Полная версия:
Георгий Загорский РОСП
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мы обмыли звёздочки. По традиции каждый должен был залпом выпить по стакану водки и поймать звезду губами. Здесь произошло первое фиаско, связанное с обмундированием: усики на звёздочках были настолько дрянного качества, что выдерживали только одно сгибание. Они начали ломаться и отваливаться при попытке их разогнуть и вытащить из погона.
Нам тогда было смешно. Мы шутили и веселились. Девчонки давились водкой «Добрый медведь», запивая её «Черноголовкой». Мы же с мужиками закусывали дешёвую водку соевой колбасой.
Я обнимался с этими людьми, которых видел в первый и последний раз в жизни. Мы назвали друг друга «братьями по присяге», чувствуя себя частью огромного механизма. Воображение наше рисовало радужные перспективы, а дешёвая водка не давала замёрзнуть на двадцатиградусном морозе.
Сейчас вспоминаю — а ведь это был один из самых тёплых моментов за три года. Хоть и происходило всё на замёрзших московских улицах.
Попрощавшись с собратьями по несчастью, я, будучи уже изрядно подшофе, решил совершить турне по Москве. Когда ещё такой шанс удастся? Да примерно в любой выходной — сел на электричку, и через два часа ты в столице. Но ведь это совсем не то. Там не будет того триумфа, как в этот раз.
Я зашёл в тёплый холл метро «Митино», и в вагоне меня вполне ожидаемо развезло. Я уснул на плече у какого-то узбека, который тоже спал, и доехал почти до конечной, когда сообразил, что мне нужно ехать обратно. Парень этот, видимо, ехал с патентом в кармане покорять столичные стройки. Ещё год назад я был таким же, как он. А сейчас в моём кармане лежали погоны — пусть и со сломанными звёздочками.
Я поехал в центр, гулял по Арбату, дошёл до Красной площади. Там какая-то молодая итальянка, трясясь от холода, попросила меня фоткать её на фоне Мавзолея и собора Василия Блаженного. Мы с ней пошли в ГУМ. Я по дороге на Арбате взял себе плоскую флягу — чекушку «Беленькой», и она была уже почти пуста.
Я нёс ей какой-то бред про нашего Патриция. Она, я уверен, не понимала вообще ничего из моих слов. Я даже купил ей мороженое в ГУМе, напоил лимонадом, рассказывал, как ездил сюда в последний раз с родителями в далёком 2007 году. Она хлопала глазами и говорила «Грация». Я ржал, представляя, что она — дочь Серджио Метеллы. Потом она просто растворилась в толпе и исчезла.
Я попросил каких-то малолеток сфоткать меня в ГУМе на мостике, совершенно забыв, что после обеда я должен был приехать в свой РОСП для внесения данных в личное дело.
В итоге я шлялся по Москве до глубокой ночи, уехав домой на последней электричке в 01:28. Последних копеек в кармане мне хватило на пачку красного «ЛД», беляш на Ярославском вокзале, билет до станции «Москва-3» — чтобы просто пройти через московский турникет — и полторашку «Охоты крепкой», которая меня окончательно добила.
По дороге я понял, что у меня сломались наушники, и слушал музыку с динамиков телефона. Где-то в Мытищах ко мне подошла молодая контролёрша, которая что-то там говорила про билеты. Я эффектно махнул у неё перед лицом красной книжечкой, из которой по всему вагону разлетелись лежавшие внутри погоны.
Она помогла мне их собрать и ушла восвояси. Но не исчезла навсегда — с ней дальше было связано кое-что интересное. Настолько, что мы полтора года встречались, пока я окончательно не устал от неё: она меня порой доводила до белого каления.
Я приполз домой часа в три, разбудив родителей. Батя, как старый мент советской закалки, сразу понял, что я «обмывал звёздочки», и молча уложил меня спать.
