- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Григорий Иркин Искры над бездной
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Так.
— Вот слухи и пошли.
— Так и какие?
— Да всякие.
— К примеру?
Хозяин покраснел и торопливо вытер пот со лба рукавом. Хеликон проследил за его взглядом. Бородач с пистолетами сидел, откинувшись к стене, и, кажется, не слушал. Второй разговаривал с женщиной. Женщина же, заметив, что астромер смотрит в их сторону, подняла голову и ответила ему таким прямым и холодным взглядом, что у того пересохло в горле. Он тотчас отвернулся.
— Располагайтесь. Ужин скоро подадут. — Сказал трактирщик и скрылся в подсобке.
Сделав несколько решительных глотков, Хеликон Вокс внимательно оглядел зал. Большинство посетителей были людьми понятными: искатели наживы, проводники, охотники, бродяги — всё те же лица, что в любой дыре. В этом смысле «Очаг» ничем не отличался от десятков других залов, в которых Хеликону доводилось сидеть прежде. Жители Бенрота, должно быть, сидели сейчас по домам, запершись на все засовы, и молились, чтобы пришлые поскорее убрались из их деревни — вместе со звездой, болотными духами и охотниками на тварей в придачу. Кого здесь действительно не хватало, так это людей Ордена.
Рыцари, насколько знал Хеликон, никогда не останавливались на постоялых дворах. Они разбивали лагерь за пределами поселений, жгли свои костры и ни с кем не делили ни крышу, ни стол. Если они уже в Бенроте, что само по себе казалось маловероятным, учитывая, сколько времени прошло с падения звезды, то искать их следовало не в трактире. Впрочем, искать их вообще не стоило: Орден жил по собственным законам, и до простых смертных, их забот и их жизней ему не было никакого дела — до тех пор, пока смертные не вмешивались в дела Ордена.
Астромер вышел из трактира и на мгновение задержался под узким навесом. Погода переменилась круто: дождь, ещё недавно едва моросивший, теперь хлестал с обеих сторон, сек по лицу, заливал мостки. Кобыла стояла там, где он её оставил. Глаза широко открыты, уши насторожены. Она била копытом о землю, и мокрые бока её тяжело вздымались.
Осторожно, чтобы не испугать ещё больше, Хеликон шагнул к ней, положил ладонь на шею и произнёс вполголоса:
— Тише, девочка, я здесь.
Лошадь фыркнула и ткнулась мордой в его плечо. Они постояли так несколько минут, и астромер почувствовал, как постепенно успокаивается сам. Затем он отвязал кобылу и повёл на задний двор.
Стойла, рассчитанные на шесть лошадей, были заняты, но предприимчивый хозяин, видно, распорядился устроить временное пристанище. Меж двух врытых в землю столбов, что днём служили для просушки белья, натянули парусину, и под этим скромным навесом теснились ещё три лошади. Отыскав свободный угол, Хеликон привязал кобылу.
Едва он закрепил повод, как в проулке меж домами мелькнули тени. Лошади под навесом всхрапнули, заметались, натягивая привязи, а кобыла Хеликона попятилась, закатив глаза. Рычание раздалось со всех сторон. Астромер выхватил меч и закрутился на месте, размахивая клинком из стороны в сторону. Норкширский волк, подумал он. Добрался. Пришёл за ним. И тут же он одёрнул себя: чушь. Того волка он убил. Он видел, как тварь испустила дух. Не мог же он воскреснуть.
Астромер прислушался, чувствуя, как бешено колотится сердце, но рык уже стих, растворился в шуме дождя. Кобыла его перестала пятиться, соседние лошади постепенно утихли. Дождь меж тем припустил с новой силой.
Он вытер мокрое лицо рукавом и заставил себя думать здраво. Деревенские собаки. Одичавшие, тощие, рыскающие в поисках отбросов. Лошади чуют таких тварей загодя и всегда нервничают. Вполне разумное объяснение. Или, во всяком случае, не требующее воскресения норкширских волков. Голод, усталость и больное воображение — вот что за твари охотились за ним этой ночью.
Он сунул клинок в ножны и покачал головой.
Ему не нравилось здесь. Не нравилось, что он опоздал. Не нравилась троица из «Волчьей Хоры». Не нравились слухи, что ползли вокруг звезды, а слухи эти крепли с каждым часом, подпитываясь тем, о чём говорили в таверне и что он видел сам. Он пошевелил закоченевшими пальцами и подумал, что охотник за звёздами в дырявых сапогах — зрелище жалкое даже для Бенрота. Он толком не спал, а мысль о еде сводила желудок. Всё это соединялось в какое-то смутное, тошнотворное чувство, от которого хотелось напиться, сесть в седло и немедленно покинуть это проклятое место.
