Евгений Вольф Толща

На левом рукаве его безупречно чистого, выглаженного медицинского комбинезона тускло поблескивала вышитая серебряной нитью официальная эмблема экспедиции — скрещенные крылья и стальные оси на фоне стилизованной океанской волны. Раньше этот символ на плече каждого члена экипажа внушал Паше спокойную, непоколебимую уверенность в торжестве и мощи человеческого разума над слепой стихией. Теперь же, в свете развернувшейся катастрофы, сталь этих осей казалась ему безнадежно погнутой, а гордые крылья — жестоко подрезанными под самый корень беспощадным, равнодушным давлением древнего океана.

— Доктор... — Паша с колоссальным трудом разлепил пересохшие, потрескавшиеся губы. Он попытался сглотнуть, но вязкая, горькая слюна ощущалась в воспаленном горле как крупнозернистая наждачная бумага. — Я слышал... я слышал, как он пел. Трос. Перед тем как всё окончательно оборвалось. Словно само небо над нами треснуло пополам и обрушилось вниз.

— Металлическая усталость имеет свой специфический, строго выверенный законами физики акустический почерк, — Токарев медленно, неслышным шагом подошел к металлической кровати. Его бледное лицо было абсолютно спокойным, почти безмятежным, лишенным малейших признаков паники. — Вы акустик, Павел. Ваше прямое профессиональное дело — слышать то, что не видят, не понимают и не замечают другие. Это ваша профессиональная деформация, ваш уникальный навык. Но именно сейчас вам нужно полностью отключить этот канал восприятия. Сосредоточьтесь исключительно на своем дыхании. Вдох — выдох. Максимально экономьте себя, каждый миллиграмм потребляемого кислорода сейчас на строжайшем счету.

Токарев низко склонился над ним, внимательно проверяя надежность креплений пластиковой капельницы. Его ровный голос монотонно гудел, убаюкивая измученное сознание парня.

— Мы ввели вам в вену очень мощный синтетический анальгетик, чтобы надежно купировать разрушительный болевой шок. Но не обольщайтесь иллюзиями, Павел. Это лишь временная, химическая завеса для вашего мозга. У вас сложнейший, множественный осколочный перелом обеих большеберцовых костей и обширный, крайне опасный краш-синдром нижних конечностей. В любых нормальных условиях на поверхности я бы немедленно погрузил вас в глубокую искусственную кому и начал операцию. Но в условиях нашего тотального энергодефицита и полного отсутствия стерильной операционной среды, я физически не могу этого сделать, не убив вас. Вы должны оставаться в сознании. Вы должны терпеть.

Доктор начал первичный пальпаторный осмотр. Его пальцы, остававшиеся холодными даже сквозь тонкий защитный латекс перчаток, уверенно двигались по изувеченным, опухшим ногам Павла с такой механической, отстраненной точностью, будто он хладнокровно препарировал мертвую лягушку на лабораторном столе. Паша до побеления суставов вцепился руками в холодные металлические поручни койки. Он неотрывно смотрел в потрескавшийся белый потолок, гипнотически вглядываясь в хаотичный танец пылинок в узком луче тактического фонаря, и изо всех оставшихся сил старался отделить свой рассудок от того кромешного ада, что происходил сейчас ниже его пояса. Фантомный, невыносимый, пульсирующий жар плотно окутывал его изломанное тело, словно обе ноги по самые колени опустили в чан с раскаленными древесными углями. В медицинском блоке постепенно становилось всё тише и тише. И эта нарастающая тишина была глубоко неправильной, противоестественной, больной. Больше не гудели спасительные насосы. Был слышен только очень далекий, низкий, утробный стон самого титанового корпуса, который медленно, микрон за микроном, деформировался и проседал под колоссальным, не поддающимся осмыслению давлением.

