Полная версия:
Европейцева Александра Тень и генерал
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Значит, сеть ограничивалась Лорканом. Это хорошо. Это значит, что мы можем двигаться дальше, не оглядываясь на каждого второго офицера. У меня к вам предложение, — сказал он наконец. — Официальное.
Тень замерла. В его голосе появились командирские нотки, с которыми он отдавал приказы офицерам. Деловые. Сухие. Без той странной теплоты, что была мгновение назад.
— Корона нуждается в таких, как вы, — сказал Калаэн. — Не разовыми заказами, когда припрет, а системно. Король уполномочил меня предложить вам постоянный контракт на время военных действий. Четыреста руделов в месяц. Паёк, обмундирование, оружие за казенный счет. Отдельная палатка, полное обеспечение. Право на отказ от заданий, которые сочтет неприемлемыми. — Он говорил ровно, будто зачитывал интендантскую ведомость. — Взамен вы остаетесь в распоряжении армии до конца кампании. Выполняете специальные задания по моему личному распоряжению. После победы можете рассчитывать на премию и благодарность от короля..
Четыреста руделов. Она зарабатывала столько за два-три месяца. С этим контрактом они были бы обеспечены на какое-то время. После войны можно было бы не брать опасные заказы какое-то время. Выдохнуть. А может... может даже хватило бы на лавку. Йэфа все жаловалась, что им приходится жить там, за водопадом. Ей хотелось в город. Она могла бы их перевести.
Могла бы. Если только...
Она медленно, очень медленно покачала головой. Один раз. Коротко. Отрицательно.
Калаэн не поверил своим глазам. Он смотрел на нее, на этот четкий, недвусмысленный жест, и внутри закипало раздражение, которое он пытался, но не мог подавить.
— Вы не понимаете, — сказал он, и голос его зазвучал жестче, командорскими нотками, которые так хорошо работали с офицерами. — Это не торг. Это лучшее, что может предложить Корона. Четыреста руделов — это жалованье полковника. Вы будете получать больше, чем Хагерт. Паек, оружие, одежда — все за наш счет. Вам не придется больше прятаться по ночам, выслеживая мелких воришек. Вы будете работать на армию. На королевство.
Она слушала. Смотрела на него черными глазами из прорезей маски и слушала.
— С этим контрактом вы сможете осесть где-нибудь, — продолжал давить Калаэн, чувствуя, как раздражение перерастает в глухую злость. Почему она не понимает элементарных вещей? — Купить дом. Жить нормальной жизнью. Этот контракт обеспечит вам будущее. Без страха, что завтра вам нечего будет положить в миску.
Она покачала головой снова. Тверже.
Внутри у Калаэна начало закипать раздражение. Он привык, что его слова — приказы. Привык, что подчиненные спорят, да, но в конечном счете выполняют. А эта женщина стояла перед ним и просто мотала головой, будто он предлагал ей не золото, а горсть гнилых орехов.
— Послушайте, — голос его зазвенел сталью. — Я понимаю, вы привыкли к самостоятельности. Но сейчас война. Вы нужны здесь. С вашими навыками, с вашим опытом... Вы можете спасти сотни жизней. Моих солдат. Или вы думаете только о себе?
Он сказал это и сразу пожалел.
Потому что в ее глазах — в этих черных, бездонных глазах — что-то изменилось. Мелькнуло. И погасло.
Тишина.
Только где-то далеко перекликались часовые да фыркали лошади на коновязи.
Тень глубоко вздохнула. Он видел, как вздымается под тканью рубашки ее грудь, как на мгновение опускаются плечи, будто под тяжестью невидимого груза. Потом ее рука медленно, с какой-то обреченной неторопливостью, скользнула под одежду. Достала листок. Он смотрел, как она пишет ответ. А потом она протянула ему записку.
Калаэн взял. Развернул.
Два слова. Всего два слова, выведенные тем же четким, изящным почерком, но с таким нажимом, что бумага в нескольких местах была проколота грифелем.
«Не могу».
Он поднял на нее взгляд. Растерянный. Непонимающий.
— Что значит «не могу»? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Это лучшие условия, которые...
Он поднял на нее взгляд. Хотел спросить: почему? Хотел надавить, объяснить, переубедить. Но встретил эти глаза — и слова застряли где-то в горле.
