Григорий Иркин Искры над бездной

Глава 1. Хеликон Вокс

Мир был молод, а боги — дерзки. Один из них, взирая на Ауренвию, вознамерился даровать смертным силу, равную своей. За это прочие разорвали отступника на части.

Первым пало Сердце. Пылая жаром тысячи солнц, оно обрушилось на землю и прожгло её до самого основания, оставив кратер, который люди, не ведающие истинной этимологии, прозвали Оком Вечности. В его основании Пророк Маар возвестил Эру Порядка, ибо довольно было крови, что лилась на алтари, и довольно тварей, коих породила тьма.

Прочие осколки, подобно скверне, рассеялись по небосводу. Они низвергаются и поныне, и благо тому, кто узрит падение такой звезды. Ибо одни сулят запретное могущество, обещанное вероломным богом, иные же пожирают рассудок.

И воистину, всякий раз, когда звезда прочерчивает небо Ауренвии, кто-то вглядывается ввысь, пытаясь прочесть грядущее, а кто-то смиренно отводит взор, ибо знают они: звёзды смотрят в ответ.

Очередная охота закончилась, как почти всегда, — ничем. На исходе второй недели, когда Хеликон Вокс уже начал сомневаться в верности своих исчислений, он наконец вышел к месту, где небо коснулось земли.

Перед ним лежала выжженная прогалина, шагов десять в поперечнике, не более. Трава по краям почернела и скрутилась, мох обуглился, кора ближайших сосен потрескалась. Он обошёл пожарище по кругу, затем пересёк его из конца в конец, тыкая палкой в золу, но не нашёл ровным счётом ничего ценного — ни для науки, ни для кошелька.

Звезда умерла ещё в небе, решил астромер. Сгорела и рассыпалась. На землю упало лишь то немногое, что не успело сгореть, смешалось с грязью, а время и погода довершили остальное. Месяц скитаний — и вот награда.

Обратный путь обернулся сущим бедствием. Прежде Хеликон Вокс не раз слышал, что Норкширские леса не жалуют чужаков, однако лишь теперь, промокший до костей и потерявший всякое представление о том, куда идёт, он был готов признать: эти земли ненавидят саму жизнь.

День за днём лес испытывал его терпение. Тропинки гасли в буреломах, неожиданные овраги разрезали путь, а раздувшиеся от мороси ручьи не давали пройти посуху. Хеликона не покидало смутное чувство, будто он ходит кругами. К вечеру он окончательно потерял всякую надежду выбраться из леса до наступления темноты и принялся искать место, где можно было бы переждать ночь.

Среди корявых сосен отыскалась крохотная прогалина — вдвое меньше прежней. он бросил наземь охапку сырых ветвей и принялся высекать искру, но даже самый упрямый огонь не сумел бы взяться за такой хворост.

Тогда Хеликон Вокс поднялся и вновь углубился в чащу. Час спустя он вернулся, неся в охапке жалкий валежник, где мху было больше, чем древесины. Ножом он выскоблил неглубокую ямку, обложил её камнями, затем извлёк карту. В наступившей тьме невозможно было разглядеть хоть что-нибудь, как ни всматривайся, а потому он, не раздумывая, оторвал угол карты, скатал его в трубочку и поднёс к огниву. Наконец, огонь взялся. Смехотворный, ничтожный огонь. Тепла от него было чуть, света — ещё меньше.

С наступлением темноты лес менялся. Едва над чёрными макушками сосен поднималась луна, из чащи раздавался вой. Он рождался вместе с сумерками и не умолкал до самого рассвета. Хеликон сидел у своего ничтожного костра, сжимая рукоять меча, и вглядывался во тьму, и тьма, казалось, вглядывалась в ответ, изучала, медлила, решала: оставить жизнь или забрать.

На рассвете он находил следы. Множество следов. Они расходились во все стороны, кружили возле костра, подступали почти к самому месту, где он спал, и вновь уходили в лес. Так повторялось каждую ночь. Самих зверей астромер ни разу не увидел, и объяснения этому не находил. А те, что сами собой лезли в голову, были из тех, о каких лучше не думать, — и он лишь благодарил богов, что встреча так и не состоялась. Впрочем, вера была ему чужда, но в таких ситуациях он предпочитал не рисковать, потому как остро ощущал, что в мире есть силы, не нуждающиеся в его вере, чтобы существовать.