Наутро я проснулся с диким сушняком. Сперев из домашнего холодильника бутылку «Славянской» минералочки, которая спасла мне тогда жизнь, я поплёлся пешком в Контору.
Пообщавшись со своими друзьями в дежурке, я пошёл в канцелярию. Канцуха начала орать на меня как умалишённая. Я же тоже не молчал, припомнив ей потерянное на месяц личное дело. Она не захотела со мной разговаривать вообще, отправив к Метелле со словами: «Пока он тебя лично не приведёт, я с тобой говорить вообще не стану!»
Патриций, заценив мой помятый вид и бутылку минералочки, выдал фразу:
— In vino veritas, in aqua sanitas.
Патриций лично позвонил в канцелярию и поинтересовался, в чём проблема с моим оформлением. Те ответили, что ждали меня вчера. Я же, в свою очередь, начал шептать своему патрону, что никаких распоряжений касательно возвращения я не получал. Он приказал им «не ломать комедию и не превращать государственную службу в драматический театр» и рукой отмахнул мне: мол, идите, юноша, больше не разрешаю вам портить воздух в моём кабинете перегаром.
Я же не спешил уходить и вывалил свой главный козырь — рассказал Патрицию о встрече с его «землячкой» вчера в Москве. Показывал мои с ней совместные фото. Он аж воссиял:
— Да ты же вчера буквально за руку держал Италию!
И начал заваливать меня вопросами в духе: «А из какой она провинции?», «А какая у неё фамилия?», «А ты ей рассказывал обо мне?», «А почему не привёз сюда?»
Я не помнил деталей и врал на ходу. В моём изложении она стала Франческой Дженовезе из Неаполя. Метелла сиял:
— Ты только вслушайся в это имя! Оно же звучит как опера!
Сокрушался: «Жаль, что ты не привёз её. Так хотелось бы пообщаться с кем-то, кто понимает язык Леонардо Да Винчи… А телефон ты у интуристки взял?»
Он попросил меня скинуть на WhatsApp её фотографии и, надев очки, стал её разглядывать:
— Юноша, она прекрасна, как Мадонна… Не та Мадонна, что у вас, молодёжи, которая поёт, а как Мадонна кисти Микеланджело…
Канцуха, скрипя зубами, меня приняла. Я пошёл в свой кабинет с бутылкой «Славянской». Артурчик, увидев меня, выдал теперь новое приветствие:
— КЛИФФЕТ!
Это в его устах было «Привет». Увидев минералочку, он к ней потянулся со словами:
— ВАДИСЬКА!
Он выступал в роли индикатора напряжённости в кабинете: если ему хотелось пить или было жарко — значит, атмосфера была накалена.
За свой первый рабочий день я не сделал ничего. Рабочего места под меня не было. Компьютера тоже. Мне даже не выдали стул, и я сидел на углу стола Артурчика.
Я рассказывал своему кабинету о своих путешествиях. Все вспоминали свои присяги. Даже Артурчик рассказывал, как генерал ласково потрепал его по затылку. Меня отправили на экскурсию в другие кабинеты — знакомиться с коллегами, которых я в принципе уже более-менее изучил за месяц стажировки.
Перед уходом домой, в тот первый рабочий день в статусе юриста третьего класса, мне было сказано, что в пятницу я обязан проставиться перед всеми СПИ и особо близкими — ну, считай, перед всем отделом — за свежие погоны и совершить ритуал обмывания звёздочек. Я поинтересовался, когда мне выдадут то, на чём носить эти самые звёздочки. Мне сказали, что не знают, и выдача обмундирования согласовывается с Первым или с Макаровой.
В кармане моём было лишь двести рублей. И я совершил поступок, который сейчас, в тридцать лет, даже бы и не посягнул: я занял в долг на пьянку у начальницы, пригласив её бухануть с нами. Я подловил уходящую домой Ольгу Игоревну на улице, рассказал ей о своих успехах в знакомстве с личным составом и попросил у неё пару рублей до получки. Спросил про форму, на что она ответила, что подготовит служебку «как-нибудь на следующей неделе», и с лёгкой руки дала мне две тысячи рублей, попросив «не превращать традицию в нажиралово и мордобой, как это обычно бывает».
