Евгений Вольф Толща

Первая капля сорвалась вниз. По законам всемирного тяготения Ньютона она должна была упасть строго перпендикулярно, прямо на вздыбленный титановый пол. Но она этого не сделала. Пролетев половину пути, примерно в метре над черным многогранником, капля вдруг плавно, неестественно изменила свою траекторию. Она отклонилась от вертикали градусов на пятнадцать, описала изящную, невозможную дугу и с тихим, стеклянным звоном разбилась о гладкую боковую грань Артефакта, мгновенно впитавшись в неё без следа.

Вторая капля сорвалась с потолка. И повторила в точности ту же немыслимую параболу, притянутая к камню невидимой силой.

Бобров перестал дышать. Волосы на его затылке встали дыбом, а по позвоночнику пробежала ледяная волна чистого, первобытного ужаса, который оказался сильнее любой научной рациональности. Это был не ветер, не сквозняк. Воздух в отсеке стоял неподвижно. Это было гравитационное искажение. Черный камень, имевший размер средней собаки и который они с матросами втроем смогли поднять лебедкой на борт, обладал собственной, аномально сильной гравитацией. Он искривлял пространство вокруг себя.

— Масса... Боже мой, какая же у него реальная масса? — прошептал физик, в ужасе пятясь вместе со стулом назад, подальше от невидимой воронки. — Если он искривляет падение воды... он должен весить десятки, сотни тонн. Он должен был проломить палубу и рухнуть в трюм! Почему он лежит здесь?!

В этот момент тяжелая металлическая дверь кают-компании с лязгом распахнулась, с силой ударившись о переборку. Бобров подскочил на месте, едва не опрокинув свой столик с приборами. В проеме стояли капитан Данилов и бортинженер Димыч.

Они выглядели так, словно только что вернулись с того света. Лицо Данилова, перепачканное запекшейся кровью, было искажено маской свирепого, загнанного в угол зверя. Его глаза лихорадочно блестели, грудная клетка тяжело, со свистом вздымалась. Димыч, стоявший за его спиной, опирался на косяк, трясясь всем телом; его взгляд был расфокусирован, пуст и блуждал по стенам, старательно избегая смотреть в центр комнаты, на лежащий там Артефакт. От обоих мужчин исходил резкий, кислый запах неконтролируемого химического страха и застарелого пота. Данилов шагнул в помещение, и его тяжелые ботинки с хрустом раздавили осколки стекла. В его опущенной правой руке был намертво зажат тяжелый табельный пистолет, снятый с предохранителя.

— Командир... Алексей Николаевич, вы вовремя! — нервно воскликнул Бобров, вскакивая на ноги. Физик попытался изобразить научный энтузиазм, но его голос предательски дрожал. — Я провел первичные замеры! Вы не поверите, с чем мы столкнулись! Этот объект... он полностью игнорирует законы физики макромира! Он поглощает электромагнитное излучение, генерирует гравитационную аномалию и выкачивает тепло! Это величайшее, беспрецедентное открытие в истории человечества! Это доказывает теорию...

— Заткнись, Бобров, — хрипло, со скрежетом в голосе перебил его Данилов.

Капитан даже не смотрел на ученого. Его налитые кровью глаза были неотрывно, с жгучей ненавистью прикованы к черному многограннику на полу. Данилов медленно поднял пистолет, направляя ствол точно в геометрический центр камня. Его рука, обычно твердая как сталь, сейчас едва заметно подрагивала.

— Я сказал, закрой свой рот со своими теориями, — повторил Данилов, делая медленный шаг к Артефакту. — Эта твоя величайшая находка... эта черная дрянь убила мою станцию. Она перерезала нам трос. А теперь она... она стучится к нам изнутри четвертого отсека. Из вакуума, Бобров! Она дышит на стекло!

— Что вы несете, капитан? Какой стук? Какое стекло? Вы в состоянии тяжелого посттравматического шока! — Бобров инстинктивно шагнул вперед, пытаясь загородить собой камень, раскинув руки в стороны, словно защищая собственное дитя от обезумевшего зверя. — Вы не смеете в него стрелять! Вы не понимаете его природы! Рикошет в замкнутом пространстве убьет нас всех!

— Отойди от него, Валентин, — голос Данилова упал до угрожающего, рокочущего шепота. — Я не собираюсь в него стрелять. Пули эту тварь не возьмут. Кузнецов!