Потому что в них была усталость.
Он видел такую усталость у старых солдат. У тех, кто прошел три кампании, кто хоронил друзей, кто смотрел в глаза смерти столько раз, что перестал их считать. У мужиков с сединой в бороде и рубцами на руках, которые уже ничего не ждут от жизни, кроме возможности спокойно умереть в своей постели.
У нее такой усталости быть не должно.
Ей — сколько? Семнадцать? Восемнадцать? В этом возрасте столичные барышни краснеют от первого комплимента и мечтают о балах. В этом возрасте его сестра коллекционировала поклонников и ныла, что мать не дает носить слишком откровенные платья.
А эта смотрела на него так, будто видела уже всё.
У неё не должно было быть такого взгляда. Не в её возрасте. Не должна молодая девушка знать, как пахнет смерть, так же хорошо, как цветы. Не должна уметь убивать быстрее, чем улыбаться.
Но знала. И умела.
И смотрела на него сейчас — спокойно, без вызова, без надежды на понимание — и ждала.
Калаэн выдохнул.
Раздражение ушло так же быстро, как пришло. Осталась пустота и странное, щемящее чувство, которое он не мог определить.
— Хорошо, — сказал он хрипло. — Я... понимаю.
Он не понимал. Совсем. Но спорить было бесполезно.
— Ваш гонорар за это задание, — он достал из-за пазухи увесистый кошель, который приготовил заранее. — Здесь обещанное. И премия. Лично от меня. Простите, но за подрыв боеприпасов платить не буду. Мы об этом не договаривались.
Тень хмыкнула, но кошель взяла. Взвесила на ладони. И вдруг, совершенно неожиданно для Калаэна, ее глаза в прорезях маски... изменились. Он не мог объяснить, как именно. Но стало тепло. Будто она улыбнулась. Хотя губы были скрыты тканью.
— Эсмар велел, чтобы вы поели, как проснетесь, — сказал он наконец, нарушая тишину. — Там, у входа, котелок с кашей. Еще теплая, наверное. И чай. Как поешьте, можете уходить.
Он кивнул куда-то себе за спину и начал подниматься, выбираясь из повозки.
— Я распоряжусь, чтобы вас не беспокоили. Отдыхайте.
И прежде чем она успела отреагировать, он исчез за пологом, оставив после себя только легкий запах дорогого мыла, дыма и чего-то еще, чему она не могла подобрать названия.
Аса осталась одна.
Она сидела в темноте повозки, сжимая в руке кинжал, глядя на сбитое одеяло у своих ног, на котелок, о котором он сказал, на полог, за которым только что скрылся генерал.
Она моргнула. Раз. Другой.
В глазах защипало.
Аса закусила губу, прогоняя слабость. Резко отвернулась, нашарила котелок, принюхалась. Каша. Гречневая, с мясом, с тушенкой. Пахло так, что свело скулы.
Она ела медленно, глотая горячие комки, почти не жуя, и думала о том, что нужно возвращаться. И как можно скорее. Она ужасно... соскучилась.
Глава 7. Материнство
В маленьком доме за водопадом пахло травами, растопленной печью и тем особенным, горьковатым запахом, который всегда сопровождает детскую простуду.
Тень стояла спиной к двери, помешивая деревянной ложкой в котелке, подвешенном над огнем. Простая похлебка из пшена, мяса и того, что удалось вырастить на маленьком огороде за домом. Ничего особенного. Но Налла любила, когда она добавляла туда чуть-чуть тимьяна.
— Ням-ням, — раздалось сзади требовательное.
Тень обернулась, и уголки ее губ дрогнули в улыбке.
Налла сидела на полу, на старой, вытертой медвежьей шкуре, и сосредоточенно пыталась запихнуть в рот деревянную ложку, которую сама же и стащила с низкого столика. У нее это плохо получалось, ложка все время норовила ткнуться в щеку, но девочка не сдавалась. Глаза у Наллы были темные, как у Тени, и такие же серьезные, когда она занималась важным делом добывания еды.
— Скоро, маленькая, — беззвучно шепнули губы Тени.
Она опустила взгляд на кровать, стоящую у стены.
