монастырь. Купол собора Смоленской иконы Божьей Матери казался генератором света.
Макс зажмурился. Свет волновал, проникал внутрь, вызывал радость и отключал разум. «В-о-о-о-от! Свет, идущий от собора, выше разума. Он связан с тем, о чём отец не говорит. И ответ один: с Тем, кто за пределами разума, у отца нет связи». У Максимилиана перехватило дыхание.
— Нет, и никогда не было, — пробормотал он.
Макс глубоко вздохнул и пошёл домой. Письмо лежало в кармане и грело сердце.
«Вот чудеса, маленький лист бумаги, и… греет».
Глава 9
Седьмого августа Максимилиан отправил телеграмму: «Приеду завтра часовой электричкой». Это был смелый шаг.
С одной стороны — всё сложилось как нельзя лучше: Александр Владимирович уехал в Ташкент. С другой… — Людмила Ивановна ничего не знала. Макс отрезал все пути к отступлению. Отправив телеграмму, он решил поговорить с матерью.
«Но как? — мучился он. — Варианта два. Первый — рассказать всё как есть. Второй — что-то придумать. Ну, например, некоего друга с дачей на Волге». Первый вариант Максу нравился больше. «Мама не заслуживает вранья. Она поймёт. Должна понять». Войдя в квартиру, Макс направился к матери.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.