Вернувшись в «Добрый очаг», Хеликон Вокс застал окончание склоки. Судя по всему, эти двое явились только что.
У стойки стоял грузный мужчина лет пятидесяти. Камзол на нём был благородного покроя, но время и дорога обошлись с ним без почтения: ткань выцвела, серебряное шитьё местами разошлось по швам, на месте недостающей пуговицы торчала медная, не по размеру. На поясе его, сработанным на манер военной портупеи, висела пустая кобура и тусклая медная пряжка с гербом Маркрифта — знак капитана городской стражи. В Маркрифте такие богатели на взятках и с гордостью уходили в отставку. Они приобретали земли и нанимали слуг или вкладывались в торговые предприятия и местные гильдии.
Этот, судя по всему, успел и то и другое, а после всё просадил, и теперь, когда от богатства осталась одна пряжка, с дуру решил, что звезда поправит его дела.
От капитана несло вином, и запах этот бил в нос всякому входящему ещё от порога. Напротив него застыл мальчишка лет четырнадцати. Рукава и колени в грязи. По виду — слуга.
Мальчишка что-то пробормотал.
— Перечить вздумал?! — Лицо капитана покраснело.
Он сделал шаг, замахнулся как следует и ударил. Мальчишка рухнул на пол. Несколько посетителей обернулись на крик, но с места никто не поднялся, трактирщик же, всё это время наблюдавший за сценой с некоторым любопытством, тяжело вздохнул — и только.
— Я велел тебе почистить пистоль, щенок! — Завопил капитан. — А ты что сделал? Идиот!
Хеликон остановился в двух шагах от стойки. Капитан, явно не ожидавший, что кто-то посмеет подойти, нехотя повернул голову и покосился на астромера яростным, налитым кровью взглядом.
— Какие-то проблемы, урод?
— Никаких, — ответил Хеликон.
— И поделом, — хмыкнул капитан, отворачиваясь к стойке. — Проблем у меня и без тебя хватает. Имение трещит, погреба пустые, слуги воруют, а я нянчусь с ними, точно гувернантка. А ведь я, заметь, плачу им жалованье. Кормлю, одеваю, можно сказать, из последнего крохи выкраиваю. И вот какова признательность. — Он кивнул на мальчишку. — Полюбуйтесь на него.
— А что он?
— Пистолет мой… фамильный, с историей! А этот дурак возьми да и выпусти его из рук прямо в трясину.
— М-да, — протянул Хеликон и замолчал.
Хозяин «Доброго очага» мельком глянул на мужчину, затем перевёл взгляд на астромера.
— Может, ещё вина? Вид у вас, прямо скажем, усталый. Или ещё чего?
— Есть у вас сапоги на продажу? — спросил Хеликон. — Или хоть какая-нибудь обувь?
Трактирщик задумчиво почесал подбородок.
— Новых нет, сударь. Откуда им здесь взяться? А старые... — он покосился куда-то под стойку. — Старые, может, и найдутся.
Дверь на кухню отворилась, и в зал вошла кухарка — жена трактирщика. Она несла перед собой медный чан таких размеров, что ручки едва умещались в ладонях. Пар поднимался над ним, плыл через зал, и аромат варёного лука, копчёного мяса и разваренной крупы растекался между столами, оттесняя болотную сырость и винный перегар. Наступила тишина.
Женщина пересекла комнату и поставила чан у очага.
— Господа путешественники! — провозгласил трактирщик. — Сегодня «Добрый очаг» рад приветствовать вас под своей крышей. Не знаю, что там задумали небеса, но сегодня они оказались ко мне щедрее, чем за последние пятьдесят лет, и…
Оклик был совершенно лишним. Ложки застучали по столам прежде, чем он договорил.
— Прошу к столу!
Когда крышку сняли, пар вырвался наружу густым белым облаком, и Хеликон, вдохнув запах похлёбки, едва не охнул. Он внезапно осознал, насколько голоден, и все те заботы, что одолевали его ум и тело, отступили перед запахом горячей еды. Он схватил пустую миску и вместе с прочими двинулся к очагу.
Бульон оказался густым и наваристым. Копчёное мясо разваливалось под ложкой, картофель почти растворился в бульоне, при том что маленькие луковицы, добавленные, по-видимому, в последний момент, оставались хрустящими.