Ян спал. Пухлощекий карапуз, который еще вчера носился по дому, хватая Наллу за косички и хохоча во все горло, сегодня лежал тихо, укрытый теплым одеялом до самого подбородка. Его лицо раскраснелось, губки приоткрылись, и каждый выдох сопровождался легким, свистящим хрипом.
Тень отвела взгляд и снова уставилась в окно.
Никого.
Лес за окном уже начал погружаться в сумерки. Солнце село за гору, и только последние лучи золотили верхушки сосен на той стороне ущелья. Водопад за домом шумел ровно, убаюкивающе, заглушая все остальные звуки.
Йэфы не было уже три часа.
Тень снова помешала похлебку, отставила ложку в сторону и подошла к окну. Вгляделась в тропинку, которая вела от дома к скалам, туда, где за водопадом был спрятан портал.
Ни души.
Она закусила губу.
Йэфа ушла в город через портал еще засветло. Простая задача: дойти до лавки старого аптекаря, купить зелье для Яна и немного меда, если есть. Деньги у нее были. Дорогу она знала. Опасности в городе сейчас никакой, война далеко, а Фернуху нет дела до маленькой лавки в бедном квартале.
Три часа — это слишком много. До лавки от портала идти не больше получаса. Обратно столько же. Даже если она задержалась, поболтала с аптекарем, приценилась к другим товарам — два часа, ну два с половиной максимум.
Три часа — это плохо.
Тень резко развернулась и подошла к кровати, где спал Ян. Опустилась на колени, приложила ладонь к его лбу. Горячий. Дышит тяжело. На лбу выступила испарина.
Простудой тут и не пахло. Нет, пахло, конечно, и потом, и болезнью, и тем кисловатым оттенком, который появляется, когда организм борется с заразой. Но пахло и чем-то еще, неуловимым, что тревожило нюх, но не складывалось в конкретный запах.
Тень отдернула руку и снова впилась взглядом в окно.
Налла, почувствовав тревогу, отбросила ложку и захныкала, протягивая ручонки.
— А-а-а! — требовательно закричала она.
Тень подхватила девочку на руки, прижала к груди, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердечко в унисон с ее собственным. Налла тут же сунула кулачок в рот и затихла, успокоенная знакомым теплом.
— Тсс, маленькая, — шепнула Тень одними губами, глядя поверх ее головы в окно. — Тсс.
Стемнело окончательно. Тень зажгла самую маленькую масляную лампу, чтобы свет не привлекал внимание через окна, и поставила ее на стол. Налла, наевшись похлебки, снова задремала у нее на руках, тяжелая и теплая, как маленький котенок. Ян метался во сне, что-то бормотал, и Тень то и дело подходила к нему, промокала лоб влажной тряпицей, поправляла одеяло.
Тишину дома нарушал только треск дров в печи, шум водопада за стеной и прерывистое дыхание мальчика.
А потом Тень услышала шаги. Легкая, быстрая походка Йэфы, которая шла домой.
Тень опустила Наллу на кровать, рядом с Яном, подоткнула одеяло и замерла у двери, вцепившись пальцами в косяк.
Йэфа вошла в дом, стряхивая с платка ночную влагу, и первым делом улыбнулась. На вид ей было чуть больше двадцати, но глаза смотрели весело и озорно. Она уже не была похожа на ту отчаявшуюся нищенку с ребенком, которую Тень застала в ночлежке. Русая коса, перекинутая через плечо, намокла на концах, голубые глаза сияли в полумраке комнаты.
— Ой, ты чего в темноте стоишь? — удивилась она, прикрывая дверь. — Напугать меня решила?
Тень шагнула к ней, и ее пальцы задвигались быстрее, чем обычно — резко, требовательно, почти агрессивно.
«Где ты была?!»
Йэфа поставила корзинку на стол, сняла платок, отряхнула его и только потом подняла глаза на Тень. Улыбка ее стала чуть виноватой, но спокойной.
— Милая, давай помедленнее, — попросила она мягко. — А то я не успеваю. Ты же знаешь, я в этих жестах не сильна.
Тень замерла. Сделала вдох. Выдох. Заставила пальцы двигаться медленнее, четче, хотя внутри все кипело от нетерпения и глухой, иррациональной тревоги.
«Где ты была? Я волновалась».