Погода меж тем становилась всё хуже. Чёрные сосны и косматые ели, нанесённые на карту Норкширского леса, гнулись под тяжестью наступающего ветра. Земля, изрытая оврагами и промоинами, осыпалась под ногами, а дождь вперемешку с мокрым снегом безжалостно стирал всё, что Хеликон Вокс оставлял на своём пути: зарубки на коре, сложенные камни, надломленные ветви. Всё смывалось и исчезало с лица этой враждебной земли. Обратная дорога удлинялась с каждым днём.

Очень скоро он перестал думать о том, что эта охота не принесёт ему ни денег, ни славы. Всё это потеряло всякий смысл. Теперь он хотел лишь одного — выбраться из Норкширского леса живым.

Он поднял взгляд к небу. Ни луны, ни звёзд, ни проблеска надежды. Тяжёлые тучи двигались медленно, подобно арьергарду разгромленной армии, отступающей в небытие, и ветер гнал их на юг, прочь от неприступных стен Норкширского леса. Астромер следил за их ходом и думал: само небо отрекается от этих земель.

Он уже прикидывал, где бы переждать ещё одну ночь, не заночевать ли прямо здесь, под корнями вывороченной ели, когда, огибая пологий холм, заметил впереди, в просветах меж корявых низкорослых деревьев и колючих зарослей можжевельника, слабые, дрожащие огни.

Хеликон остановился и заставил себя не делать поспешных выводов. Он поднялся выше по склону, нашёл выступ, откуда открывался лучший обзор, и внимательно присмотрелся. Огни не исчезли. Они не прятались за ветвями, не расплывались перед глазами и горели всего в какой-нибудь полумиле через открытое поле. Настоящие, живые огни.

Воодушевлённый этим зрелищем, Хеликон Вокс покинул наблюдательное место и устремился вниз. Он цеплялся за мокрые ветви, выпирающие корни, торчащие камни, не замечал холода и не помнил об усталости. Всё его существо тянулось к огням, и он старался думать лишь об этих огнях, охотно веря, что там, внизу, его ждут люди.

У подножия он наконец остановился, чтобы перевести дух. Встряхнув плечами, он признал, что самое паршивое осталось позади. Теперь стоило лишь пойти вперёд, пересечь чахлое поле, поросшее бурьяном, и выйти к доброму огню. Ему даже показалось, что он чувствует запах дыма. И тут, из глубины Норкширской чащи, из той самой бездны, которую он только что мысленно похоронил, донёсся протяжный зловещий вой.

Астромер вздрогнул. Сердце ухнуло, в горле пересохло, кровь застучала в ушах. Он резко обернулся, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, и затаил дыхание. Лес стоял чёрный и неподвижный. Астромеру казалось, что он видит, как тьма между стволами сгущается, как она движется, как жаждет его плоти. Не раздумывая более, он обнажил меч. Рукоять мгновенно прилипла к вспотевшей ладони. Меч был дрянной, купленный по случаю и ни разу не отведавший крови, но в такие часы всякому доброму человеку следует держаться за что есть, лишь бы не лечь на землю и не завыть в ответ.

Вой повторился.

Астромер побежал. Он бежал, не сводя глаз с огней, видел, как они растут, обретают плоть, превращаясь из бледных звёзд в настоящие костры, а из темноты один за другим выступали силуэты телег, палаток и человеческих фигур. До лагеря оставалось всего ничего. Он хотел закричать — горло выдало лишь хрип. Он рванул вперёд, споткнулся обо что-то, рухнул, и в ту же секунду тварь вцепилась в его сапог.

Астромер перекатился на спину, нашарил рукоять и рубанул наугад. Удар пришёлся по холке и только разозлил тварь. Второй вошёл между лопаток: зверь взвыл, но челюстей не разжал. Тогда Хеликон начал рубить бездумно, снова и снова, раздирая плоть, разбрасывая вокруг клочья шерсти и брызги крови. Морда зверя превратилась в кровавое месиво, но зверь не отпускал, не ослаблял хватки и лишь яростнее мотал головой. Хеликон взмолил к небесам.

Поняв, что помощи не будет, он обхватил рукоять меча обеими руками, резко подался вперёд и, зажмурившись, обрушил остриё на голову зверя. Тварь задёргалась в судорогах, и горячая, липкая, вонючая волчья кровь окатила его с головы до ног, залила глаза, нос, рот и затекла за шиворот.

Люди у костра вскочили ещё до того, как он прикончил зверя. Их было семеро и все они мгновенно бросились на помощь. Они рассекали тьму с факелами в одной руке и мечами в другой, спускали стрелы, кричали, и стая, не выдерживая натиска, с воем отступала во мрак. Хеликон огляделся.