Внезапно в искореженном дверном проеме возникла темная, массивная фигура капитана Алексея Николаевича Данилова. В тусклом, кровавом свете аварийных ламп командир выглядел страшно постаревшим, словно за час прожил десять тяжелых лет. На его высоком лбу зияла грубо и наспех перевязанная, всё еще кровоточащая рваная рана. Густая кровь запеклась на его небритых щеках черной, пугающей коркой. За его правым, опущенным плечом стоял бортинженер Дмитрий Петрович Кузнецов — Димыч. Инженер постоянно, с болезненной гримасой потирал свои сломанные ребра, его дыхание было пугающе коротким, свистящим, полным скрываемой боли. В здоровой руке Димыч судорожно, до дрожи в пальцах сжимал портативный диагностический терминал, разбитый экран которого мелко мерцал холодными синими бликами.

— Как он? Жить будет? — коротко, по-военному рублено спросил Данилов. Голос капитана неузнаваемо охрип и стал сухим, надтреснутым.

— Пациент стабилен, Алексей Николаевич. Насколько слово «стабильность» вообще применимо в нашей текущей катастрофической ситуации, — ровно ответил Токарев, даже не соизволив обернуться к вошедшим. — Но самостоятельно ходить он не будет. Ни завтра, ни через месяц интенсивной терапии. Сейчас моя главная и единственная задача — избежать стремительного некроза размозженных тканей и последующей жировой эмболии, которая может гарантированно убить его гораздо быстрее, чем банальная нехватка кислорода в отсеках.

Токарев на секунду замолчал, аккуратно укладывая инструменты в металлический лоток, и добавил с леденящей кровь, абсолютной невозмутимостью:

— Если мы вообще когда-нибудь снова будем иметь возможность ходить по какой-либо твердой поверхности, разумеется.

Данилов помрачнел еще больше, его тяжелые челюсти нервно сжались. Он медленно, прихрамывая, подошел к кровати Паши и тяжело положил свою широкую, мозолистую ладонь ему на вздрагивающее плечо. От капитана резко, почти одуряюще пахло крепким табаком, застарелым потом и едким машинным маслом — знакомыми, успокаивающими запахами нормального человеческого мира, который теперь остался бесконечно, недосягаемо далеко наверху.

— Паша. Слушай меня предельно внимательно, сынок, — Данилов наклонился совсем близко, заглядывая измученному акустику прямо в расширенные от наркотика глаза. — Ты наш единственный, слышишь, последний шанс связаться с «верхом». Вся внешняя радиосвязь окончательно мертва. Оптоволоконный кабель вырван с мясом. Аварийные спасательные буи намертво заклинило в деформированных шахтах, они не отстрелились. Мы абсолютно слепы и немы для всего мира. Но у нас остались донные гидрофоны. Димыч только что говорит, что внешняя акустическая система «Мирного» чудом, но частично уцелела при ударе. Это всё, что у нас осталось из арсенала. Если судно обеспечения «Академик Страхов» всё еще болтается там, на поверхности... они обязательно будут искать нас. Они будут непрерывно посылать мощные гидроакустические пинги в надежде получить хоть какой-то отраженный отклик. Ты лучший, самый чуткий слухач во всем нашем институте, Паша. Ты сможешь их услышать? Сможешь отфильтровать и отличить их искусственный сигнал от естественного шума океана?

Паша медленно, с усилием закрыл отяжелевшие глаза. В его ушах всё еще монотонно стоял высокий, сводящий с ума пульсирующий звон. Но отчаянные слова капитана все-таки проникли сквозь густую наркотическую пелену. Работа. Его сложная аппаратура. Это было его единственным прочным якорем за реальность. Работа делала его нужным команде. Работа давала ему законное право дышать этим стремительно тающим воздухом.

— Я... я обязательно попробую, командир, — прошептал Паша, собирая волю в кулак. — Если моя главная рабочая консоль вообще подает хоть какие-то признаки жизни. При таком колоссальном ударе о скалы все внешние датчики на корпусе должно было просто срезать под ноль.