— Вот так лучше, — кивнула Йэфа и, достав из корзинки сверток, принялась разворачивать его. — В лавке у старого аптекаря зелья от простуды не оказалось. Он сказал, что весь запас скупили какие-то люди из города, для лазаретов. Война, говорит.
Она развернула сверток до конца, и на столе появился небольшой пузырек с мутноватой жидкостью и горшочек, обернутый тряпицей.
— Пришлось идти дальше, к знахарке на Рыночной площади. Она уже старая, ворчливая, но зелья у нее хорошие. Вот, взяла для Яна. И меда купила, как ты просила. Настоящего, липового.
Тень смотрела на пузырек, на горшочек, на руки Йэфы, покрытые мелкими царапинами и мозолями, и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Три часа. Всего лишь долгая дорога и очередь к знахарке. Никакой опасности. Никакой угрозы.
Йэфа, закончив с корзинкой, подошла к кровати, где спали дети, склонилась над Яном, потрогала его лоб, прислушалась к дыханию. Потом обернулась к Тени и улыбнулась тепло, но чуть устало.
— Жар спадает, — сказала она. — Дышит ровнее. К утру, думаю, полегчает. Ты зря так паникуешь, это же не чума.
Тень молчала. Стояла у стола, сжимая край столешницы, и молчала.
Йэфа вздохнула, подошла к ней и взяла за руки. Ладони у нее были теплые, шершавые, пахли мылом и травами.
— Аса, — сказала она тихо, заглядывая в глаза, которые в полумраке комнаты казались бездонными черными провалами. — Ты бы расслабилась хоть немного. Мы в безопасности. В нормальной жизни, Аса, убийцы на каждом шагу не встречаются. Честное слово.
Тень смотрела на нее. На эти голубые глаза, такие простые, такие открытые, такие... нормальные. Йэфа не понимала. Не могла понять. Для нее мир был местом, где люди ходят по улицам, покупают зелье у аптекарей, пекут хлеб и растят детей. Где опасность — это простуда или, в худшем случае, пожар.
Для Тени мир был другим. Мир был засадой, ловушкой, бесконечной войной, где каждый мог оказаться врагом, каждое движение — сигналом, каждая минута спокойствия — лишь затишьем перед бурей.
— Я понимаю, ты привыкла ждать подвоха, — продолжала Йэфа, не отпуская ее рук. — Ты выжила там, где выжить невозможно. Но здесь — не там. И если я задержалась на три часа, это значит всего лишь, что в лавке была очередь, или я встретила знакомую, или просто шла медленно, потому что любовалась закатом.
Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли осуждения, только бесконечное, материнское терпение.
Йэфа говорила иначе.
Йэфа жила иначе.
И Тень, глядя на нее, вдруг поняла: она хочет этому верить. Хочет позволить себе хотя бы каплю той нормальности, о которой говорит эта светловолосая женщина.
На кровати завозилась Налла. Тоненько пискнула, требуя внимания. Ян что-то пробормотал во сне, переворачиваясь на другой бок. Тень шагнула к кровати, к детям. К тому единственному, что удерживало ее в этом мире, не давая сорваться в черную бездну окончательно.
Налла, учуяв ее, тут же успокоилась и снова засопела, поджав ножки. Тень поправила ей одеяло, потрогала лоб Яна — прохладнее, правда прохладнее, — и только после этого позволила себе выдохнуть.
Йэфа уже хлопотала у печи, разогревая ужин. Ее движения были неторопливыми, уверенными, домашними, а сама она тихо насвистывала веселую мелодию о красивом парне, полюбившем девчонку.
— Аса, иди есть, — позвала Йэфа и пододвинула миску с дымящейся похлебкой. — Завтра у нас трудный день. Яну зелье давать, Наллу купать, белье стирать. Пока ты не упорхнула на очередное задание, хоть поможешь мне!
Тень взяла ложку. Зачерпнула. Подула.
Похлебка обожгла рот, но она не обратила внимания. Ела быстро, механически, но взгляд то и дело уходил в сторону кровати, где спал Ян. Мальчик дышал тяжело, с присвистом, и этот звук резал слух острее, чем скрип несмазанного колеса.
Она отложила ложку. Пальцы задвигались в воздухе, останавливая Йэфу, которая уже собиралась подсесть к столу со своей миской.