Сперва он не различал ничего, кроме блуждающих огней, да и те через несколько мгновений замерли, успокоились, и тогда он увидел, что люди вокруг стояли молча, не двигались, озирались по сторонам, и никто из них не опускал оружия. Лишь когда стало ясно, что стая ушла, кто-то облегчённо выдохнул.

Победу встретили радостными криками и грохотом аркебузы. Шарахнуло так, что у Хеликона заложило уши. Тотчас его подхватили под руки и рывком поставили на ноги.

Приблизился аркебузер.

— Живой?

Хеликон кивнул.

— Кто такой?

— Астромер, — сказал он, пытаясь собраться с мыслями. — Из Маркрифта.

Аркебузер смерил его недоверчивым взглядом. Тогда астромер сунул руку за ворот рубахи и вытащил на свет цепочку с медальоном: тяжёлый посеребренный диск с выгравированным знаком обсерватории Маркрифта. Он протянул его, и мужики, все до единого, прищурившись, глянули на металл.

— Звездочёт, значит. — Аркебузер ещё раз взглянул на медальон и кивнул. — Ладно, идём. Расскажешь, как тебя угораздило.

Остальные расслабились и опустили оружие.

— Мы держим путь в Маркрифт, — сказал другой. — Везём древесину. Если хочешь, давай с нами, место на телеге найдётся.

И Хеликон, ковыляя, побрёл вслед за ними.

У костра народ вовсю принялся обсуждать сколько серебра можно будет выручить в Маркрифте за волчьи шкуры. Споры разгорелись нешуточные. Каждый норовил подчеркнуть свою доблесть в минувшей схватке, но вскоре сошлись на том, что свежевать зверей будут двое самых опытных, остальные же взялись собирать стрелы и приспосабливать лагерь, чтобы управиться со всем до рассвета, пока волчатина не остыла, а ночной холод не испортил шкуры.

Хеликон, покосился на тех двоих. Они уже сравнивали ножи и рядились, с какого конца сподручнее снимать шкуру. Тогда и он решил не ждать, пока его добыча достанется другим. От этой звенящей мысли, сулившей поправить его скудное положение, он враз воспрял духом и, кряхтя, заставил себя подняться на ноги и сразу направился к туше убитого зверя.

Подойдя ближе, он с немалым удивлением обнаружил, что меч его всё ещё торчит из волчьей головы. Он попросту о нём забыл. Упершись ногой в изувеченную морду, он ухватился за рукоять и вытянул клинок. Лезвие, увы, оказалось погнутым, изрядно зазубренным, и обломилось у самого острия. Должно быть, пройдя насквозь, клинок встретился с камнем. Хеликон покачал головой. К счастью, нож ещё был при нём.

Один из лесорубов-свежевателей заметил его досадливый взгляд и сказал, что оружие — дело наживное, а вот шкуру они сейчас снимут сами, заготовят как надо и отдадут ему сполна, потому как чужого им не надо, а этот волк был зарублен им одним, врукопашную, и такой подвиг заслуживает честной награды.

Хеликон выслушал эти слова молча, однако в душе его зародилось странное незнакомое чувство. Эти люди смотрели на него с уважением. Они, конечно, завалили троих, а может, и четверых, но у них были факелы, арбалеты, аркебуза и численное превосходство. А он был один. И если уж начистоту, он им ничего не должен, потому что спасать-то его, в сущности, и не пришлось. Он уже прикончил волка, когда они подоспели. Всё, что они сделали, — разогнали остальных, но этих они сами же и застрелили, и шкуры теперь их по справедливости. Так что выходит, это он им помог, а не они ему.

Покончив с добычей, все дружно устроились перед костром. Шкуры были сняты, вывернуты и разложены на просушку, волчатина, насаженная на вертела, шипела над углями, наполняя воздух сытным, дразнящим ароматом. По кругу пошла фляга.

Хеликон кое-как отмыл лицо и руки дождевой водой, скопившейся в складках парусины, и вернулся к костру. От правого сапога, кроме подошвы, осталось лишь несколько дыр, каждая в палец толщиной, и лоскут разорванной кожи. Он стащил остатки, осмотрел их и решил, что поутру отрежет кусок от голенища и пришьёт как заплатку, а пока принялся растирать занемевшую стопу. Волчьи клыки, хвала богам, до неё не добрались. А ведь Хеликон Вокс совершенно не знал, каким богам молился. Неплохо бы, решил он, разузнать парочку имён на такой случай. Не все же равнодушны к земным делам, может, кто-то и ведает охотничьими тропами или, на худой конец, лесными тварями. У дикарей, говорят, у каждого ручья свой бог, у каждого дерева — дух, и попробуй только не поклонись. И тут он осёкся.