Кувшины с вином и хмелем вновь пошли по рукам, разговоры зазвучали громче прежнего, смех сделался раскованным, а тревога, принесённая последними событиями, ненадолго отхлынула, уступив место куда более древней и понятной человеческой слабости.
Не прошло и нескольких минут, как к столу, за которым сидел Хеликон, приблизился мальчишка. Губа у него распухла, правая сторона лица заметно заплыла, однако держался он так, словно ничего особенного не произошло.
В руках он держал пару сапог.
— Господин велел передать это Вам, — сказал он негромко и поставил сапоги у стола.
Хеликон не посмел отложить ложку — слишком хорош был бульон, — и лишь опустил взгляд. Обувь выглядела добротно. Он скинул мокрый сапог правой ноги, помогая себе левой, и сунул в новый. Сапог оказался в пору. В миг Хеликон ощутил прилив невыразимой радости.
— Передай господину: я тронут, — сказал Хеликон и сунул мальчишке монету. — И вот, это тебе.
Пожалуй, впервые в жизни ему предстояло благодарить человека, который только что бил слугу на глазах у всего трактира, да и не ответить было бы неправильно. Так или иначе, пара сапог того стоили. Горячий ужин согрел его лучше любого очага, а сухая обувь доставила удовольствие едва ли не большее, чем могла бы доставить любимая женщина, будь у него таковая. Вино разливалось по телу приятным теплом, и он невольно подумал, что человек способен считать себя счастливым по весьма скромным причинам, если прежде судьба достаточно долго обходилась с ним сурово.
Мальчишка тем временем приблизился к столу того, кого имел несчастье называть господином. Капитан был уже совершенно пьян и, видимо, начисто позабыл и о проявленной щедрости, и о потерянном пистолете, и о звезде, упавшей в болотах. Он вступил в горячий и бестолковый спор с соседом, которого Хеликон не видел, и спорил, как видно, о вещах, которые в трезвом состоянии сам назвал бы вздором.
Увидев слугу, капитан досадливо поморщился и с размаху ударил того кулаком в грудь. Мальчишка ахнул, упал и затих. Монета, которую дал ему Хеликон, звонко подпрыгнула на полу и покатилась прочь.
В следующий миг грянул выстрел. Несколько человек вскочили, хватаясь за мечи, остальные предпочли следить за происходящим сидя, вжав головы в плечи и косясь по сторонам. Хеликон не шелохнулся, рассудив, что разумнее сперва понять, кто стрелял и не намерен ли он выстрелить ещё раз, а уж потом хвататься за оружие или пытаться бежать. Впрочем, гадать не пришлось: стрелявшего выдал расползающийся дым.
Бородач из числа «Волчьей Хоры» стоял с пистолетом в руке. Хороший пистолет, надо сказать. От ствола поднималась тонкая струйка дыма, и сам охотник, казалось, был более озабочен состоянием своего оружия, нежели результатом выстрела: он внимательно осматривал полку и нежно сдувал с неё остатки пороховой мякоти.
Его спутница тем временем быстро и настойчиво разъясняла трактирщику положение дел. Тот, кивал, соглашаясь со всем, что она говорила, и по его бледному лицу можно было предположить, что в этих объяснениях он, пожалуй, не нуждался.
Мальчишку подняла жена трактирщика. Он был цел. Капитан лежал между опрокинутой лавкой и стеной. Он был мёртв. Хеликон перевёл взгляд на того, с кем несчастный спорил за мгновение до выстрела.
Человек этот никуда не ушёл. Он сидел в той же позе, что и прежде, не выказав ни страха, ни опасений, ни хотя бы мимолётного интереса к тому, что человек, с которым он только что беседовал, лежал теперь на полу в луже собственной крови. Словом, сидел себе, как сидел.
Капюшон по-прежнему скрывал его лицо. Перед ним стояли ужин и вино, но он к ним не притрагивался. В отличие от прочих гостей, озабоченно обсуждавших случившееся, незнакомец держался в стороне от общего настроения и не проявлял ни малейшего желания участвовать в разговорах. Взгляд Хеликона задержался на спинке стула: там висел короткий арбалет. Оружие, судя по исполнению, человека не бедного.
Незнакомец заметил интерес астромера и слегка наклонил голову в знак приветствия. Хеликон ответил тем же, но кивок его вышел скорее нервным. Он поспешно уткнулся в тарелку и в сторону незнакомца больше не смотрел.
***
Мало-помалу «Добрый очаг» опустел.