«Ян пахнет не так. Мне не нравится этот запах».
Йэфа глянула на мальчика, на его раскрасневшееся лицо, на взмокшие волосы, прилипшие ко лбу, и махнула рукой.
— Аса, да брось ты. Я ж тебе говорила, что в деревне выросла. Там дети на каждом шагу, у всех соседей по трое-четверо, и все болеют. Это нормально. У Яна хоть простые хвори, не какие-то там драконьи лихорадки.
Она присела на лавку, пододвинула к себе миску и продолжила, жуя:
— Ты вот посмотри на Наллу. За этот год она сколько раз уже переболела? Три? Четыре? Помнишь, как в позапрошлом месяце кашляла так, что ты думала, легкие выплюнет? А ничего, выходили. И зелье тогда помогало, и травы, и просто время. Прекращай волноваться по пустякам!
Тень молчала. Смотрела на Йэфу, на ее спокойное, уверенное лицо, и чувствовала, как внутри ворочается глухое, непривычное сомнение.
Она не понимала в детях ничего.
Совсем.
В школе Фернуха не было детей. Там были только будущие мекеши, которых с первого дня учили терпеть боль и не плакать. Нет, когда они заболевали, их лечили, но неизменно изолировали от других. Сама она не болела ни разу. Хоть родовая кровь в ней так и не проснулась, болезни обходили ее стороной.
Так что Йэфа, выросшая в деревне, где дети болели, выздоравливали, снова болели и снова выздоравливали, знала об этом больше. Намного больше.
Тень кивнула. Один раз. Коротко.
«Хорошо. Я тебе верю».
Йэфа улыбнулась, потрепала ее по руке. Жест, от которого Тень все еще внутренне вздрагивала, но больше не отдергивала руку.
— Вот и правильно. Ешь давай, а то остынет.
* * *
Тень проснулась от прикосновения.
Рука Йэфы, влажная и холодная, сжимала её плечо. В полумраке комнаты, где догорали последние угли в печи, её лицо казалось белым пятном, а глаза — двумя провалами, полными ужаса.
— Аса, — голос Йэфы сорвался на хриплый шепот. — Аса, вставай. С Яном… с Яном что-то не так.
Тень села рывком, сбрасывая остатки сна, как сбрасывают тяжелое одеяло. Сердце уже колотилось где-то в горле, но руки, привычные к опасности, двигались четко и быстро. Она шагнула к кровати, где спали дети, и замерла.
Ян не спал.
Он лежал на спине, запрокинув голову, и каждый вдох давался ему с таким трудом, что это было слышно даже сквозь шум водопада за стеной. Грудная клетка вздымалась судорожно, с хрипом, который рвал тишину на части. Губы мальчика посинели, а кожа на лице, еще вечером просто раскрасневшаяся, теперь приобрела тот страшный, восковой оттенок, который Тень видела только у мертвых.
Налла спала рядом, раскинувшись звездой, и не просыпалась.
— Я… я не знаю, что это, — Йэфа стояла позади, и голос ее дрожал, срывался, превращаясь в тонкое, испуганное всхлипывание. — Я думала, простуда, думала, пройдет, а он… он задыхается, Аса! Я не знаю, что делать!
Тень рванула к шкафу. Руки шарили по полкам, ища чистое платье Йэфы и то, во что можно было укутать Яна. Пока Йэфа судорожно одевалась, Тень аккуратно закутала мальчика в теплое одеяло.
«Отнеси его к лекарю. Беги!» — жест был таким резким, что Йэфа вздрогнула и, не сказав больше ни слова, подхватила сына и выскочила за дверь.
Тень осталась одна.
Она стояла посреди комнаты, глядя на дверь, за которой только что скрылась Йэфа с Яном на руках, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, но дрожь не проходила, поднималась выше, к локтям, к плечам, к самому сердцу.
«Это просто простуда», — шепнул рассудок голосом Йэфы. «Дети болеют. Это нормально».
«Он задыхался», — ответил другой голос, тот, что никогда не врал. «Его губы синели. Он не мог глотать. Это не простуда».