Он, астромер Маркрифтской обсерватории, слуга людей, доказавших, что небесные сферы движутся по единому закону, только что всерьёз раздумывал, кому из божков следует молиться. Вот она, ересь. Самая настоящая. А он, вместо того чтобы возблагодарить безликую Первопричину и Единый Порядок, воспетый Пророком Мааром, искал заступничества у лесного духа, которого, скорее всего, выдумали эти пьяные дровосеки. Он скрипнул зубами и мысленно обозвал себя болваном.

Мужики меж тем, пригревшись у огня, толковали о своём: о ценах, о женщинах и о том, какое судно сгодится для их досок, что громоздились на телегах. Кто-то обронил, что капитан «Медузы», заказавший этот лес, торопится и, похоже, никуда с пристани не уйдёт, пока не загрузит трюм, и разговор тут же ушёл в мореплавание, морские течения, налоги в портах, а затем и на то, что все священники — негодяи и берут с бедных втрое.

Мало-помалу голоса их отдалились, слова теряли смысл. Глядя на огонь, астромер чувствовал, как жар впитывается в кожу, как усталость туманит рассудок, и как он проваливается в чёрный, глубокий сон, подобный той тьме, из которой сам он чудом выскользнул. Во сне он снова стоял на берегу острова посреди безмолвного океана. Звёзды кружились над головой в бесконечном хороводе, падали в воду, шипели, а над волнами вспыхивали новые. Сколько их уже упало, сколько ещё упадёт — Хеликон не знал. И сон этот снился ему каждую ночь, сколько он себя помнил.

Телеги тронулись до зари, когда небо ещё было тёмным. К полудню, как только облака разошлись, ветер стих и выглянуло солнце, Хеликон Вокс достал из сумки дневник и принялся листать пожелтевшие страницы.

В очередной раз поиски звезды не увенчались успехом.

Карты Норкшира, по крайней мере, пополнятся новыми сведениями. Он сможет рассказать о бродах, оврагах, охотничьих тропах, зарисовать местность по памяти, а в обсерватории найдутся писцы, способные перенести его каракули на чистовик. Вот только от самой звезды ничего не осталось. Магистр Озирик, надо полагать, обрадуется этому не больше, чем дождю в день открытия ярмарки. Но что тут скажешь? Звёзды не разбрасываются сокровищами по первому требованию.

***

Телеги достигли городских стен лишь на следующее утро, когда медный диск солнца только начинал тяжёлое восхождение над горизонтом. Хеликон продрал глаза, глянул на пустые улицы и зевнул. Слабый, водянистый свет разливался по шпилям, кровлям, стекал по зубчатым стенам. Туман оседал на стёклах и витражах, а те, намокнув, блестели ещё ярче и глубже.

Завидев караульных у ворот, аркебузер приветственно вскинул руку и коротко доложил о переходе, заказных досках и трофеях на продажу. Начальник караула оглядел обоз, оценил добычу, удовлетворительно кивнул и пропустил. Телеги покатили дальше.

Впереди показались мачты, мокрые паруса, рангоуты и десятки отяжелевших флагов, неспособных подняться в безветренном воздухе. Суда покачивались у причалов, скрипели деревом, звенели цепями. Матросы скатывали койки, выливали за борт ведёрную грязь, бегали по сходням, кричали, торговались — словом, делали всё, чем с рассвета до заката полнится любой портовый город. А над ним, над гаванью, над лесом мачт, суетой и гвалтом, именуемым Маркрифтом, стояло «Око Морвена» — обсерватория Вольмарка.

У развилки аркебузер осадил лошадей и обернулся к астромеру.

— Ну вот, — сказал он. — Приехали.

Хеликон спрыгнул наземь, и тотчас в руки ему лёг тяжёлый свёрток волчьей шкуры. Её подал один из лесорубов, что накануне первым вызвался свежевать волков. Рулон туго перетягивала бечевка, а густой чёрный мех на сгибах отливал серебром.

— Держи, — сказал лесоруб. — Если продавать надумаешь, меньше двадцати серебряных не бери.

Хеликон, немало подивившись, взвесил шкуру в руке.

— Двадцать?