Димыч вздрогнул, словно его ударили током, и медленно перевел стеклянный взгляд на командира.

— Да, Леша... — пробормотал инженер негнущимися губами.

— Бери такелажные ремни из шкафчика. Мы прямо сейчас обвязываем этот кусок дерьма, тащим его к балластному сбросовому шлюзу в третьем отсеке и скидываем в шахту. Выбрасываем его обратно в бездну, туда, откуда мы его достали. Пусть Океан подавится своим сокровищем. Живо!

Димыч покорно, как сломанная заводная кукла, отлепился от дверного косяка и шаркая ногами направился к техническим ящикам, вмонтированным в стену кают-компании.

— Вы сошли с ума! Я категорически запрещаю! — сорвался на высокий, истеричный крик Бобров. Научный фанатизм в нем внезапно оказался сильнее инстинкта самосохранения. Он бросился к Димычу, вцепившись тонкими пальцами в плечо инженера, оттаскивая его от шкафчика. — Это собственность Института глубоководных исследований! Это ключ к пониманию структуры Вселенной! Вы не имеете права уничтожать бесценный научный материал из-за своих галлюцинаций! Я задокументирую ваш саботаж! Вы пойдете под трибунал, Данилов!

Капитан резко, как пружина, развернулся к физику. В два огромных шага он преодолел расстояние между ними, грубо схватил Боброва свободной левой рукой за грудки комбинезона и с нечеловеческой силой впечатал ученого спиной в титановую переборку. Бобров охнул, из его легких выбило весь воздух, очки слетели с носа и повисли на цепочке.

— Трибунал? На глубине десяти километров?! — прорычал Данилов прямо в побледневшее лицо физика. Из его рта пахло железом и непереваренным страхом. — Очнись, академик! Мы мертвецы! У нас нет связи, нет хода, нет надежды! Мы заперты в стальной банке с чем-то, что ломает законы физики и сводит с ума моих людей! Если я должен выбросить твою нобелевскую премию в шлюз, чтобы моя команда прожила хотя бы на сутки дольше и не рехнулась от ужаса — я сделаю это не моргнув глазом! Димыч, ремни, я сказал!

Димыч дрожащими руками открыл дверцу шкафчика, доставая мотки прочной оранжевой стропы с карабинами. Бобров, задыхаясь в стальной хватке капитана, отчаянно забил руками по его руке.

— Не трогайте... не смейте его двигать! — прохрипел ученый. — Его масса... он не просто лежит! Он искривляет гравитацию! Если вы попытаетесь его поднять, вы нарушите хрупкое локальное равновесие! Он может продавить палубу и разгерметизировать жилой модуль!

Данилов на секунду замер, его глаза сузились. Рациональный довод Боброва пробил броню командирской ярости, заставив капитана задуматься. В этот момент напряженной, звенящей тишины, когда судьба экспедиции висела на волоске, со стороны коридора раздался спокойный, размеренный голос:

— Я вынужден согласиться с профессором Бобровым, Алексей Николаевич. Физическое перемещение Объекта в данный момент — это не просто ошибка. Это гарантированный, немедленный суицид для всех нас.

Данилов резко обернулся, не отпуская Боброва. В дверном проеме, словно материализовавшись из мрака, стоял Доктор Андрей Сергеевич Токарев. На его плече неизменно висела тяжелая медицинская сумка. Его белый халат был испачкан машинным маслом, а высокие резиновые сапоги блестели от воды, но само лицо врача выражало абсолютное, пугающее олимпийское спокойствие. Токарев не смотрел на направленный в пол пистолет командира. Он медленно, уверенным шагом зашел в кают-компанию, словно входил в обычную палату во время утреннего обхода.

— Доктор... не лезьте не в свое дело, — тяжело, угрожающе предупредил Данилов, но хватку на комбинезоне физика слегка ослабил. — Вы не видели, что происходит у четвертого отсека. Эта тварь... она не камень. Она живая. И она ломится к нам.

— Я охотно верю каждому вашему слову, капитан. Мой медицинский долг — верить пациентам, — мягко, убаюкивающе произнес Токарев, подходя ближе. Он плавно обогнул лежащий на полу Артефакт, намеренно соблюдая дистанцию в два метра, и остановился между конфликтующими мужчинами. — Вы пережили колоссальный стресс, столкнувшись с явлением, выходящим за рамки вашего армейского опыта. У вас тяжелая контузия, Алексей Николаевич. Ваша нервная система сейчас перенасыщена адреналином, вы действуете под влиянием инстинкта «бей или беги». Но как командир, вы обязаны мыслить стратегически, а не инстинктами.