— Димыч её лично проверил, — Данилов резко обернулся и бросил требовательный взгляд на инженера. — Питание на твой пост успешно подано по резервной аварийной шине в обход сгоревших реле. Мы жестко обесточили всё, что только можно было отключить. Ребята, поймите, нам критически, жизненно важно знать, что нас всё еще ищут. Если мы не услышим спасательных сигналов со «Страхова» в ближайшие двенадцать часов, это будет означать только одно: нас официально посчитали погибшими и свернули активную фазу операции. Ты до конца понимаешь свою ответственность, Павел?

Доктор Токарев медленно, с достоинством выпрямился, педантично поправляя свои круглые очки на переносице. В его внимательном взгляде промелькнуло холодное, профессиональное неодобрение.

— Алексей Николаевич, я категорически вынужден вмешаться в этот процесс. Мой пациент сейчас находится в тяжелейшем, пограничном шоковом состоянии. Его сердечно-сосудистая система и так работает на абсолютном пределе человеческих возможностей. Любая дополнительная психическая или физическая нагрузка именно сейчас может мгновенно спровоцировать фатальный инфаркт. Ему жизненно необходим полный, строгий медикаментозный покой.

— Доктор, раскройте глаза, у нас нет времени на роскошь покоя, — Данилов угрожающе выпрямился во весь свой немалый рост и посмотрел Токареву прямо в немигающие глаза. — Вы сами час назад сухо озвучили нам жестокую математику нашего выживания. У нас физически есть химические поглотители углекислого газа максимум на жалкие десять-двенадцать дней. И это только при условии, что мы будем тихо лежать трупами и не потреблять кислород. Если Паша не услышит эти пинги сейчас, пока у наших мертвых аккумуляторов еще есть остаточный заряд, то через десять дней его покой гарантированно станет вечным. Для всех нас, без исключения. Мы заперты в могиле, Андрей Сергеевич. Помогите Димычу аккуратно пересадить его в кресло. Это мой прямой приказ как командира.

Токарев молча, не моргая, смотрел на разъяренного Данилова долгих пять напряженных секунд. Его бледное лицо оставалось абсолютно непроницаемым манекеном. Затем он едва заметно, смиренно кивнул. Жесткая, бескомпромиссная военная логика выживания лоб в лоб столкнулась с холодной медицинской этикой, и человеческое сострадание явно проигрывало грубому, прагматичному расчету.

Вдвоем, стараясь не делать резких движений, Данилов и Кузнецов подняли обмякшее тело Павла и бережно пересадили его в старое инвалидное кресло. Пол станции лежал идеально ровно, без малейшего крена, но был густо покрыт тончайшим, невероятно скользким слоем ледяного конденсата и технического машинного масла, вытекшего из разорванных внутренних контуров. Из-за этого неповоротливые резиновые колеса кресла постоянно, предательски проскальзывали и стопорились на неровностях. Каждое, даже самое осторожное движение, каждый крохотный стык титановых плит под колесами немедленно отзывался в раздробленных костях Павла взрывными, ослепляющими ударами кузнечного молота. Он до крови закусил губу, чувствуя, как липкий холодный пот обильно заливает глаза, мешая смотреть.

Путь от лазарета до акустического поста показался Артемьеву бесконечным, мучительным спуском в ад. Коридоры родного «Мирного-12» изменились до неузнаваемости. Раньше, в прошлой жизни, они были щедро залиты ярким белым светом, наполнены уютным шумом работающих приборов и беззаботным смехом коллег. Теперь же станция изнутри напоминала гниющие внутренности мертвого, выброшенного на берег левиафана. Массивные титановые стены густо покрылись колючим инеем. Из выгнутых вентиляционных шахт ощутимо тянуло могильной сыростью и тяжелым, удушливым запахом глубоководной гнили — токсичный донный ил всё-таки просочился сквозь поврежденные фильтры. Освещение было тусклым, кроваво-рыжим, превращая измученные, осунувшиеся лица его товарищей в жуткие, гротескные театральные маски из фильма ужасов.