— Двадцать, — подтвердил мужик. — Поверь моему слову. Норкширский волк не часто покидает свои владения. Мы этой дорогой который год ездим, да только следы и видели. Редкая тварь. Морду ты ему, конечно, разворотил изрядно, будь она цела — просил бы все пятьдесят. Ну, может, и тридцать выжмешь, но это как повезёт.

Лесоруб отступил, уступая место аркебузеру. Тот уже спешился и держал в руках меч, завёрнутый в грубую холстину.

— Бери, звездочёт, — сказал он. — Нам топор сподручнее, сам понимаешь. Им рубишь, им крошишь, им же, если что, забиваешь гвозди. А тебе, нутром своим чую, клинок ещё послужит.

И протянул меч рукоятью вперёд.

Хеликон, подивившись не меньше прежнего, принял оружие. Не сказать, что мечник из него был толковый, потому он не стал позориться хитроумными взмахами, а сразу упрятал клинок в старые ножны.

— И вот ещё, — добавил лесоруб, протягивая холщовый мешочек.

Астромер заглянул внутрь. Волчьи зубы.

— Ободарал как сумел — пояснил лесоруб, перехватывая его взгляд. — А уж доводка за тобой, у меня рука не та.

Пара его приятелей из обсерватории помогли бы с хорошей ценой, но оба были в отъезде и вернутся ещё не скоро, а потому придётся до поры сложить всё в келье и проскочить мимо магистра так, чтобы тот не заметил шкуру.

Он кивнул, и лесоруб, кажется, остался доволен.

— Здесь прощаемся, — сказал Аркебузер. — Может, и свидимся ещё, как знать.

— Может, — ответил Хеликон.

Телеги тронулись вниз, к гавани, а он остался стоять на развилке со шкурой на плече, мечом у пояса, волчьими зубами в сумке и каким-то чувством, которому не мог подобрать названия. Он попытался было объяснить случившееся непривычной удачей и добрым нравом лесорубов, и на миг ему даже почудилось, будто сами звёзды свели его с этими людьми в тот самый час, когда помощь была нужнее всего. Будь он человеком набожным, на этом и остановился бы. Однако, Хеликон Вокс, служивший астромером, привык считать небесную алхимию ремеслом хоть и неблагородным, но имеющим под собой твёрдую натурфилософскую основу, а потому звёздную волю в расчёт старался не брать. Или, во всяком случае, гнал эти мысли прочь.

Проводив телеги взглядом, он поправил ремень и зашагал к «Оку».

Пять башен обсерватории служили цитаделью астрологической науки, быта и алхимии. Первый лорд Морвен возвёл их триста лет назад, и все они были устроены с толком: жилая башня для семьи Морвенов и прислуги, две наблюдательные с телескопами, ещё две для библиотек и мастерских. Башни он поставил замкнутым кругом, соединив их высокими стенами. В центре раскинулся обширный двор, где подмастерья, конюхи, кузнецы, прачки и прочий необразованный люд служили небу как могли.

Каждую башню завершал купол с узкой прорезью. Днём купола следили за солнцем, медленно проворачиваясь на бронзовых направляющих, ночью ловили светила, а порой поглядывали на город, но никогда не опускали взгляда надолго.

Наследник того Морвена — великий алхимик и, по слухам, чернокнижник, каких поискать — приказал обшить купол библиотечной башни пластинами чёрного обсидиана и покрыть их веществом, рецепт которого он унёс с собой в могилу. Шли дожди, дули солёные ветры, проходили десятилетия, но покрытие не тускнело. Напротив, оно вбирало свет и отдавало его обратно, отчего издали купол напоминал гигантское око, неотрывно следящее за каждым, кто осмеливался поднять на него взгляд.

Мало кто в Маркрифте вообще понимал, что именно вытворяют Морвены в своей собственной башне, видели их редко, и жизнь их казалась затворнической. Поговаривали, что в подземельях главной башни скоплены несметные богатства, древние артефакты, совершаются таинства и колдовские обряды, а внутри клана существует тайное братство. Но никто не мог сказать наверняка. Зато девиз их, высеченный над аркой, знал каждый: «Кто правит небом, тот властвует и над землёй». Впрочем, к низшим чинам обсерватории это властвование не имело никакого отношения, поскольку жалованье они получали такое, что едва сводили концы с концами.

Миновав стражников, Хеликон пересёк двор и направился к башне мастерских. Два нижних яруса и подземелье её занимали мастерские, а выше, на третьем и четвёртом ярусах, плотно, одна к другой, лепились кельи астромеров. В коридорах было тихо: мастерские ещё не начали работу, и он не встретил ни души.

