Евгений Вольф Толща

Она с силой нажала на спусковой рычаг. Струя густой, белой, ледяной углекислоты с оглушительным реактивным ревом ударила в щиток. Давление газа было таким сильным, что Елену едва не отбросило назад. Углекислота беспощадно сбивала пляшущее пламя, мгновенно вытесняя кислород и покрывая расплавленные, светящиеся красным провода толстой коркой серого инея. Елена давила на рычаг изо всех сил, не отпуская, до тех самых пор, пока тяжелый красный баллон не задрожал в руках и не начал возмущенно, прерывисто фыркать, выплевывая из раструба лишь жалкие, остаточные порции холодного белого пара.

Огонь погас. Но вместе с ним окончательно и бесповоротно погасли и все остатки света в отсеке. Две уцелевшие красные аварийные лампы под потолком судорожно мигнули несколько раз, издали предсмертный писк дросселей и умерли навсегда.

Наступила непроглядная, могильная, густая темнота. Темнота, в которой теперь отчетливо слышалось лишь тяжелое, свистящее, булькающее дыхание стоящей на коленях Елены и легкое, остывающее потрескивание расплавленного пластика внутри сожженного щитка.

Резервный контур был уничтожен. Окончательно. Своими собственными дрожащими руками, из-за банального животного страха и потери концентрации, она только что дотла сожгла главный распределительный узел, обеспечивающий бесперебойное питание последних фильтров углекислого газа.

Елена сидела на грязном рифленом полу в этой кромешной, черной тьме, низко опустив голову, обхватив её здоровой рукой, и тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом плакала от бессилия, ярости на саму себя и накатывающего липкого ужаса. Она подвела их всех. Её тремор, её страх, её непростительная инженерная ошибка... Она сама только что подписала им всем смертный приговор, сократив и без того ничтожные сроки выживания до смешного минимума.

Внезапно тяжелая, задраенная дверь в отсек с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стопор. Ослепительно белый, мощный луч тактического фонаря, словно меч, разрезал клубящийся густой черный дым, безжалостно выхватив из темноты жалкую фигуру съежившейся на полу, перепачканной сажей женщины.

— Громова! Какого дьявола здесь происходит?! — голос капитана Данилова гремел в тесном, глухом пространстве аккумуляторной, многократно отражаясь от свинцовых ящиков, как громовой раскат.

Алексей Николаевич грубо, отпихнув створку двери, шагнул в дымящийся отсек. Он был без кителя, в одной пропотевшей, прилипшей к телу тельняшке, обнажающей мощные, покрытые старыми армейскими татуировками плечи. В левой руке он крепко сжимал тяжелый металлический фонарь, а правая ладонь инстинктивно, по привычке выработанной в горячих точках, лежала на расстегнутой кобуре с табельным пистолетом Макарова, который капитан не снимал с пояса с момента аварии. Капитан тяжело, со свистом дышал, широко раздувая ноздри, с подозрением втягивая едкий, ядовитый запах горелой проводки и остывающего пластика.

— Алексей Николаевич... я... командир, я пыталась перебросить фазу... — Елена начала неуклюже, цепляясь за ящики, подниматься на непослушные ноги, мучительно кашляя и размазывая грязные слезы по перепачканному сажей лицу. — После того как Димыч разбил гидроакустическую рубку, цепь разомкнулась автоматом. Я хотела бросить прямой байпас в обход на фильтры регенерации.

Данилов не проронил ни слова. Он молча, тяжелой поступью подошел вплотную к оплавленному, изуродованному и все еще дымящемуся распределительному щитку. Луч его яркого фонаря медленно, словно луч прожектора конвоира, скользнул по обугленным, почерневшим толстым проводам, расплавленным в капли медным клеммам и блестящим лужам застывшего пластика на полу. Лицо командира в резком, контрастном свете фонаря выглядело абсолютно каменным, застывшим, непроницаемым. И от этой мертвой непроницаемости веяло такой жутью, что Елене захотелось снова провалиться в темноту.

— Ты пыталась перебросить силовую фазу, — медленно, процедив каждое глухое слово сквозь плотно стиснутые челюсти, повторил капитан, не глядя на нее. — И вместо этого устроила пожар в аккумуляторной, в самом сердце энергетической системы. Ты хоть понимаешь, инженер, что если бы эти свинцовые банки взорвались от перегрева, мы бы сейчас собирали свои кишки по всей станции?