Токарев перевел пронзительный взгляд на Димыча, который застыл с мотком оранжевой стропы в руках.

— Дмитрий Петрович, положите стропу на пол. Немедленно, — голос Доктора был тихим, но в нем звучала непререкаемая власть. Инженер, словно завороженный, послушно разжал пальцы, и тяжелые карабины со звоном упали на титановые плиты. Токарев подошел к нему, быстро расстегнул свою сумку и достал шприц-тюбик.

— Вы на грани обширного инфаркта миокарда, Димыч, — ровно констатировал врач, закатывая рукав инженера. — Если вы сейчас попытаетесь поднять хотя бы десять килограммов, ваше сердце разорвется. Я ввожу вам мощный бета-блокатор и седативное средство. Это приказ врача экспедиции.

Димыч даже не сопротивлялся. Он лишь обреченно прикрыл глаза, когда игла вошла в вену. Токарев так же профессионально и быстро закончил инъекцию, развернулся и наконец обратил все свое внимание на Данилова.

— А теперь послушайте меня, Алексей Николаевич, — Токарев посмотрел командиру прямо в глаза. — Валентин Эдуардович абсолютно прав в одном критическом аспекте. Мы не знаем реальной физической массы этого объекта. Мы не знаем его природы. Если вы, находясь в состоянии аффекта, попытаетесь сейчас перекатить или поднять его, используя неадекватную мышечную силу или лебедки, вы можете дестабилизировать его структуру. А если он, как говорит физик, генерирует аномальное давление и эндотермические реакции... любое механическое воздействие может спровоцировать цепную реакцию. Вы хотите проверить, выдержит ли наша и без того поврежденная палуба взрывное высвобождение энергии неизвестного происхождения?

Данилов тяжело, прерывисто дышал. Железобетонная, холодная логика врача пробивалась сквозь пелену первобытного гнева. Капитан сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и наконец резко разжал пальцы, отпуская Боброва. Ученый с кашлем сполз по стене на пол, судорожно поправляя сползшие очки.

— И что вы предлагаете, Доктор? — прохрипел Данилов, убирая пистолет обратно в кобуру. — Ждать, пока эта дрянь не откроет дверь четвертого отсека и не сожрет нас всех по одному?

— Я предлагаю компромисс, продиктованный здравым смыслом и инстинктом выживания, — Токарев поправил очки, его лицо оставалось бесстрастным манекеном. — Вы правы в том, что Артефакт представляет смертельную угрозу и является катализатором наших бед. Но Бобров прав в том, что угрозу нужно изучать, чтобы найти её слабые места. Поэтому мы оставим Объект здесь, в кают-компании, где он находится под визуальным контролем. Мы оградим его предупредительными лентами. Я категорически, как врач, запрещаю кому-либо из членов экипажа, включая физика Боброва, прикасаться к нему голыми руками или проводить любые инвазивные физические манипуляции. Только дистанционное наблюдение.

Токарев повернулся к тяжело дышащему ученому.

— Валентин Эдуардович, вы продолжите мониторинг. Но если ваши приборы зафиксируют критический скачок излучения или гравитации, угрожающий целостности жилого модуля — мы сбросим его в шахту, несмотря на любые научные протесты. Это понятно?

Бобров, всё еще потирая ушибленную спину, часто закивал, не смея спорить с человеком, который только что спас его ценнейший объект от уничтожения.

— Разумно, — сухо констатировал Токарев. — А теперь, капитан Данилов, я настоятельно требую, чтобы вы и Кузнецов отправились в свои каюты. Вы физически и морально истощены. Я дал Елене Дмитриевне в трюме указания по оптимизации систем жизнеобеспечения, воздух стабилен. Я выдам вам снотворное. Вам необходим сон, чтобы ваш мозг мог адекватно переработать травмирующий опыт. Я возьму на себя дежурство в медблоке с Артемьевым.

Капитан Данилов обвел тяжелым, мрачным взглядом разгромленную комнату, задержал глаза на черном, поглощающем свет многограннике, и наконец устало кивнул. Конфликт был исчерпан, подавленный неоспоримым профессиональным авторитетом Доктора. Токарев в очередной раз выступил как идеальный, хладнокровный спаситель, погасивший пожар безумия в самом его зародыше.