Они медленно миновали разгромленную кают-компанию. Паша с замиранием сердца скосил глаза в открытую настежь толстую гермодверь и невольно содрогнулся всем телом. Помещение было полностью уничтожено ударом. А в самом центре этого хаоса, в прямом луче одинокого, брошенного кем-то фонаря, неподвижно лежал он. Тот самый загадочный Артефакт. Объект номер четыре. Идеально гладкий, геометрически безупречный черный многогранник. Он лежал абсолютно неподвижно, но воспаленному сознанию Паши на долю секунды показалось, что он отчетливо видит слабую, ритмичную багровую пульсацию глубоко внутри камня. Этот абсолютно черный предмет казался пугающим инородным телом, отравленной занозой, вонзившейся в самую ткань окружающей их реальности.

Когда тяжело дышащий Димыч наконец вкатил кресло в узкий акустический пост, Паша почувствовал очередной прилив жгучей тошноты. Это место долгие годы всегда было его безраздельным царством. Теперь же здесь царил первозданный хаос. Главные широкие мониторы были разнесены вдребезги; повсюду на металлическом полу блестели россыпи осколков каленого стекла. Однако центральная, бронированная панель управления поистине чудом уцелела при падении. Она продолжала слабо, обнадеживающе светиться десятками тусклых янтарных и зеленых индикаторов.

— Я напрямую вывел сюда резервный информационный канал с донного массива, — глухо прохрипел Димыч, вплотную подкатывая кресло Паши к пульту. Инженер очень тяжело, со свистом дышал. — Слушай меня внимательно. Большую часть всех внешних чувствительных датчиков на верхнем корпусе оторвало под корень. Но наш нижний, бронированный донный массив уцелел. Толстый слой ила его только слегка присыпал, но не раздавил. Попробуй, парень. Сконцентрируйся. Если там, наверху, сейчас хоть что-то движется в воде... ты просто обязан это услышать. Вся наша надежда сейчас только на твои уши.

Павел медленно, превозмогая слабость в руках, надел свои огромные рабочие наушники. Кожаные амбушюры были отвратительно холодными и резко пахли чужим, липким страхом. Сначала не было абсолютно ничего. Только плотная, ватная, мертвая тишина. Первые несколько долгих секунд Паша слышал лишь свой собственный, загнанный пульс — пугающе громкий, гулкий стук густой крови в висках. Затем он привычным движением положил дрожащие пальцы на прохладные металлические верньеры и начал скрупулезно прочесывать эфир.

Спустя мучительную минуту сквозь фильтры в наушники пробился тяжелый белый шум бездны. Океан на такой глубине никогда не молчит. Паша отчетливо слышал бесконечный шуршащий звук — это миллиарды тонн мельчайшего ила медленно, неумолимо оседали на титановый корпус их станции, погребая её заживо в братской могиле. Он слышал очень далекие, инфразвуковые стоны земной коры и пугающий треск гигантских тектонических плит. Но всё это был лишь естественный «мертвый эфир». Природа. Никаких искусственных, рукотворных, ритмичных звуков механизмов. Никаких повторяющихся сигналов, которые должен был по протоколу посылать «Академик Страхов». Океан безжалостно поглощал абсолютно всё. Паша переключил тумблер на самый нижний диапазон, пытаясь уловить хотя бы слабую кавитационную вибрацию мощных корабельных винтов. Ничего. Бездна над ними была абсолютно, тотально пуста. Лишь редкие, протяжные щелчки глубоководных кашалотов издалека напоминали о существовании биологической жизни. Но для запертых людей эта жизнь была недосягаема.

