Елена Янге Старые зеркала

Глава 1

— Имя — визитная карточка человека, — сказал Александр Владимирович. — Так что назовём сына Максимилианом, что в переводе с латыни — «величайший из рода Эмилиев».

Связь с родом Эмилиев Людмила Ивановна не уловила. Она поступила проще — стала называть сына Максом. Александр Владимирович не возражал. Полистав книги по детской психологии, он погрузился в составление плана развития Максимилиана. Сюда входило множество дисциплин: знакомство с музыкой, историей, живописью, литературой, приобщение к театру. Отсутствовало одно — физическое воспитание. Причина была очевидной: Александр Владимирович и спорт находились в параллельных мирах.

Выполняя план мужа, Людмила Ивановна водила Макса в цирк, на концерты, в театры; учила мальчика читать и писать. Когда сыну исполнилось пять лет, Александр Владимирович объявил о векторном этапе развития. Начало положил исторический вектор, вслед за ним появились музыкальный, литературный, естественнонаучный.

Всё бы хорошо, но Макс часто болел. Максимилиана перевели на индивидуальное обучение, и в квартиру профессора Маушевского зачастили учителя. Перевести на индивидуальное обучение было непросто, но Александр Владимирович нажал на нужные «клавиши», и всё устроил.

Игра на «клавишах» шла по накатанной схеме.

Александр Владимирович звонил нужному человеку и говорил:

— Здравствуйте, это профессор Маушевский.

— Добрый день, — отвечали ему.

— Вы от кого?

— От Павла Петровича.

Кто такой Павел Петрович, ни Людмила Ивановна, ни Макс не знали. Может, декан факультета МГУ, может, партийный босс.

Суть не в этом. Александр Владимирович получал то, что хотел.

Невысокий, полный, с аккуратно подстриженной бородкой — профессор Маушевский, по сути, был настоящим артистом. Его голос обволакивал слух, улыбка дарила тепло, костюм радовал взгляд. Александр Владимирович действовал по Карнеги — улыбался собеседнику и многократно повторял его имя. Тактика работала безотказно. Профессор Маушевский очаровывал дам, вызывал симпатию студентов, легко заводил нужные знакомства.

Максимилиан обожал отца и ждал общения с ним, как награды. Временами отец предлагал погулять.

— Пойдём, обнажим наши души, — говорил Александр Владимирович. Отец и сын шли к Воробьёвым горам, и профессор Маушевский испытывал удовлетворение. В таких прогулках было всё, что он любил: серьёзные разговоры, словесная игра, обстоятельные рассуждения.

Макс и Александр Владимирович проходили сквер и останавливались на набережной. Глядя на Москву, профессор Маушевский рассуждал о зыбкости будущего, непоколебимости прошлого, призрачности настоящего. Он говорил витиеватыми фразами и молодел на глазах. Максимилиан многого не понимал, но рассуждения отца были интересны. Они будили воображение.

Мальчик начинал фантазировать, и его мысли уносились в неведомые края. Иногда Максу казалось, что он прилетел с далёкой планеты. Опасное приземление, важное задание на грани жизни и смерти. Стоит его выполнить, как Макс исчезнет и растворится в Космосе. Эта мысль приносила грусть и радость одновременно. Грусть — оттого, что не хотелось умирать, радость — от чувства выполненного долга.

Университетский сквер был вторым местом прогулок. Сквер примыкал к Главному корпусу и тянулся до смотровой площадки. Здесь царил идеальный порядок: дорожки, посыпанные кирпичом, канадские ели, бассейн с каменными кувшинками. Вокруг бассейна росла сирень и стояли бюсты учёных. Усевшись на лавочку, Макс замирал. В такие минуты он слышал голоса. Учёные старцы обсуждали научные проблемы, птицы выясняли отношения, ветер болтал с кувшинкой.

— Что нового? — спрашивала кувшинка.

— Жизнь удивительна, — отвечал ветер.

— Чушь. Жизнь скучна и однообразна.

— Посмотри вокруг, — шелестел ветер. — Видишь, сирень зацвела.

— Ну и что? Она цветёт каждый год.

— Я не о том. Нынче такие цветы…

— Подумаешь, — ворчала кувшинка. — Скоро лепестки упадут и превратятся в труху.

— До этого ещё далеко. А сейчас… Сейчас они живут полной жизнью. И дарят радость.

Ветер подлетал к кустам и целовал лепестки сирени.

— Какие нежности, — фыркала кувшинка. — «Дарят радость», «жизнь удивительна». Слова, и ничего больше.