Первыми ушли охотники из «Волчьей Хоры». За ними, в течение часа, зал покинули ещё несколько человек. Те, у кого хватило серебра, поднялись наверх: трактирщик, надо полагать, отвёл им комнаты. От него же Хеликон узнал, что каждый житель деревни теперь сдавал столько комнат, сколько имел, а не имевшие комнат сдавали сараи и чердаки. Прочие гости Бенрота устраивались прямо здесь, в зале трактира. Они расползались по углам, укладывались на полу и занимали лавки.
Жена трактирщика собрала пустые миски, залила очаг и погасила лишние свечи, оставив только одну на стойке, чтобы гости не остались в полной темноте, и, пожелав всем спокойной ночи, удалилась.
Дождь меж тем яростно хлестал по черепице. Каждый порыв ветра заставлял деревянные ставни дрожать на кованых петлях, словно нечистая сила рвалась внутрь, и весь дом, казалось, готов был сорваться с места и унестись прочь в бушующую пучину.
Хеликон думал об этом с некоторым удовлетворением. Погода играла ему на руку. Он был жив, сыт и знал, куда идти. Он даст себе несколько часов сна, подождёт пока гроза не утихнет, и выйдет затемно, пока остальные ещё спят.
С этой мыслью он и провалился в сон.
Глава 3. Охота
Есть предел, за которым ночь перестаёт быть и лишь существует. На этом рубеже звёзды и луна не разгоняют мрак, но подсвечивают его изнутри, делая тьму в сердце человека ещё более осязаемой, потому как во тьме этой укореняются все его страхи и невысказанные упрёки.
Именно тогда его рассудок теряет способность отделять себя от тьмы, и человек пытается одолеть искаженное, застывшее отражение самого себя. Отражение, утратившее с ним какое-либо сходство.
— Астрафем Веллум, «Диалоги с Пустотой».Хеликону снова снился остров, но задержаться там ему не позволили. Разлепив веки, первым делом он увидел перед собой лицо трактирщика и два неполных ряда жёлтых зубов, обнажённых в улыбке. Запах, сопровождавший это видение, вполне соответствовал его наружности.
— Доброе утро, мой господин, — сказал трактирщик. — Хотя какое уж тут доброе. Я и глаз не сомкнул. Печь растопи, еды принеси, лошадям задай, за пьяными убери. Потом, прости Господи, крыша потекла над лестницей. А все порядочные люди, к слову, уже при оружии и при седле.
Астромер сел, потёр лицо ладонью и огляделся. Трактир опустел на две трети.
— Кобыла жива? — спросил он.
— Я её попоной на ночь укрыл, так что, можно сказать, она не в худшем положении, чем Вы. — Трактирщик помедлил, вытер руки о передник и прибавил: — Следующая ночь или простой до утра, сами понимаете, дороже. По серебру за Вас и за клячу. Итого два.
Хеликон вздохнул и, заплатив только за лошадь, поспешно направился к стойлам. Животное глядело на хозяина с укором, но ничто не указывало на то, что трактирщик слукавил. Удовлетворившись осмотром, он в последний раз провёл ладонью по лошадиной морде, рассудив, что болота не место для верховой езды, и, оставив кобылу у трактирщика ещё на день, вышел на главную улицу.
Бенрот лихорадило. Ещё вчера казавшийся вымершим, теперь он кишел людьми. Мимо трактира проносились всадники, пешие путники растягивались по всей улице, одни сворачивали к лесу, другие выходили на тракт. Некоторые из местных жителей уходили семьями, забирая всё, что можно увезти, оставляя свои дома на радость прибывающим искателям, которые охотно занимали пустые лачуги.
Хеликон прошёл по улице до ратуши — единственного каменного здания в Бенроте, если не считать трактира. На крыльце толпилась добрая дюжина местных, и только и разговоров было что о звезде и о том, что чужаки растаскивают деревню по брёвнышку, а местным остаётся лишь уехать или смотреть, как их дома занимают незнакомцы. Одни твердили о слизи, покрывшей леса и болота на милю вокруг звезды, другие поминали двух стариков и в этом усматривали несомненный знак, потому как померли старики в один час, точно свечки задули.
Дорогу Хеликону перегородил мужик, тянувший к ратуше норовистого осла, который вдруг оскалился и заревел так, будто его резали, хотя никто к нему не прикасался. Осёл хрипел, мотал головой и не давался в руки. Шея его распухла, и оттого животное двигалось боком, загребая грязь и цепляясь за заборы. Мужик, бледный и взмокший, причитал, что скотину сгубило звёздное семя, и требовал возмещения за порчу имущества.