Мельком оглядев свою комнату, он спрятал шкуру под койкой, рассчитывая вернуться за ней сразу после доклада магистру: показывать нечего, стало быть, и разговор выйдет коротким. Потом сразу на рынок. Сама мысль об этих деньгах волновала его куда больше, чем то, что он мог бы на них купить. Затем он вышел, пересёк двор и поднялся по широкой каменной лестнице в главную наблюдательную башню.

Кабинет магистра находился на третьем этаже, в самом конце коридора. Внутри, как всегда, царил полумрак.

— Вокс? — раздался голос из мрака.

— Я, — ответил Хеликон, приближаясь к столу.

Магистр Озирик сидел в глубоком кресле, закутанный в чёрную мантию. Вернее, когда-то чёрную. Сейчас она была просто тёмной, с пятнами от пролитого вина, засаленными рукавами и подпалинами от свечного воска. Его лысая голова тускло желтела под огоньком масляной лампы, седая борода спуталась, глаза слезились, а тело то и дело сотрясал кашель. Словом, выглядел магистр скверно.

— Снова твои блуждания длятся дольше дозволенного, — сказал он. — Нашёл что-нибудь?

Хеликон молча положил на стол потрёпанный, разбухший от сырости журнал.

— Что там? — спросил Озирик, прижимая платок к губам. — Говори, Вокс. Я не в том расположении духа, чтобы играть в загадки.

— Ничего. Следов почти нет. Думаю, звезда умерла ещё до падения.

Магистр откинулся в кресле, медленно втягивая ноздрями прелый, застоявшийся воздух, и так же медленно, с присвистом, выпустил его.

— Значит, ничего. Опять.

Он пошарил рукой по столу, нащупал маленькую бронзовую печать с фамильным гербом Морвенов и принялся вертеть её в пальцах. Магистр Озирик владел этой вещицей три десятка лет: с тех самых пор, как отец нынешнего лорда лично вручил ему ключи от этой башни. Отложив печать в сторону, магистр взял в руки журнал. Медленно, без всякого интереса он перевернул несколько страниц и задумался.

— Видят боги, таланта к звёздам у тебя нет, — сказал он. — Астролиском тебе не бывать.

— Астролиском? — Хеликон вскинул бровь. — Я и не собирался. На кой чёрт мне мантия?

— Вот! — Магистр затряс пальцем. — Вам бы только жалованье получать да спать до полудня. А кто думает о будущем этого дома? Кто печётся о наследии Морвенов, хотя даже имени их не носит? Я, Вокс. Один я. И никакой благодарности! Им, — магистр закашлялся и махнул платком куда-то в сторону жилой башни, — Им плевать, что здесь творится! Я спину гну, а толку? Бездари вокруг, да лентяи. Один ты чего стоишь.

— Я своё дело знаю, магистр. А другого мне и не надо.

— Мой дорогой Хеликон Вокс, — усмехнулся Озирик. — Нет у тебя ни чутья, ни удачи, ни того особого дара, что отличает нас, учёных мужей, от авантюристов с арбалетами. Ты не способен искать. Что же до всего, некогда попавшего тебе под ноги, — он покачал головой, — оставим сие на совести богов. Вот как поступим: пойдёшь в подмастерья. К алхимикам. Звёзды, знаешь ли, не каждому даются.

Хеликон Вокс не находил ответа. Он смотрел на магистра, но мысли его блуждали далеко, среди диких лесов, где его били ветра, мочили дожди, кусали звери и обманывали люди. Всё это, разумеется, не назовёшь удовольствием. И однако же, он не мог бы сказать, что несчастен. Лишения и тяготы пути давно стали привычкой, а привычка, как известно, вторая натура. Он переносил их легко, с тем особым, почти весёлым равнодушием, какое вырабатывается у людей, не избалованных судьбой. А то, что время от времени удача подкидывала ему волчью шкуру, только добавляло вкуса. В сущности, он был доволен своим положением. И менять его не собирался.

Он так и не ответил. Магистр, видимо, принял его молчание за согласие — или просто устал ждать. Он кашлянул, вытер губы платком и продолжил:

— Забавно, как всё оборачивается. Ещё вчера я получил донесение, что все участники северной миссии погибли. Все, Вокс, до единого. Включая нашего алхимика, прикомандированного к отряду. Так что место, можно сказать, освободилось.