В пятницу мы с трудом выждали конца рабочего дня и накрыли скромный стол. Куры-гриль, магазинные салаты, нарезочки, хлебушек, помидоры-огурцы, квашеная капуста и морковка, какие-то пирожные, шесть бутылок водки «Архангельская» и четыре бутылки дешёвого шампанского «Лаветти». Для запивки и Артурчика — лимонад и сок, который тот радостно схватил со словами: «Ой, сок-мок, ПЯСИБЯ!»
Народу было много: весь мой кабинет, половина ментовских жён, Ольга Игоревна, половина ОУПДС во главе с дядей Сашей. В итоге водка кончилась уже через часа два, что не удивительно для такой оравы народу, и Артурчика отправили за добавкой в «Пятёрочку», напялив на него форменный бушлат Дунца и зимнюю шапку с кокардой. Начальник ОУПДС был мужиком весьма крепкого телосложения, и на тщедушном тельце Артурчика его бушлат висел как на вешалке.
В ходе мероприятия вдруг все поняли, что за столом отсутствует наш Патриций. Я же не пригласил его из боязни, что тот и вовсе запретит наши посиделки. Ему позвонил Дунец, сообщив: «Мы тут с ребятами сидим немножко, приходите, Сергей Максимыч, по пять капель за ваше здоровье». Метелла ответил в своей манере: «Я соблюдаю субординацию и с подчинёнными не пью. Выпейте за меня заочно и не беспокойте меня до понедельника».
Присутствующие сказали, что он ушёл домой ещё часа в три дня и, скорее всего, обиделся — ведь всем известно, что он практически каждый день бухает прямо на работе, закрывшись в кабинете.
Позицию Метеллы я узнал чуть позже, и она была до смешного печальной и до печального смешной. Когда-то давным-давно, на заре своей работы в Конторе, он, недавно разведённый бывший капитан милиции Серёга Метела, тогда ещё с одной «Л», проявлял к Макаровой знаки внимания, но та его отвергла. Именно с той поры он её возненавидел тихой ненавистью — хотя в глубине души до сих пор любил. Одно время пытался строить козни по карьере, однако после того, как она вышла замуж, смирился, и страсть его перешла в тихий дисциплинированный официоз и общение «исключительно как между двумя сотрудниками госслужбы».
В дальнейшем это очень сильно скажется на моей карьере, когда мне придётся стать буквально «слугой двух господ» между ними, работая у обоих на побегушках.
Артурчик вернулся аж почти через час. Точней, его привезла «буханка» вневедомственной охраны. Он зашёл вместе с каким-то старшиной в форме МВД, принеся ещё пять бутылок водки и два вина. ОВОшник поздоровался за руку со всеми мужиками за столом, перекинулся парой фраз с Дунцом, забрал две куриные ноги и ушёл. Мы продолжили свои возлияния, в ходе которых я рассказал о своём отсутствии формы. Мужики мне пообещали как-нибудь при случае дать у кого что есть лишнего — кто рубашку, кто галстук, кто фуражку. Но от старой формы, с голубыми кантами, времён Минюста, как марфушин китель. Забегая вперёд, скажу, что я обещанного по пьяни не увидел за три года службы, как своих ушей.