Рыбаки обсуждали воду — вся, мол, в чёрной пене, и раз уж даже птицы к ней не подлетают, а собаки не пьют, то и им, выходит, спускать лодки не следует. Только как тогда быть? Рыба — единственное, чем жил Бенрот, другой работы здесь отродясь не водилось.
На крыльце, над толпой, возвышался красный, потный мужчина в застёгнутом на все пуговицы камзоле. Он размахивал руками и пытался всех успокоить, но слушали его плохо.
— Если вы не разойдётесь по доброй воле, — выкрикнул он, багровея всё больше, — я имею полное право потребовать из Маркрифта ударный отряд лучших конников, и тогда, клянусь вам, они поразбивают ваши ослиные головы, и я с радостью на это посмотрю!
Кто-то швырнул в него камень. За ним полетели другие. Мужчина побледнел и попятился к дверям. Двое помощников, что стояли за его спиной, втянули его внутрь и заперлись изнутри. Толпа прихлынула к дверям, заколотила кулаками и принялась брать ратушу штурмом.
Хеликон с трудом выбрался из давки, проклиная тот миг, когда ему вдруг взбрело в голову послушать, о чём толкуют у ратуши, хотя ничего полезного он там не услышал, и двинулся прочь. Да и, по правде сказать, имеющиеся факты, отсеянные от слухов и суеверий, сводились к немногому. Что касается выброшенных на берег рыб, слизи и прочего, то, вероятно, осколки звезды попали в море, вызвав ядовитое бурление, алхимические испарения и миазматическое отравление воздуха, от которого, должно быть, и слепли ослы, и дохли старики. Это многое объясняет, заключил Хеликон Вокс.
Не успел он сделать и десяти шагов прочь от ратуши, когда за спиной послышался стремительный перестук копыт, и в следующий миг мимо него, взметнув веер грязи, промчался всадник в сверкающих доспехах. Астромер едва успел отскочить к обочине. На чёрном плаще всадника он различил знак, который видел прежде: пылающая белым пламенем многоконечная звезда. То был рыцарь ордена Старгнис.
Всадник осадил коня в конце улицы и спешился. Там, на небольшой поляне, был разбит шатёр ордена. Вход охраняли двое мечников, без доспехов, в простых кожаных нагрудниках, и плащи их, чёрные, как у всех в ордене, не несли на себе знака пылающей звезды. Послушники, определил Хеликон. Рыцарями они, может, и станут, но магистрами им не бывать никогда. Для этого, как говорили, нужна благородная кровь.
Оставив за спиной ратушу и крики толпы, он перешёл улицу. Чёрный след, прочерченный звездой, никуда не делся: он протянулся через всё небо и за минувшие сутки так и не рассеялся до конца, что само по себе было явлением столь же необъяснимым, сколь и зловещим.
В низине, где кончались наделы и начинался заболоченный лес, астромер вышел на тропу, которая, по всем приметам, вела на болота, и всякий, кто собирался искать звезду, должен был идти по ней. Деревья здесь стояли редко, но каждое было охвачено мхом, между корнями поблёскивала стоячая вода, а чёрный дым, так и не рассеявшийся в небе, здесь, в низине, оседал на болота густым туманом. Хеликону казалось, будто он вступил в место, где неприкаянные духи ищут свои умершие тела и не могут найти покоя, и чем дальше он шёл, тем острее становилось это ощущение. Не слышно было ни птичьего крика, ни лягушачьего кваканья, ни единого звука, какой пристало бы издавать живым существам. И, разумеется, путь этот был на удивление безлюден.
Он подумал, что те, кто ушёл затемно, либо сильно опередили его, либо, напротив, сбились с пути и теперь блуждали где-то в стороне от тропы. На рассвете болотные байки звучали убедительнее, чем накануне, а трясина, которую в темноте никто не видел, при свете солнца оказалась именно такой, как о ней говорили. Остальные, надо полагать, протрезвели, трезво оценили свои силы и повернули обратно.
Не менее чем через час Хеликон Вокс разглядел впереди обломок, выступавший из трясины. Огромный каменный луч — один из тех, что он видел над Маркрифтом. На нём, свернувшись в кольца, грелась гадюка.
Внезапно, камыши справа разошлись, раздались криком, отчего Хеликон ахнул в ужасе, оступился, упал и выхватил меч, выставив клинок перед собой. Сердце ухало так, что он не сразу услышал хлопанье крыльев. Цапля. Обыкновенная серая цапля. Тварь, должно быть, напуганная его криком не менее, чем он сам, взмыла над болотом, описала широкий круг и устремилась к морю.