— Это была случайность! Командир, клянусь, у меня рука дрогнула! — Елена с искренней мольбой посмотрела на командира, отчаянно ища в его воспаленных, покрасневших глазах хоть каплю былого понимания, хоть тень их десятилетней дружбы. — Тут темно, воздух отравлен, я задыхаюсь... Я просто физически не удержала жесткий кабель, и он соскочил на минус.

Данилов снова ничего не ответил. Он медленно, с пугающей плавностью перевел слепящий луч фонаря с сожженного щитка прямо в перепачканное лицо Елены. Острый свет больно ударил по глазам, заставив её крепко зажмуриться и инстинктивно прикрыть лицо дрожащей ладонью.

— Случайность, значит... — голос капитана стал неестественно, опасно тихим. В нем отчетливо прорезались те самые ледяные, скрежещущие, параноидальные нотки, которых Елена так боялась услышать. Нотки человека, который больше никому не верит. — Слишком много фатальных случайностей для одних суток погружения, Громова. Не находишь?

— О чем вы говорите, Алексей Николаевич?

— Я говорю о том, что моя исследовательская станция прямо сейчас разваливается на куски, — чеканя слоги, произнес Данилов, делая шаг к ней. — И это делают не чудовищное давление океана, не усталость металла и не мифические твари за бортом, в которых верит Бобров. Это делают мои собственные люди. — Его огромная, заслоняющая выход фигура угрожающе нависла над инженером. — Сначала мой лучший старший механик Кузнецов внезапно ловит «клаустрофобию» и огромным гаечным ключом в мелкие щепки разносит единственную на борту рубку связи. А всего через час после этого мой главный инженер, надежный человек с пятнадцатилетним стажем, который с закрытыми глазами может перебрать атомный реактор, вдруг «совершенно случайно» устраивает короткое замыкание. И сжигает контур питания кислородных фильтров.

Елена почувствовала, как по её взмокшей спине, прямо под плотной тканью комбинезона, пробежал неприятный, липкий, обжигающий холодок. Она почти физически, отчетливо услышала, как в воспаленном, измученном мозгу капитана со щелчком переключился невидимый тумблер. Семя подозрения, посеянное катастрофой и щедро, методично политое токсичным воздухом Доктора Токарева, дало свои первые, ядовитые и цепкие всходы.

— Вы... вы что, подозреваете меня? Меня — в саботаже?! — её голос от возмущения и обиды сорвался на хриплый шепот. — Алексей Николаевич, вы в своем уме?! Я точно так же заперта в этой проклятой бочке, как и вы! Я пыталась нас спасти, я рисковала собой!

— Спасти? — Данилов горько, сухо, без малейшей тени улыбки усмехнулся. Эта усмешка была похожа на оскал. — А мне вот Димыч, перед тем, как Доктор его вырубил, сказал кое-что очень интересное. Он кричал, что нас здесь убивают. Что кто-то делает это специально, своими руками. Я тогда, дурак, решил, что он просто окончательно спятил от страха. Но теперь я стою здесь, смотрю на этот дотла сожженный тобой щиток, смотрю на твои бегающие, испуганные глаза, Лена... И начинаю думать, что в бреду сумасшедшего иногда скрывается гораздо больше правды, чем в красивых, гладких рапортах здоровых.

— Он кричал про Доктора! Не про меня! Он смотрел на Токарева! — Елена в отчаянии сделала неверный шаг к нему, желая оправдаться, но Данилов жестко выставил вперед свободную левую руку, уперев её в грудь Елены, останавливая её продвижение.

— Доктор Андрей Сергеевич — единственный человек на этом проклятом борту, кто делает свое прямое дело, не ломая при этом станцию! — яростно рявкнул Данилов, и эхо его голоса ударило по барабанным перепонкам. — Он вытащил меня с того света после удара головой. Он профессионально и быстро купировал истерику обезумевшего механика, когда тот чуть не пробил переборку. А что делаешь ты, инженер? Ты врешь мне, Громова!

Это слово ударило Елену сильнее, чем звонкая пощечина. Воздух мгновенно выбило из легких, словно её ударили под дых.

— Я... я не вру вам, командир... — слабо, потерянно пролепетала она, чувствуя, как стальная палуба уходит из-под ног. Неужели он догадался? Неужели он понял про ложь об одиннадцати днях кислорода?