Спустя десять минут кают-компания снова опустела. Данилов увел полусонного от препаратов Димыча в жилой отсек, Токарев бесшумной тенью растворился в коридоре, ведущем к медицинскому блоку. Валентин Бобров снова остался абсолютно один в рыжем полумраке, наедине со своим чудовищным открытием.

Ученый тяжело опустился на свой скрипучий стул. Руки всё еще дрожали от пережитого адреналинового всплеска и страха перед физической расправой. Но жажда познания, ядовитый научный азарт быстро брали верх. Бобров взял в руки планшет с разбитым углом экрана.

Еще до того, как станция рухнула на дно, ровно за десять минут до катастрофического обрыва троса, когда они только подняли Артефакт в шлюз, Бобров успел сделать несколько высококачественных цифровых фотографий объекта для первичного отчета в институт. Он открыл галерею на планшете и вывел на экран самый четкий снимок.

На фотографии, сделанной при ярком свете прожекторов шлюза, черный многогранник имел строгую, симметричную форму. Физик, привыкший к педантичной точности, тогда машинально пересчитал его видимые грани. Их было ровно четырнадцать. Идеальный, сложный тетрадекаэдр.

Бобров перевел взгляд поверх планшета на сам Артефакт, неподвижно лежащий сейчас в трех метрах от него. Он включил встроенную в планшет камеру, навел её на камень и сделал новый снимок со вспышкой. Экран на секунду ослепительно мигнул белым.

Физик открыл новую фотографию и вывел её на экран рядом со старой, сделанной два часа назад. Он приблизил изображение, вглядываясь в стыки граней. Сначала он подумал, что это игра теней, оптическая иллюзия, вызванная тусклым светом аварийной лампы и его собственной крайней усталостью. Он протер глаза рукавом комбинезона и начал считать грани на новом снимке, методично водя пальцем по треснувшему стеклу планшета.

Один, два, три... десять... пятнадцать...

Бобров замер, чувствуя, как холод выкачивает остатки тепла из его грудной клетки. Он пересчитал снова, медленнее, вглядываясь в каждый излом геометрии.

Шестнадцать. На новом снимке у многогранника было шестнадцать граней.

Объект не был монолитным куском мертвого космического камня или обломком метеорита. Он медленно, совершенно беззвучно, за пределами человеческого восприятия, менял свою сложную математическую геометрию. Он перестраивался прямо у них на глазах, адаптируясь к давлению, к температуре, а может быть — к самому присутствию людей на борту. Он реагировал. Он эволюционировал.

Бобров медленно опустил планшет на колени. В звенящей тишине разгромленной кают-компании, перекрывая гул океанской бездны за бортом, он вдруг отчетливо услышал, как в коридоре, ведущем к медицинскому блоку, кто-то очень тихо, с пугающей, издевательской знакомой интонацией насвистывает мотив старой детской песенки. И физик мог бы поклясться собственной жизнью, что этот беззаботный свист принадлежит не Доктору Токареву.

Этот свист принадлежал акустику Паше, чьи ноги были превращены в кровавое месиво и который физически не мог подняться с больничной койки.

ГЛАВА 5. ФАНТОМНЫЙ РЕЗОНАНС

Звук насвистываемой мелодии в замкнутом, наглухо изолированном от всего остального мира пространстве обладает особым, проникающим свойством. На глубине девяти с половиной тысяч метров, где колоссальное давление океана сжимает молекулы стального корпуса, звук не просто летит по воздуху. Он липко ползет по металлическим переборкам, многократно отражается от искривленных титановых сводов, резонирует в выгнутых вентиляционных шахтах и оседает ледяной, колючей крошкой прямо на оголенных человеческих нервах. Мотив, который сейчас отчетливо слышал физик Валентин Эдуардович Бобров, был до тошноты простым, знакомым с самого раннего детства, из тех, что уставшие матери машинально напевают своим засыпающим детям: «Спят усталые игрушки...». Но здесь, в окружении миллиардов тонн черной, ледяной воды и медленно умирающего, остывающего металла станции «Мирный-12», эта ласковая телевизионная колыбельная звучала как изощренное, издевательское приглашение в преисподнюю.