— Ну что там? Не молчи, Паша, скажи хоть что-нибудь! — голос стоявшего сзади Данилова предательски дрогнул. Капитан затаил дыхание, боясь пошевелиться. Димыч тоже замер каменным изваянием, до белизны вцепившись пальцами в край металлического стола.

Паша не отвечал, по его лицу тек пот. Стиснув зубы до скрежета, он безжалостно выкрутил регуляторы звукового усиления до самого критического предела. В наушниках мгновенно зашипело с такой невыносимой силой, что звук стал физически болезненным, прорезая мозг. Он отчаянно, судорожно фильтровал фоновые шумы, ища хотя бы малейшую техническую аномалию. И вдруг...

Тук... Тук...

Паша оцепенел. Его занесенная над панелью рука мгновенно заледенела. Сердце в груди болезненно пропустило удар. Это был отчетливый звук металла о металл. Совершенно четкий. Явно искусственный. Но он пришел не сверху, не из многокилометровой толщи воды. Звук совершенно не затухал в жидкой среде. Напротив, он мощно резонировал в самой жесткой силовой структуре их застрявшей станции. Он определенно шел изнутри их собственного корпуса.

— Командир... — едва слышно прошептал Паша, дрожащими руками стягивая наушники на шею. Его лицо стало мертвенно-бледным, как у недельного покойника. — Там... там кто-то есть. Прямо в четвертом отсеке. Глухо. Очень ритмично. Кто-то постоянно стучит.

— О чем ты вообще говоришь, Артемьев? Четвертый научный отсек затоплен и наглухо заблокирован двойными титановыми переборками! — Данилов резко, гневно нахмурился, а его правая рука непроизвольно легла на кобуру пистолета. — Мы отсекли его с пульта сразу после падения. Там физически не может находиться никого живого. Воздух оттуда полностью откачан автоматикой!

— Я предельно ясно слышу стук, Алексей Николаевич. Я не сумасшедший и не в бреду, — Паша с силой прижал тяжелые наушники обратно к ушам. — Ритмичный. Четкий. Как будто кто-то очень методично и сильно бьет тяжелым молотком по внутренней стороне закрытой переборки. Ровно один удар в три секунды. И знаете, что самое страшное... это не похоже просто на сухой звук металла... в этом жутком резонансе есть что-то еще. Как будто что-то немыслимо огромное, живое и мягкое раз за разом бьется о нашу сталь. Оно явно приближается к нашему внутреннему шлюзу.

Димыч и Данилов потрясенно обменялись полными ужаса взглядами. В изолированном, затопленном четвертом отсеке по определению не должно было быть ни единой живой души. Там располагалась только пустая лаборатория и приемный шлюз, через который они буквально перед аварией подняли Объект №4.

— Это самая обычная термодинамическая деформация критически поврежденного титанового корпуса, Павел, — очень мягко, успокаивающе произнес Доктор Токарев.

Он, оказывается, всё это время абсолютно бесшумно стоял в густой тени дверного проема, наблюдая за ними.

— Титан и сложные композиты остывают на такой глубине крайне неравномерно. Ледяной ил и острые скалы давят на образовавшиеся микротрещины, металл закономерно «стреляет». Это обычная, доказуемая физика, помноженная на твое тяжелое шоковое состояние и побочное действие введенных лекарств. Твой отравленный страхом мозг просто отчаянно пытается найти знакомые паттерны в хаосе. Успокойся и не поддавайся панике.

— Нет, Доктор. Вы абсолютно не понимаете. Вы просто не слышите то, что сейчас слышу я, — Паша яростно, до хруста в шее затряс головой. — Мертвая физика звучит совершенно иначе. А это... это похоже на разумный, направленный сигнал. Как будто кто-то или что-то стоит прямо там, за железной дверью, и очень, очень хочет, чтобы мы её сейчас открыли. Послушайте сами! Убедитесь!