Макс знал этот сквер с раннего детства. Слева от бассейна располагались бюсты Павлова, Мичурина, Попова, Докучаева, Чернышевского, Лобачевского; справа стояли бюсты Жуковского, Тимирязева, Менделеева, Чебышёва, Герцена, Ломоносова. Время от времени Макс подходил к одному из старцев и пытался завязать разговор.

— Папа говорил, что ты вырастил антоновку, — глядя на Мичурина, заявлял мальчик.

Мичурин не отвечал.

Макс поворачивался к Павлову.

— Ты был врачом.

Тишина, за ней чуть слышный вопрос: «Что вырастет из тебя, маленький фантазёр?»

— Я буду волшебником.

Сжав губы, Макс ждал возражений. Он знал, чудеса существуют, но, к сожалению, взрослые в них не верят.

Мальчик обходил бюст Павлова и, спрятавшись за кустом, бормотал:

— Когда стану большим, тебя расколдую.

Взгляд академика теплел. Что и говорить, стоять на постаменте мало радости. Слезть бы с него, пройтись…

Главный корпус смотрел на Макса и качал золотистым шпилем.

«Ох уж эти мальчишки. Одно беспокойство от них».

Солнечные лучи, усевшись на шпиль, посылали солнечных зайчиков. Те лезли в носы прохожим, прыгали по дорожкам, скакали по ветвям сирени. Макс и профессор Маушевский перемещались в сквер между физфаком и химфаком. Александр Владимирович заводил разговор о силе разума, рациональном восприятии мира, загадках природы. Усадив сына перед памятником Ломоносова, он говорил:

— У меня важная встреча. Подожди пару часов.

Профессор Маушевский удалялся, и Макс замирал. Он впитывал запахи сквера, слушал разговоры студентов, ворчание Главного корпуса.

— Осень всегда кончается неожиданно. Утром ясно, вечером — дождь. А у студентов ничего не приготовлено. Ни тёплых курток, ни перчаток, ни шапок. Что за беспечность! Хотя чему удивляться — молодость всегда беспечна.

Главный корпус вздыхал и, расправив могучие плечи, оглядывал близлежащие окрестности. Внизу красовались физфак, химфак и биофак. Между ними — памятник Ломоносову, скамейки, дорожки, посыпанные кирпичом. Ветер носился по скверам и развлекался с листвой. Листья опускались в фонтаны и падали на скамейки. Ветер был счастлив. Осень — его время. Ветер поднимал жухлые листья и, окунув их в лужи, плевался в университетские окна.

— Вот проныра, — вздыхал Главный корпус.

Ветер веселился от души. Он проносился в арках, пригибал кусты, раскачивал фонари. Ему было на всех наплевать. И на Главный корпус, и на студентов, и на двадцать девять факультетов.

— Старый дурак, — усевшись на шпиль, кричал ветер.

— Тише-тише, — волновались фонари. — Сколько можно шуметь?

Главный корпус не шевелился. Высоко подняв шпиль, он смотрел на Москву.

«Шпиль — моя гордость. Он связан с солнцем. А может, со Вселенной. Да-да, так и есть. Над Москвой два светила: одно — на небесах, другое — на шпиле».

На МГУ опустились сумерки, вдоль дорожек зажглись фонари. Ворох опавшей листвы кружился в воздухе и распадался на части.

— Тише-тише, — ворчали фонари.

Макс посмотрел на фонари. Холодно, зябко, сыро. Каково им стоять на ветру?! Днём и ночью, осенью и зимой. Ни развлечений, ни книг, ни свободы.

«Хорошо, что я — не фонарь, — подумал мальчик. — Могу ходить, читать, смотреть телевизор. А у фонарей — только работа. Свети и свети».

Кутаясь в шарфы, мимо бежали студенты. Они напоминали мышей. Макс мысленно бежал с ними, заходил в вестибюль метро, спускался на эскалаторе. В метро — ни мрака, ни сырости, ни порывов ветра. Тепло и уютно. К платформам неслись поезда и, впустив в себя уставших людей, устремлялись в туннель.

— Тук-тук, домой. Тук-тук, быстрей.

Поёжившись от холода, Макс перевёл взгляд на высотку. В понимании мальчика Главный корпус олицетворял то, о чём говорил отец, — величие и основательность.

У сквера остановилось такси. Из машины вышел Александр Владимирович и помахал Максу рукой. Мальчик сорвался со скамейки.

— Па-а-а! — крикнул он.

— Ну-ну, — улыбнулся Александр Владимирович. — Вижу, заждался.

Прижав сына к груди, он шепнул: — Маме ни гу-гу. Договорились? Скажешь, что были в цирке.