Никакого мордобоя, вопреки опасениям Макаровой, не произошло. В ходе мероприятия мы упились до такого состояния, что парни начали просить Артурчика исполнять песни. И это было настолько смешно и нелепо, что у нас даже болели животы. Он, одетый в бушлат Дунца, «наваливал рэпа» — даже снял пальму с табуретки и залез вместо неё, и начал своим шепеляво-картавым голоском зачитывать хиты МС Поха, двигая руками в стиле рэперов старой школы, срываясь порой на свой фирменный рык:
«Весной в лесу очень хорошо,
Можно под берёзой найти гамно,
Можно барсуку в жопу сунуть динамит…»
Или другой хит:
«Я возьму огромный пистолет,
Застрелю всех, кто не делал мне миньет…»
Я, уже изрядно выпив, смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли: а ведь это самый счастливый человек в этой комнате. Артурчик не понимал, что он — клоун. Он искренне верил, что он — звезда. И, глядя на его сияющее лицо, я ему завидовал. Потому что все остальные в этой комнате знали, кто они на самом деле. А он — нет.
В такой атмосфере, когда уже половину нашего стола разобрали мужья по домам, мы сидели часов до трёх ночи. Кто-то уже спал лицом на столе. Скворцова рыдала и размазывала сопли по лицу — Данилка не приехал. Марфуша её успокаивала, шепча в сторону «как же ты заебала уже». Спустя полчаса кто-то из женушек начал показывать подаренный супругом за косяк шикарный букет на фото, и разревелась уже Марфушенька. И они вместе со Скворцовой лили свои крокодильи слёзы, на которые никто не обращал внимания.
Так я стал Государевым Человеком. С погонами, собранными на суперклей, с формой, которой ещё не было, и с коллективом, который уже начал раскрываться передо мной во всей своей красе. Впереди были три года службы, и я ещё не знал, что каждый из этих людей станет частью моей жизни навсегда.
Глава 2.1. В гостях у Лаврика, или Кредитный спецназ
После проставы мы с Антохой ползли домой, придерживая друг друга, прихватив с собой по пути того самого тактикульного оператора, которого я видел в дежурке при первом своём появлении в этой цитадели юстиции. Нашего местного «Рому Хорса» звали Лаврентий Данилов, и было ему двадцать четыре года. Как он гораздо позже, на очередной пьянке, рассказал мне: «Сказать, что мой батя коммунист, моё имя могло бы сильнее, лишь если бы меня звали Иосиф».
Мы долго думали, куда идти. Душа требовала продолжения банкета, а мороз заставлял задуматься о передислокации с улицы. Ко мне было нельзя: мои родители были категорически против гостей даже в светлое время суток, не говоря о приходе трёх пьяных тел посреди ночи. К Антохе — кощунственно: его пожилые родители принимали на ночь снотворное и обладали весьма чутким сном, а проснувшись, уже не могли заснуть.
Нас спас Лаврик, сказав:
— А погнали ко мне. Я один живу — с женой.
Жил он на окраине Шелгинска, в трёхэтажной сталинке, в двухкомнатной квартире на последнем этаже. Едва мы переступили порог его «базы», как он её называл, в глаза бросился десяток пар обуви, стоящих на этажерке. Начиная от уставных берцев-«крокодилов» или офицерских «облегчёнок», заканчивая его любимыми зимними ботинками «Лёва Зефир» — как он сам гордо выпятил подбородок: «Оригинал!».
Я по глупости своей поинтересовался, зачем ему так много обуви. Тот посмотрел на меня как на инопланетянина и, словно ребёнку, объяснил:
— Для каждой ситуации нужен свой протектор и своя степень фиксации голеностопа.
Жена его не спала, смотрела какие-то видеоролики со смарт-ТВ. Лаврик заорал на весь подъезд:
— ЗАЯ, Я НЕ ОДИН! СО МНОЙ КОРЕША С РАБОТЫ! МЫ СИНИЕ В ЖОПУ!
Зая ответила из комнаты:
— ЗАЕБИСЬ!
Супруга его была моей ровесницей. И была она дочерью капитана ОМОНа, служившего под командованием самого Щербакова, более известного как Игореня Мусорского — легенды нашего города, омоновского командира, ушедшего в СОБР, чьё фото с кучей боевых наград даже висело на доске почёта в моей школе. Игореня неоднократно приходил к нам на «уроки Мужества» и дни профориентации, служа главным ориентиром для пацанов в выборе профессии.