Он резко сорвал с головы наушники и протянул их командиру, но Данилов не взял их. Капитан сурово, не моргая смотрел на красный индикатор давления четвертого отсека на боковой панели. Стрелка манометра мертво, неподвижно лежала на нуле, неопровержимо подтверждая, что никакой биологической жизни там быть не может. Ни слова не говоря, Данилов круто развернулся на каблуках и решительно вышел из акустического поста. Димыч, тяжело сглотнув, молча последовал за ним, на ходу вытаскивая со стенда тяжелый пожарный лом. Они целенаправленно направились к заблокированному сектору. Токарев задержался в дверях на несколько секунд. Он пристально смотрел на беспомощного Павла, и в его холодных глазах за стеклами очков не было ни тени человеческой тревоги за экипаж. Только холодный, расчетливый исследовательский интерес естествоиспытателя.

— Не стоит слушать эту тишину слишком долго и внимательно, Павел Игоревич, — негромко, почти ласково произнес Доктор. — У тишины на такой глубине есть скверное, разрушительное свойство начинать отвечать тем, кто пытается в неё глубоко вникнуть. И я очень боюсь, вам может совершенно не понравиться то, что она вам скажет в итоге.

Доктор плавно развернулся и бесшумно исчез во мраке коридора. Паша остался абсолютно один. Подчиняясь какому-то необъяснимому, гипнотическому любопытству, граничащему с безумием, он снова медленно надел наушники на голову. Гул океана в динамиках неумолимо нарастал. Он становился всё более тяжелым, плотным, физически давящим на мозг. И сквозь этот первобытный гул Паша снова, совершенно отчетливо услышал его.

Тук... Тук... Тук...

Но на этот раз пугающий звук изменился до неузнаваемости. Теперь это был далеко не просто механический стук. Это был неразборчивый шепот. Тысячи, десятки тысяч чужих голосов, сливающихся в один сплошной, монотонный, сводящий с ума поток. Этот поток невидимо просачивался сквозь непробиваемую титановую броню станции и тек прямо в его беззащитный мозг. Паша в панике хотел сорвать наушники, но его мышцы полностью отказали. Руки стали неподъемными, свинцовыми. Парализованный хтоническим страхом, он обреченно смотрел на монитор акустического спектра и ясно видел ярко, агрессивно пульсирующую багровую полосу. Она двигалась синхронно, точно в такт его собственному, загнанному сердцебиению.

И точно в такт невидимой пульсации того самого загадочного черного камня в соседнем отсеке.

Паша с ужасом почувствовал, как по его небритым щекам обильно катятся ледяные слезы. Он с кристальной ясностью осознал самую страшную, невыносимую истину: мертвая тишина бездны больше не находилась снаружи. Она была уже здесь, внутри. Она неумолимо заполняла его легкие вместо воздуха. И она была очень, невообразимо голодна.

Внезапно из кромешной глубины смежного коридора донесся истошный крик. Это был голос Димыча. Но это не был призыв о помощи или предупреждение. Это был животный, вибрирующий вопль чистого, первобытного, неконтролируемого ужаса. Звук, который может издать только взрослый человек, чей рассудок в одну короткую секунду безвозвратно сломался от увиденного.

Паша оцепенел, до крови впиваясь пальцами в жесткие подлокотники кресла. Стук и многоголосый шепот в его наушниках мгновенно, как по щелчку выключателя, прекратились. Вместо них в эфире наступила такая абсолютная, звенящая вакуумная пустота, что Павлу на долю секунды почудилось совершенно невероятное: он отчетливо, до мельчайших брызг услышал, как там, высоко на поверхности, разбивается о железный борт поискового судна единственная крохотная волна. Но это была лишь жестокая иллюзия его угасающего разума. Здесь, глубоко внизу, никаких волн больше не было и быть не могло. Здесь безраздельно правила только Толща. И она, наконец, подала на свой ледяной стол главное блюдо.