Хранить секреты Максимилиан умел. Людмила Ивановна так и не узнала, что в ожидании отца он просиживал на скамейке несколько часов подряд. Но Макс не роптал. Для него ждать — не проблема. Вот только холодно.

Макс сел в машину и мысленно помахал рукой Главному корпусу. Дескать, и у меня два светила. Первое — солнце, второе — отец.

Глава 2

К матери Макс относился как к самому близкому и родному человеку. Мать была для Максимилиана лучом, озаряющим мир. В отличие от Александра Владимировича, Людмила Ивановна не вещала, стоя на пьедестале: она растворялась в сыне и дарила ему любовь.

Людмила Ивановна была красивой женщиной: мягкие черты лица, боттичеллиевский лоб, тёмные чуть влажные глаза, высокий бюст, маленькие кисти рук. Словом, воплощение женственности. Для Макса мать была доброй волшебницей. Она появлялась незаметно, говорила без пафоса, не лезла с советами. Интеллигентная, мягкая, доброжелательная — Людмила Ивановна не любила сплетен и трепетно охраняла личную жизнь. О чём она думала? Макс не задавал подобных вопросов. Мама спокойна — и хорошо. Если возникнет необходимость, она решит любую проблему. Что ещё надо ребёнку?

Макс знал: мать родилась в семье работника МИДа. Его дед — отец Людмилы Ивановны — в тридцатых годах работал в Англии в советском посольстве. В Лондоне Мила и родилась. Как говорил Александр Владимирович, Людмила Ивановна должна получить английское гражданство по праву рождения. Однако этим вопросом Людмила Ивановна не занималась. Её родители умерли, контакты в МИДе потеряны, да и зачем второе гражданство? Александр Владимирович не одобрял подобной позиции, однако не распространялся на эту тему. Главный акцент в политическом воспитании сына сводился к светлому будущему СССР.

Макс верил отцу. Тот был профессором политэкономии и хорошо разбирался в общественно-политических вопросах. С пятого класса в обязанности Макса входила покупка газет и журналов. Мальчик спускался к киоску «Союзпечать» и покупал для отца «Правду», для матери — «Литературную газету». Толстые журналы приходили по почте.

После седьмого класса Макса отправили за границу. Эту поездку устроил отец. Узнав об обмене школьными делегациями между Москвой и Прагой, профессор Маушевский нажал на нужные клавиши и добился того, чтобы в вожделенный список включили его сына.

Советскую делегацию разместили в одной из школ Праги. Девочки жили в классных комнатах, мальчики — в спортзале. Скромная обстановка не вызывала дискомфорта. Завтрак и ужин — в школьной столовой, обед — в кафе, досуг — на спортплощадке. Первую неделю заполнили экскурсии, соревнования, встречи в Союзе советско-чехословацкой дружбы. Завершающая часть программы — знакомство с чешской семьёй. По плану, утверждённому в высших инстанциях, каждый член советской делегации должен был прожить три дня в семье чешского сверстника.

Максимилиан попал в гости к Ярке. Тот не раз принимал участие в совместных экскурсиях, и Макс симпатизировал этому парню. Однако общение в коллективе — это одно, проживание в чужой семье — совсем другое.

Для Макса последние два дня были испытанием. Родители Ярки плохо говорили по-русски, к тому же другой быт, чужие привычки, иная среда. Макс нервничал и мечтал об одном — вернуться в спортзал. Там, по крайней мере, свои. Друзья Ярки тоже не вызывали восторга. Подростки курили, пили пиво, прилюдно целовались. Первая прогулка провалилась по всем статьям. Макс хмурился, Яркины друзья отпускали непонятные шутки. На второй день Макс заметил гитару. Он уселся в сторонке и начал перебирать струны. Вскоре Макс оказался в живом кольце. Чешские ребята одобрительно кивали в такт музыке и даже аплодировали. Дескать, всё хорошо — продолжай. Максимилиан вспоминал то, чему учился в музыкальной школе. Он сыграл польку, вальс, мелодии популярных песен. Конечно, он волновался. От напряжения у него затекли ноги, щёки полыхали огнём.

И тут Макс ощутил нежное прикосновение. Он поднял глаза и увидел симпатичную девушку.

— Мартина, — улыбнулась девушка.

Макс покраснел и чуть слышно представился:

— Максимилиан.

— Сыграй «Подмосковные вечера». А я спою.

Макс кивнул. Он взял нужные аккорды, и Мартина запела:

— Не слышны в саду даже шорохи…

Мартина пела чисто, с чуть уловимым акцентом.