Бобров замер на своем шатком стуле, боясь даже слишком громко выдохнуть, словно резкий звук его дыхания мог разрушить хрупкую грань между реальностью и надвигающимся безумием. Его мозг, натренированный долгими годами жесткой академической науки, отчаянно, с пробуксовкой пытался найти рациональное, физиологическое объяснение происходящему. Это слуховая галлюцинация. Прямое, описанное в медицинских справочниках следствие колоссального стресса, двое суток бессонницы и медленно, но неуклонно повышающегося уровня углекислого газа в изолированных отсеках. Акустик Паша Артемьев физически не мог находиться в коридоре. Это было биомеханически невозможно. У парня был сложнейший осколочный перелом обеих большеберцовых костей, обширный краш-синдром, разорванные мышцы и глубочайший болевой шок. Он лежал, надежно зафиксированный широкими ремнями на койке в медицинском блоке, накачанный лошадиными дозами тяжелых анальгетиков Доктора Токарева. Человек с такими фатальными травмами нижних конечностей не то, что ходить — он вряд ли мог бы просто приподнять голову от подушки, не потеряв сознание от болевой агонии.

Но монотонный, чистый свист продолжался. Ровный, беззаботный, с характерным легким придыханием на высоких нотах и чуть смазанным ритмом — именно так всегда насвистывал Паша, когда часами возился со своими сверхчувствительными гидрофонами и осциллографами в дни спокойных, рутинных вахт на мелководье, когда океан еще казался им дружелюбной средой для исследований.

Физик медленно, стараясь не скрипнуть расшатанными алюминиевыми ножками стула о рифленую палубу, поднялся на ноги. Он осторожно, дрожащими пальцами взял со стола тяжелый металлический фонарь и на цыпочках, инстинктивно вжимая голову в плечи, словно боясь спугнуть невидимого ночного гостя, двинулся к распахнутой гермодвери кают-компании. Каждый его неуверенный шаг отдавался гулким, болезненным ударом густой крови в висках. Он переступил через высокий стальной комингс и выглянул в длинный, узкий главный коридор жилого модуля.

Коридор тонул в густых, дрожащих тенях. Основного освещения не было, а кроваво-красные, пульсирующие в режиме жесткой экономии энергии аварийные лампы под потолком лишь искажали геометрию пространства, превращая сплетения труб и кабелей-трасс на стенах во внутренности огромного, выпотрошенного чудовища. Свист мгновенно, как по щелчку невидимого тумблера, оборвался. Словно насвистывающий всем своим существом почувствовал направленный на него из темноты чужой, испуганный взгляд.

— Паша? — хрипло, едва слышно позвал Бобров в пустоту. Собственный голос показался ему надтреснутым, чужим и невыносимо жалким на фоне давящей мощи океана за стенами.

Ответом была лишь ватная, густая, мертвая тишина, прерываемая только далеким, утробным стоном остывающего титанового корпуса станции, который продолжал усаживаться в мягкий глубоководный ил. Бобров тяжело сглотнул вязкую слюну и сделал один неуверенный шаг в коридор. Луч его фонаря нервно скользнул по рифленому металлическому полу, выхватывая лужицы конденсата, и внезапно высветил из полумрака нечто, заставившее ученого застыть на месте, перестав дышать.

На серых титановых плитах, прямо перед ним, в лучах белого света отчетливо виднелись следы. Влажные, слегка смазанные, жирно поблескивающие в красном аварийном свете следы босых человеческих ног. Они вели со стороны дальнего медицинского блока и обрывались ровно в двух метрах от стоящего Боброва, словно тот, кто их только что оставил, бесплотно растворился в спертом, пропитанном запахом озона и машинного масла воздухе. Но самым страшным, безжалостно ломающим хрупкую человеческую психику было не их внезапное исчезновение в никуда. Страшным было то, что отпечаток левой стопы был абсолютно нормальным, с четко прорисованными пальцами и пяткой, а правый след представлял собой бесформенное, широкое кровавое месиво с отчетливыми сгустками изжеванной плоти. Словно человек с маниакальным, противоестественным упорством ступал прямо на оголенную, раздробленную кость, оставляя за собой густой, темный, влажный след из сукровицы, плазмы и выдавленного костного мозга.

Человек с такими чудовищными анатомическими разрушениями не мог сделать и шага. Но эти следы были здесь. И они были свежими.

— Господи Иисусе... Боже милостивый... — прошептал убежденный до мозга костей атеист и материалист Бобров, чувствуя, как к горлу тошнотворно подступает кислая желудочная желчь, а перед глазами плывут черные круги.