— Врешь, — уверенно, жестко, как безжалостный военный следователь на ночном допросе, констатировал капитан. Яркий, сфокусированный луч фонаря ни на секунду не отрывался от её перепачканного лица, фиксируя, словно камера, малейшие изменения её мимики. — Там, в коридоре, час назад, ты бодро доложила мне, что у нас целых одиннадцать дней воздуха и что все системы жизнеобеспечения в полном порядке. Но ты прятала глаза. Ты нервно сжимала руки. Я знаю тебя десять лет, Лена. Мы с тобой через ад проходили. Я знаю, как ты выглядишь, когда скрываешь от меня дерьмо. А теперь ты втихаря приходишь сюда и сжигаешь контур регенерации. Зачем? Отвечай мне!

— Это была случайность! У меня дикий тремор от углекислоты! Посмотрите на мои руки! — она вытянула левую, перепачканную сажей ладонь вперед, прямо под луч света. Пальцы действительно мелко, безостановочно, жалко дрожали.

— Или, может быть, ты, как грамотный инженер, всё правильно посчитала и поняла, что воздуха на всех нас не хватит? — Данилов словно оглох и не слышал её оправданий. Его воспаленный разум уже стремительно и логично строил свою собственную, железобетонную параноидальную картину мира. — Может, ты всё сухо просчитала на калькуляторе? Поняла, что нас слишком много на этот крошечный остаточный объем кислорода? Димыч заперт в изоляторе, Паша лежит при смерти. Остались активными я, Бобров, ты и Токарев. Если фильтры сгорят "случайно", кто-то задохнется первым. Дышать станет легче. А у инженера станции всегда есть монопольный доступ к резервным аварийным баллонам в нижнем техническом трюме... Решила продержаться до прихода спасателей за наш счет?

— Прекратите! — Елена не выдержала этого бреда и сорвалась на истеричный крик. — Это полное безумие! Вы отравлены углекислотой, капитан! Ваш мозг играет с вами в злые шутки! Я никогда, слышите, никогда бы не пожертвовала своим экипажем ради собственной шкуры!

Ей отчаянно захотелось выложить ему всё прямо сейчас. Захотелось крикнуть, что это именно его любимый Доктор Токарев заставил её солгать, что воздуха осталось на неделю, что это Токарев цинично манипулирует ими всеми ради сохранения мнимого спокойствия. Но слова комом застряли в пересохшем горле. Если она сейчас признается в сговоре с Токаревым, она лишь окончательно подтвердит самые худшие подозрения Данилова в том, что она двуличная лгунья и предательница, плетущая интриги за его спиной. Ловушка хитроумного Доктора захлопнулась вокруг её шеи идеально, без единого зазора. Она была намертво повязана круговой порукой собственной же лжи. Ей не было пути назад.

Данилов смотрел на неё долгим, тяжелым, изучающим взглядом. В этом темном, немигающем взгляде больше не было ни капли прежнего доверия, ни теплоты многолетней боевой дружбы. Там осталась только звериная настороженность загнанного, раненого хищника, готового в любой момент вцепиться в горло потенциальной угрозе.

— Собери свой инструмент с пола, Громова, — ледяным, сухим, сугубо официальным уставным тоном приказал капитан, медленно опуская фонарь, погружая её лицо в тень. — И чтобы я больше не видел тебя ни у одного распределительного щитка, ни у одной задвижки на этой станции без моего личного, прямого приказа.

— Вы... вы отстраняете меня от ремонта? — Елена не верила своим ушам. Это был приговор станции. — Но без меня все оставшиеся системы рухнут за сутки! Вы ничего не смыслите в сложных байпасах регенерации!

— Я смыслю в выживании своего экипажа. Я лучше задохнусь в темноте через неделю, чем сгорю заживо сегодня в аккумуляторной по твоей тщательно спланированной "случайности", — отрезал Данилов. Его широкая, мозолистая рука демонстративно, недвусмысленно и угрожающе легла на рифленую рукоять пистолета в кобуре. Он отстегнул ремешок. — Иди в свою каюту. Немедленно. Это прямой приказ командира. И запри за собой дверь изнутри. Для твоей же собственной безопасности.

Елена судорожно сглотнула подступивший к самому горлу ком горькой, удушающей обиды и слез. Спорить с человеком, держащим руку на оружии, было бессмысленно. Она молча, превозмогая боль в плече, нагнулась, подняла с грязного пола тяжелые пассатижи и, не поднимая глаз на своего командира, осторожно протиснулась мимо его массивной фигуры к выходу из отсека.

Капитан Алексей Данилов остался совершенно один в густой, пахнущей гарью темноте, освещаемой лишь узким белым лучом его тактического фонаря. Он долго, не моргая смотрел на дымящийся, оплавленный, мертвый электрический щиток. Его сильный мозг, лишенный нормального притока живительного кислорода, медленно, но абсолютно верно погружался в вязкую, черную пучину тотальной подозрительности.