Артемьев сделал отчаянное, нечеловеческое усилие, попытавшись развернуть тяжелое кресло к выходу, но переднее колесо намертво, наглухо застряло в выбоине на искореженном полу. Он в панике дернулся всем телом, и ровно в этот самый момент тусклый свет в акустическом посту жалобно мигнул и полностью, безвозвратно погас. Пост мгновенно погрузился в первозданную тьму. Тьма была не просто банальным отсутствием света; она была невероятно густой, смоляной, физически осязаемой. Паша в ужасе перестал дышать. И в этой кромешной, давящей на глаза тьме, совсем рядом, буквально в сантиметре от своего левого уха, он вдруг ощутил легкое, ледяное дуновение воздуха. Кто-то неслышно стоял прямо за его спиной.

Родной, до щемящей боли в сердце знакомый женский голос — голос его любимой жены, которая осталась там, за тысячи непреодолимых километров отсюда, на залитой солнцем поверхности — нежно, с мольбой прошептал ему прямо в ушную раковину:

— Паш... Ну почему ты не открываешь нам дверь? Нам здесь так холодно...

ГЛАВА 3. ПАРАДОКС ДАВЛЕНИЯ

Крик взрослого, физически сильного мужчины, технического специалиста, отдавшего морю семнадцать лет своей жизни, звучит в замкнутом пространстве совершенно иначе, чем крик испуганного человека на поверхности. В этом крике нет призыва о помощи, нет инстинктивного, заложенного природой ожидания спасения. Дмитрий Петрович Кузнецов не звал на подмогу. Его вопль, разорвавший густую, пропитанную запахами озона и крови тишину коридора, был чистой, дистиллированной акустической проекцией ломающегося человеческого разума. Это был звук, который издает психика, когда она на полном ходу, без малейших тормозов врезается в нечто, категорически отрицающее фундаментальные законы физики и биологии. Капитан Алексей Николаевич Данилов, находившийся всего в десятке метров позади инженера, мгновенно замер, инстинктивно пригнувшись, словно ожидая летящей в голову стальной шрапнели. Его правая рука молниеносно, повинуясь годами вбитой мышечной памяти, вырвала из поясной кобуры тяжелый аварийный пистолет. Это кинетическое огнестрельное оружие было абсолютно, тотально бесполезно против океана, против давления и против многотонных титановых переборок, но его холодная, ребристая рукоять давала иллюзию контроля над ситуацией. Данилов рванулся вперед, тяжело припадая на ушибленную при падении ногу; его мощный тактический фонарь судорожно разрезал полумрак, выхватывая из плотной темноты клубы оседающей технической пыли и искрящие обрывки потолочной проводки.

Он нашел Димыча у самой гермодвери, ведущей в заблокированный четвертый научный отсек. Инженер сидел на корточках, плотно прижавшись спиной к холодной стене коридора, и мелко, безостановочно трясся, словно в тяжелом приступе лихорадки. Его тяжелый пожарный лом, который он взял с собой с пожарного щита для возможной деблокады заклинивших замков, бесполезно валялся на полу в натекшей луже конденсата. Димыч даже не посмотрел на подошедшего командира. Обеими испачканными в смазке руками он вцепился в свои редкие, поседевшие волосы, а его расширенные, полные хтонического, невыразимого ужаса глаза были неотрывно, гипнотически прикованы к массивному титановому полотну двери. Данилов тяжело шагнул к нему, направив луч фонаря в ту же сторону, морально готовясь увидеть пробоину, смертоносный фонтан ледяной воды под давлением в тысячу атмосфер, разрывающий металл, или, что еще хуже, следы начинающегося внутреннего пожара. Но ничего этого не было. Дверь стояла на своем месте. Огромная, круглая, с толстым смотровым иллюминатором из многослойного кварцевого стекла по центру и блестящим вензелем массивного запорного колеса. Она выглядела целой. Но только на первый, беглый взгляд человека, чей разум еще отказывался верить глазам.