Она много рассказывала о «дяде Игорене», называя его весёлым человеком, что совсем не вязалось с общепринятой картиной сурового вояки, прошедшего Афган и две Чечни.
Едва она зашла на кухню, то сказала:
— Здорова, Антоха!
Тот ответил ей:
— Привет, Ириш.
Она прошла мимо коридора, где стояла наша обувь, посмотрела на меня и выдала фразу, от которой я заржал как умалишённый:
— А этот почему в гражданских ботинках с низким берцем без фиксации голеностопа пришёл?
Лаврик пошёл в кладовку и принёс оттуда сухпаи. Два американских MRE и два наших, отечественных.
Ира начала собирать таганки, чтобы «погреть на открытом огне спиртового элемента — так тушняк лучше залетает». Лаврентий полез в шкаф и вытащил оттуда трёхлитровую банку самогона, чистого, как слеза.
— За нормального бухла в пасти себе зельем, пацаны. Это вам не водяра — натур продукт! Тёща гонит!
Антоха начал возиться с натовскими беспламенными подогревателями, мучительно отмеряя, сколько воды нацедить в пакет, чтобы он не взлетел на воздух от перегрева.
Приговорив примерно литр на четверых, мы заговорили за обмундирование. Лаврик с гордостью повёл нас к шкафу-гардеробу в его «каптёрке», как он называл свою комнату. В комнате стоял стол с компом, на стене была шведская лестница, в дальнем углу — жимовая скамья и пара гантелей. И по отсутствию пыли на них было понятно, что спортинвентарь в этой квартире используется по назначению каждый день.
Едва он открыл гардероб, взору нашему предстало: штук пять разгрузок, три РПС, фулловый бронежилет «Форт Дефендер» — тот самый, в котором я его видел впервые, — с воротником, напашником и наплечниками, снабжённый пластинами пятого класса и арамидными пакетами. Маленький плитник. Два уставных ФССПшных бронежилета — «Шилд» и «Кора». Антоха ткнул в «Шилд» и сказал:
— О, у меня такой.
На что получил ответ:
— Хуита казённая. Эргономики ноль. Хули хочешь — зэки шили.
На двери шкафа висел арсенал дубинок. Каждая была в своём собственном подвесе — достаточно было просто снять с крючка и надеть на пояс. Была там и уставная ПР-73 — «хуита уставная неудобная, с ней только срочники с ментобатов гонять белоленточников могут, на морозе ломается, приколи?». Была тонфа — «многофункциональный инструмент, но учиться долго надо». Была раскладная ПР-89 со стальной рукояткой — «тяжёлая дура, вмажешь кому рукояткой по печени — сразу обоссыт коленки».
Лаврентий снял с себя свой пояс и повесил на ту же дверь. У него на поясе был чехол с черёмухой, чехол с наручниками и какая-то необычная дубинка неведомой мне доселе конструкции. Я поинтересовался, что это за неведома зверушка. Он с нескрываемым удовольствием вытащил её из подвеса и дал подержать. Была она тяжелее наших, внешне представляла из себя ровную и гладкую палку наподобие ПР-73, но не из резины, а гораздо плотнее и твёрже, и короче на добрый десяток сантиметров.
— Это найстик. Чистокровная Америка, дух старой школы. На Ганзе урвал. В ЭлЭйПиДи с такими раньше копы гоняли. Она деревянная, прикинь?
Он забрал её из моих рук и бахнул по скамье. Послышался отчётливый звук дерева.
— Такой по рёбрам пизданешь кому — сломаешь сразу. Страшная вещь. Она короче нашей на пять дюймов, компактная. На нашей работе — самое то. Возможно, именно этим дубиналом Родни Кингу пиздюлей навалили. Кто знает. На Ганзе за два рубаса купил. Там чел из ЭлЭй иногда подкидывает ништяки. МРЕ, кстати, у него же взял, полторуха пакет.