— Ей отец — русский, — пояснил Ярка.

То ли Мартина «виновата», то ли родная мелодия, но Макс сразу расслабился.

По просьбе ребят он подобрал аккорды к чешским песням, и тут началось настоящее веселье. Одну из песен пришлось сыграть много раз — так она всем нравилась. Её смысла Макс не понял, но слова зацепились в памяти:

Расставаясь, Мартина приподнялась на цыпочки и поцеловала Макса в щёку.

— А ты — красивый.

Максимилиан был ошеломлён. Первый поцелуй, к нему — комплимент. Необыкновенно сильное ощущение.

На следующий день Ярка решил познакомить Макса со своей бабушкой. Верней, так решила бабушка Ярки. Узнав, что у внука гостит московский школьник, она попросила привезти его в гости. С утра пораньше Ярка и Максимилиан поехали на другой конец города. Макс вошёл в маленькую квартиру и увидел старушку, сидевшую на диване в окружении плюшевых подушек.

— О, русский хлопец, — радостно приветствовала старушка.

— Бабочка баловэ ноги, — пояснил Ярка.

— Да-да. Ноги совсем не ходят.

Максимилиан вскинул брови. Он не ожидал, что бабушка Ярки говорит по-русски.

— Сядь рядом, — попросила старушка. — Посмотрю на тебя.

Усевшись на диван, Макс улыбнулся.

— Красивый, чернобровый. И глаза — ясные.

«Второй комплимент», — подумал Макс.

— Ярка, принести пиво.

Ярка сбегал на кухню и принёс две бутылки. Бабушка наклонилась к вставленной в ручку дивана скобе и ловко открыла бутылку. Утолив жажду, она вытерла губы и подмигнула Максу:

— Странно — да? Бабушка и пиво. А я вот привыкла.

Макс скупо улыбнулся. Допив бутылку, старушка предложила Ярке сходить в магазин. Она написала список покупок и принялась за вторую бутылку.

Максимилиан отвёл взгляд. Бабуля пила пиво, как воду.

— Вот что скажу, — закончив с пивом, сказала старушка. — Русские мне как братья.

Начало разговора Максу понравилось. Шёл 1968 год, и Макс уже успел устать от косых взглядов в сторону русских. По словам Вацлава Ярославовича, директора школы, «косяки» бросала левая прозападная молодёжь. В чём заключалась левизна, Макс не понимал, но во время экскурсий старался не отрываться от группы.

— Когда советские войска освобождали Прагу, я работала в госпитале, — сказала старушка. — Там и познакомилась с русским офицером. Пока за ним ухаживала, выучила русский язык.

— Здорово.

— Молодой была, быстро слова запоминала. К тому же, любила советских солдат.

Макс улыбнулся.

— Да-да. Как их не любить? Прагу освободили, жизни своей не щадили. Разве этого мало?

Вытерев губы, старушка продолжила:

— Гагарина люблю особо. Какой обаятельный. Смотрит с экрана и улыбается. Кажется, именно тебе. Дескать, привет, бабуля. Не хочешь в космос?

— А офицер, за которым вы ухаживали, — где он сейчас?

— Поцеловал на прощанье и уехал на родину. Когда прощался, подарил брошь. Смотри.

Старушка распахнула вязаную кофту, и на простенькой блузке блеснули красные камни.

— Камни, конечно, не настоящие. Но веришь, брошь — самое дорогое, что у меня есть.

— Брошь — символ любви, — сказал Макс.

Бабушка хлопнула Макса по коленке и, подмигнув, рассмеялась.

— В Ярке есть русская кровь. Я рада этому.

То ли потому, что бабушка была словоохотлива, то действительно любила русских, но пока Ярка ходил в магазин, Максимилиан услышал много интересного. Старушка рассказала о взятии Праги, о подвигах советских солдат и чешских обычаях.

— Всю жизнь мечтаю попасть в Москву. Видимо, не доведётся, — сказала она в завершение разговора.

При расставании Макс обнял Яркину бабушку от всего сердца.

В ответ та поцеловала Макса в макушку и сказала:

— Храни тебя, дева Мария!

Вечером Максимилиан вернулся в школу и вздохнул с облегчением. Посещение чешской семьи завершилось.

За день до отъезда с Максом произошло неприятное событие — он заболел. Ночью поднялась температура, и доктор посоветовал остаться в школе. Чтобы Макс не скучал, к нему в гости пришли Ярка и Мартина. В школе никого не было, кроме руководителя делегации. То ли из-за Макса, то ли по другой причине, он тоже не поехал на экскурсию.