Тень сделала шаг к кровати, где спала Налла. Опустилась на колени рядом, замерла, вглядываясь в маленькое личико. Налла дышала ровно, спокойно, чуть приоткрыв рот и поджав под себя ручонку. Обычный детский сон. Без хрипов, без надрыва, без этого страшного, раздирающего звука.
Тень протянула руку, коснулась лба девочки кончиками пальцев. Холодный. Слишком холодный? Нет, нормальный. Обычный. Такой, каким должен быть лоб здорового ребенка.
Она отдернула руку и замерла, прислушиваясь к себе. К своему дыханию, которое никак не желало становиться ровным. К сердцу, которое колотилось где-то в горле, перекрывая доступ воздуха. К мыслям, которые метались в голове, как обезумевшие птицы.
«А если это заразно?»
Мысль ударила внезапно, острой, ледяной иглой под ребра.
«А если Налла тоже заболеет? А если она уже заболела, просто еще не проявилось? А если…»
Тень заставила себя дышать. Глубоко. Медленно. Так, как учили в школе Фернуха, когда паника могла стоить жизни. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Не помогало.
Она снова коснулась лба Наллы. Потом шеи, там, где билась маленькая жилка. Потом прижалась щекой к груди девочки, слушая сердце. Ровное. Спокойное. Живое.
Налла завозилась во сне, недовольно сморщилась и оттолкнула ее руку, переворачиваясь на другой бок. Обычный, здоровый сон. Без страха, без боли, без этого проклятого хрипа.
Тень отстранилась, села на пол, прислонившись спиной к кровати, и уставилась в темноту.
Время тянулось медленно. Очень медленно. Каждая минута длилась час, каждый час — вечность. Тень сидела неподвижно, вцепившись пальцами в колени, и слушала. Слушала дыхание Наллы, шум водопада, тишину за дверью, в которую не возвращалась Йэфа.
Она думала о Яне.
О том, как впервые увидела его — сморщенного, красного, орущего во всю глотку в руках у Йэфы, которая тогда еще не улыбалась, а смотрела на мир затравленно и зло. О том, как он рос, как учился переворачиваться, сидеть, ползать, ходить. Как тянул ручонки к Налле, как они вдвоем возились на медвежьей шкуре, как хохотали, заливаясь, когда им было хорошо.
Ян не был ее кровью. Не был племянником, как Налла. Он был просто… чужим ребенком, которого она привела в свой дом вместе с его матерью. Который стал частью ее жизни, частью этого маленького мира за водопадом, частью всего, что она считала своим.
«Он не умрет», — приказала она себе. «Он не может умереть. Йэфа принесет его обратно, и он будет смеяться и бегать, и все будет хорошо».
Но другой голос, тот самый, что никогда не врал, молчал.
Он не мог сказать ей правду, потому что правды не знал никто.
Тень поднялась на ноги, подошла к окну. Вгляделась в темноту, туда, где за водопадом, за скалами, за лесом, был город. Там сейчас Йэфа бежала по ночным улицам с Яном на руках. Там сейчас какой-то лекарь боролся за его жизнь.
А здесь, в маленьком доме, спала Налла, и Тень не могла ничем помочь. Только ждать.
Она вернулась к кровати, снова опустилась на колени, снова коснулась лба девочки. Холодный. Нормальный. Живой.
Налла завозилась, открыла глаза, мутные со сна, и уставилась на Тень с недовольством.
— А-а-а, — требовательно сказала она, протягивая ручонки.
Тень подхватила ее, прижала к груди, чувствуя, как маленькое теплое тельце прижимается к ней, ищет защиты, ищет мать. Налла тут же сунула кулачок в рот и снова закрыла глаза, успокоенная знакомым ритмом сердца.
Тень сидела на полу, прижимая к себе девочку, и смотрела в темноту.
Она не плакала. Она вообще не умела плакать. Но внутри, там, где жила та самая человечность, которую она так старательно душила годами, что-то разрывалось на части от страха и бессилия.
«Пожалуйста, — думала она, обращаясь неизвестно к кому. К богам, в которых не верила. К судьбе, в которую не надеялась. К миру, который никогда не был к ней добр. — Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Пусть Ян выживет. Пусть Йэфа вернется. Пусть Налла не заболеет. Пусть…»
Она не знала, сколько просидела так, прижимая к себе спящую девочку и глядя в темноту. Может, час. Может, два. Может, вечность.