Антоха вытащил пластину из «Дефендера» и спросил, отстреливал ли Лаврик плиты самолично. Тот ответил, что «керамика не любит динамических нагрузок без боевой задачи». Антоха же случайно уронил одну плиту на паркет, отчего у Лаврентия буквально побелело лицо. Он с гримасой ужаса поднял её, принялся разглядывать, схватив со стены бра, и облегчённо выдохнул:
— Фух, вроде целая, без микротрещин. А то ведь как бывает: уебали по тебе из СВДшки или ПКМ, а она из-за микротрещины рассыпалась…
Дальше в демонстрацию пошли шлемы. Тактический безухий — «Тут крепления для ПНВ есть. На Ганзе чел один продавал — быстро купили. Жаль, буду дальше искать. Ну, пока не определился, может, теплак возьму». ВВшная «Сфера» в камуфляже «талый снег» — «контрабас из отряда РУСЬ подарил». Омоновская противоударная «Джета» — «это чисто тесть подогнал». И в углу пылился наш уставной, ОУПДСный, копия ПАСГТ М88 чёрного цвета.
Я усмехнулся:
— Ха, каска как у эсэсовцев.
На что Лаврентий, гордо выпятив подбородок и многозначительно подмигнув, достал из-за кучи наколенников и налокотников ОМОНовского образца… стальной шлем вермахта. С декалями. Со словами:
— Для коллекции держу. Эхо войны, всё в оригинале. Это М-35, довоина. Не копанина какая-то — чердачный сохран. Приколи…
Фашистская каска была водружена на голову Антохе. Тот прижал два пальца одной руки под нос, вторую вскинул в римском салюте и начал орать немецкие слова, типа:
— КАЛЬКУЛЯТОР! ШТАНГЕНЦИРКУЛЬ! КАЛИБРАТОР! ПЕРФОРАТОР! ДЕФЛОРАТОР!
И мы от смеха забыли, зачем пришли в каптёрку.
Лаврентий начал демонстрировать костюмы. Чёрный ACU. Чёрный BDU. «Сплав». НПО-СМ. Рассказывал о каждом: «Этот в первой Чечне спецура любила. В этом обычно „Альфа“ гоняет. А вот в этом — SWAT». И так далее.
Сам же одет он был в костюм СОБРа с косыми карманами и тактическими шевронами ФССП.
Я вдруг вспомнил, что мы пришли сюда из-за формы. Он хлопнул себя по бедру и сказал:
— Ха, братан, а я тебе помогу!
И достал из глубины шкафа уставной комплект формы ОУПДС, даже не распечатанный из складского целлофана, в той самой ткани «Грета», со словами:
— На, братка, держи. Мне говна казённого не жалко.
Протянул её мне.
Носил я размер пятьдесят, рост мой был сто восемьдесят три. Регулярный жим и гантели всё же давали знать. Лаврентий был довольно крепкой рамой, покоренастей меня, но ростом чуть ниже. Он ответил на мою задумчивость словами:
— Че, бля, в армии не служил, что ли, епта? По ГОСТу допуски два-три сантиметра — это норм!
В армии я служил и знал, что это была чистая правда. Принялся раскладывать на диване свой подарок.
Антоха продолжал угорать, начал раздавать команды на вымышленном немецком, требуя немедленно подать ему ещё самогона и «тактического тушняка».
Я снял свою гражданку и надел форму. Взглянул на себя в зеркало. И увидел я какого-то никчёмного ЧОПовца с рынка. Знаки различия меняли абсолютно всё восприятие — а их не было.
— Бердосы я бы тебе дал, браток, у меня уставники без дела валяются, но у меня размер сорок третий, а у тебя сорок пятый. Не обессудь.