Приподнявшись на локтях и глядя ей вслед, он вдруг увидел, что вершины деревьев здесь обломаны, а кое-где тронуты небесным жаром. Выходит, теперь не было нужды гадать, верной ли дорогой он идёт. Хеликон поднялся, выругался вполголоса и побрёл дальше.
Прошло около получаса, и тропа упёрлась в широкую заводь. Ни перепрыгнуть, ни обойти. Туман лежал плотный, как вата, вода казалась бездонной. Идти вброд наугад Хеликон не решился. Припомнив карту, он свернул к югу, где болота сужались и переходили в каменистую гряду. Там, по зарубкам на стволах, отыскалась охотничья тропа. Судя по всему, она вела в обход, но наверняка он этого не знал. Тропа виляла, уводила в сторону, прыгала по упавшим стволам через мелкие топи, словом, была надёжнее, чем казалась, и ни разу не подвела. Мало-помалу низина осталась позади. Ветер принёс запах моря, закричали чайки. Хеликон уже решил, что забрал слишком далеко к югу, но к полудню снова вышел на след.
Вскоре туман сгустился до такой степени, что он едва не размахивал ладонями, разгоняя дым перед лицом, когда различил впереди человеческую фигуру. Человек стоял неподвижно. Плащ на нём висел лохмотьями, в волосах запутался мох, а посох, на который он опирался, походил на древко копья. Астромер остановился, ожидая, что незнакомец отреагирует на его приближение, но тот оставался недвижим.
Давным давно Хеликон Вокс рассудил, и рассудил здраво, что пистоль в его ремесле — обуза. Порох отсыревает, пули весят изрядно, а грохот выстрела разносится на милю вперёд, привлекая ровно тех, с кем менее всего желаешь встретиться в диком поле или глухом лесу, и служит верным сигналом для всякого, кто промышляет на большой дороге. Но именно сейчас, глядя на неподвижную фигуру в тумане, он подумал, что один хороший выстрел поверх головы этого молчаливого урода мог бы разом оживить беседу.
В очередной раз за этот день он обнажил меч. Окликнул человека. Тишина. Окликнул снова, громче, злее. Ни звука. Тогда злость взяла верх над страхом, и он двинулся вперёд, выставив клинок перед собой. Ему почудилось, будто фигура шевельнулась, хотя он готов был поклясться, что не видел этого, — но вот туман дрогнул, расступился, и он увидел то, что принял за человека. Перед ним стояло деревце. Кто-то накинул на плащ на сухие ветки, пристроил сверху пучок мха и воткнул в сук старое копьё. Хеликон помянул и проклял всех богов разом, себя заодно, и опустил меч. Шутника, разумеется, нигде не было. В сердцах пнув мох у подножия, астромер продолжил путь.
Он шёл и перебирал в уме всё, что знал. Тени прошлых походов, рассказы других астромеров, теории астролисков, полузабытые предания. Книги, которые успел прочесть, и те, до которых так и не добрался: «Трактат о небесных аномалиях» Малвина Серебряного, уцелевшие фрагменты «Астролитографии» Арктурия Штерна — автора, объявленного еретиком за неосторожные комментарии о природе стихий. Полный свод, двенадцать книг, считался утраченным. Часть изданий хранилась у Морвенов, но доступ к ним имели только астролиски высших рангов. Возможно, там, среди этих страниц, и таился ответ. А может быть, звезда и вовсе не была звездой, а чем-то, о чём писал неизвестный автор в манускрипте «Слёзы Лунной Богини», где падающие светила представали слезами божества.
Ни одна из версий не подходила. Хеликон чувствовал это так же ясно, как холод болотной сырости, и единственный способ покончить с этой неизвестностью — увидеть всё своими глазами. И чем скорее, тем лучше.
Тропа вдруг оборвалась, и Хеликон замер на краю просеки. Перед ним, наискось через лес, тянулась полоса развороченной земли длиной в сотню шагов. Звезда ударила по касательной: это было видно сразу. Потом отскочила, пронеслась на брюхе ещё несколько десятков шагов, кроша собственные лучи, вырывая деревья, вспарывая почву, и замерла грудой камня. Вся полоса была усеяна обломками: от крупных, в три, в четыре, а один даже в пять человеческих ростов, до мелкой стеклянной крошки, хрустевшей под ногами.