Он в глухой, неконтролируемой панике попятился назад, в спасительное пространство разгромленной кают-компании, не в силах оторвать расширенных, слезящихся от ужаса глаз от этих невозможных, пугающих следов. Но как только его взмокшая от холодного пота спина коснулась спасительного металлического дверного косяка, из абсолютной, непроглядной темноты в самом дальнем конце коридора раздался голос.

— Валентин Эдуардович... — голос был тихим, влажным, булькающим, словно легкие говорящего были наполовину заполнены ледяной морской водой, но интонации... Это был стопроцентно узнаваемый, живой голос Паши Артемьева. — Почему вы не смотрите на него? Он ведь так старается для вас. Он меняет свою форму. Он живой, профессор...

Бобров дико, по-звериному вскрикнул и резко вскинул тяжелый фонарь, направляя ослепительный белый луч прямо в конец длинного коридора. Мощный пучок света, прорезав взвесь пыли, жестко ударился в глухую гермопереборку санитарного изолятора. Там абсолютно никого не было. Ни сутулого силуэта, ни метнувшейся за угол тени, ни призрака. А затем Бобров опустил луч на пол. Лишь влажные кровавые следы на рифленых плитах начали прямо у него на глазах стремительно тускнеть, высыхать и таять, словно их никогда не существовало, сливаясь с грязными пятнами технической смазки.

Разум физика, привыкший к незыблемым формулам Ньютона и Эйнштейна, не выдержал этого грубого, агрессивного изнасилования парадоксом. Бобров с мычанием развернулся, ввалился обратно в кают-компанию и с нечеловеческой, истерической силой захлопнул за собой тяжелую, в двести килограммов, титановую дверь. Он обеими руками навалился на кремальеру замка, судорожно проворачивая запорное колесо до металлического скрежета и болезненного хруста в собственных запястьях. Заперев дверь, он обессиленно сполз по холодному металлу на пол, жадно, со свистом глотая спертый воздух. Его обезумевший, загнанный взгляд невольно метнулся в центр комнаты, к Объекту номер четыре.

Черный, поглощающий любой свет многогранник лежал на прежнем месте, окруженный зоной сверхъестественной чистоты. Но Боброву, сквозь пелену панического, животного ужаса и нарастающей гипоксии, отчетливо показалось, что камень стал чуть больше. Его абсолютно черная поверхность едва заметно, медленно и ритмично пульсировала в точный такт безумно колотящемуся сердцу самого ученого. И физик, обхватив голову трясущимися руками, понял леденящую кровь истину: голос в коридоре, беззаботный детский свист, невозможные кровавые следы — всё это происходило не снаружи. Это транслировалось Объектом напрямую в его височные доли. Артефакт не просто искривлял физическую гравитацию и выкачивал тепло. Он безжалостно искривлял, ломал и перестраивал под себя само человеческое восприятие реальности.

В это же самое время в другом конце станции, в центральном узле жилого модуля, разворачивалась иная, на первый взгляд лишенная всякого сверхъестественного налета, но от этого не менее фатальная драма. Елена Дмитриевна Громова, бережно придерживая здоровой рукой плотно примотанную к туловищу вывихнутую правую руку, тяжело, с одышкой поднялась по крутому техническому трапу из реакторного трюма. Её лицо было мертвенно-бледным, покрытым липкой испариной, а в висках навязчиво, как метроном, стучала тупая, давящая свинцовая боль. Как бывалый подводник, она прекрасно знала, что это верный физиологический признак того, что уровень углекислого газа — заботливо и тайно отрегулированный Доктором Токаревым на отметке выше трех процентов — начал свое медленное, усыпляющее, токсичное воздействие на нейроны.

В узком проходе возле крошечных офицерских кают она едва не столкнулась лоб в лоб с капитаном Даниловым. Алексей Николаевич выглядел пугающе. Огромный, широкоплечий, физически невероятно сильный человек, который на протяжении всей экспедиции был для своего экипажа нерушимой скалой и гарантом безопасности, сейчас напоминал надломленное, выжженное изнутри дерево. Его спина ссутулилась, глаза воспалились от бессонницы и колоссального нервного перенапряжения, превратившись в две красные щели на посеревшем лице, а кулаки были рефлекторно сжаты до белизны костяшек. После того немыслимого, противоречащего законам физики кошмара, что он увидел за выгибающимся стеклом изолированного четвертого отсека, и после жесткой, едва не закончившейся применением табельного оружия конфронтации с Бобровым, капитан отчаянно нуждался хотя бы в одной хорошей, земной новости. Ему нужна была точка опоры.