Я спросил про головной убор, в надежде получить и его. Лаврентий полез в шкаф и продемонстрировал идеально отбитый чёрный берет, ждущий перехода на летнюю форму, и сказал:
— У меня только один. Было два, но я один проебал по пьяни случайно.
Антоха начал ржать, спрашивая, как это могло произойти. Лаврентий рассказал, как в отпуске, пьяный в хлам, жарил шашлыки на даче и уронил берет в мангал. Мы снова заржали, расспрашивая, как это могло произойти. Он ответил, что в его бане берет был в качестве банной шапки, и он был настолько пьян к тому моменту, что сам едва не упал рожей в угли.
Я заметил на разгрузке Лаврика аптечку и поинтересовался, для чего она ему нужна. На что получил ошеломляющий ответ:
— Чё, дурной, что ли? Как это — зачем? А чё делать, когда тебя ранят? Ты свалишься с осколочным в мягких тканях или пулевым в ногу, будешь орать: «Помогите! Дайте аптечку! Help! I'm need аптекуш!» А я тут как тут: хуяк — турникет наложил, еблысь — тугую тампонаду произвёл, хуйлысь — до укрытия дотащил тебя. И ты не вытек!
Он сорвал её с липучек и, довольно шустро раскрыв, показал содержимое:
— Смотри: всё как положено для первого эшелона. Бинты стерильные и нестерильные, гемостатик, космическое одеяло, ножницы, турникет и Эсмарх…
Кстати, словцо «вытек» — из лексикона ЧВКшников. У них считается лютым зашкваром, если при ранении не смогли организовать первый эшелон и остановить кровотечение.
Я же в этот момент вытащил из пиджака погоны — мне в Главке выдали съёмные, для крепления к куртке-ПШ или рубахе через пристяжной хлястик, а на кителе ОУПДС носились фальшпогоны. Показал их Лаврику со словами:
— Бля, с аптекой разобрались. Теперь как мне это на форму прилепить? У тебя случайно ПШ или кителя нету лишнего?
Лаврентий сморщил лицо:
— Нахуя мне ПШ нужна? Я же не исполнитель. Китель у меня один, парадный. Я в нём в гроб положен буду.
Он указал на сияющую белой рубахой парадку в глубине шкафа.
Мы принялись разбирать мои погоны, чтобы вставить звёздочки и лычки в муфты, а эмблемы — в воротник. Я спросил, на свою беду, есть ли у Лаврика подшива. На что получил презрительный взгляд:
— Ты чё, бля, на срочке мозгами застрял, или тебя Матвей покусал? Двадцать первый век, какая нахуй подшива, пацаны?
Едва мы вытащили знаки различия, как снова столкнулись с тем, что усики начали отламываться. Мы перекочевали на кухню, где супруга Лаврентия нашла нам суперклей. Им мы начали приклеивать нерадивые усики к звёздам и лычкам, чтобы их можно было вставить в дырки на фальшпогонах, которые Лаврик оперативно проколол шилом своего мультитула со словами: «Всегда под рукой!»
В итоге мы посклеивали этим суперклеем собственные руки. У Антохи фальшпогон прилип к пальцам, мы кое-как его отодрали. С большим чудом, матом и мольбой наконец собрали эти несчастные фальшпогоны, оставив на них белесые отпечатки перемазанных в «Моменте» пальцев.
Лаврентий бурчал:
— Бля, у нормальных людей всё на велкрухи или на вышивке. Видал, у меня фальшпогоны вышитые? Недорого стоят, кстати. Пятихатку за пару.
Где-то часов в шесть утра Ира ушла спать, крикнув нам сквозь «Любэ»: «Пойду ебало притоплю». И мы поняли, что пора закругляться. Лаврик выдал нам с Антохой по пачке галет и консерве из сухпая — мне досталась «Икра овощная» из российского, а Антохе «Сыр плавленый» из натовского. Обнявшись с радушным хозяином, мы собирались уже уходить, как вдруг он вспомнил…