Картина мира в его голове складывалась в ужасающий пазл. Лучший механик сошел с ума от страха и разнес рубку. Главный инженер беспардонно лжет ему в глаза и целенаправленно сжигает жизненно важное оборудование, чтобы сберечь кислород для себя. Гениальный физик заперся в кают-компании с камнем и молится ему как божеству.

«Наш главный, самый страшный враг находится не за бортом», — мрачно, с тяжелым сердцем подумал Данилов, привычным движением большого пальца проверяя легкость хода пистолета в кобуре и защелкивая предохранитель. — «Наш враг сидит внутри нас. И я должен быть готов без колебаний стрелять в любого из них, если они еще раз попытаются нас убить».

Паранойя пустила свои глубокие, отравленные корни в темных стальных коридорах умирающей станции «Мирный-12». Командир остался один на один с экипажем, который на глазах превращался в стаю испуганных, готовых на всё волков. И теперь на всей этой огромной, тонущей станции Данилов по-настоящему доверял только одному человеку.

Человеку в белом халате, который еще ни разу не совершил ошибки.

ГЛАВА 8. ИДОЛ

Для человека, посвятившего всю свою сознательную жизнь строгой, безупречной математической логике и фундаментальной теоретической физике, в природе не существует ничего страшнее внезапного, лобового столкновения с абсолютной, зияющей иррациональностью. На протяжении десятилетий формулы Ньютона, уравнения Максвелла и постулаты Эйнштейна служили для Валентина Эдуардовича Боброва надежным, пуленепробиваемым щитом от первобытного хаоса огромной Вселенной. Математика была его религией, константы — его святыми, а предсказуемость физических законов — гарантией того, что мир не рухнет в одночасье.

Но когда эта железобетонная система координат внезапно рассыпается в мелкий радиоактивный прах, оставляя пытливый человеческий разум совершенно голым, слепым и беззащитным перед лицом непознаваемого, психика начинает судорожно искать пути для спасения. И чаще всего, за неимением других инструментов, она находит этот выход в самой древней, самой примитивной и унизительной форме психологической защиты — в слепой, истовой, почти фанатичной вере.

Доктор физико-математических наук, ведущий специалист крупнейшего государственного исследовательского института Валентин Эдуардович Бобров сидел на холодном, грязном рифленом полу разгромленной кают-компании глубоководной станции «Мирный-12» и, не мигая, смотрел на бога.

Бог представлял собой идеально правильный, многогранный кусок абсолютно черной, матовой, поглощающей любой квант света материи. Это был Объект номер четыре. Тот самый загадочный камень, поднятый их манипуляторами с илистого дна Марианской впадины, из той немыслимой, неизведанной, раздавливающей бездны, где по всем законам природы не должно было существовать ничего, кроме слепых, прозрачных глубоководных ракообразных, черных курильщиков и вечного ледяного мрака.

Просторная кают-компания, когда-то бывшая самым теплым и уютным местом на всей огромной станции, где уставший после вахт экипаж традиционно собирался за вечерним чаем, смотрел старые советские комедии на проекторе и травил бесконечные флотские байки, теперь превратилась в зловещее, вымершее, сюрреалистическое святилище. Тяжелые пластиковые столы, прикрученные к палубе, были грубо сдвинуты к переборкам или перевернуты вверх ногами, словно после корабельного бунта. Стулья валялись по темным углам с погнутыми или сломанными пополам алюминиевыми ножками. Из-за введенного режима экстремальной экономии бортовой энергии здесь горел лишь один-единственный аварийный светодиодный светильник, скрытый под решетчатым потолком. Он заливал разрушенное помещение тусклым, медленно пульсирующим, тревожным кроваво-красным светом, похожим на свет в проявочной комнате фотографа.

Но этот красный свет почему-то совершенно не ложился на Артефакт. Бобров, с красными, воспаленными от многодневной бессонницы, лопнувших капилляров и сухого отравленного воздуха глазами, завороженно наблюдал за невозможным оптическим явлением. Он видел, как тяжелые красные фотоны словно вязнут, физически тонут в бесконечных матовых гранях многогранника, не в силах отразиться от его поверхности обратно в пространство. Объект не отбрасывал бликов. Камень не просто пассивно лежал на металлическом полу — он агрессивно доминировал над всем окружающим пространством. Он гравитационно искажал его, заставляя прямые углы кают-компании казаться Боброву слегка изогнутыми, вывернутыми наизнанку, словно в картинах безумных кубистов.