Евгений Вольф Толща

Его безумный, мечущийся взгляд проскользил по рубке и упал на тяжелый, полуметровый стальной пожарный ключ, забытый кем-то из матросов у основания коммуникационной стойки после последней проверки давления в огнетушителях. Димыч сорвал с головы бесполезные наушники, с силой швырнул их на рифленую палубу и схватил ключ обеими руками. Тяжелая, холодная сталь легла в мозолистые ладони с приятной, хищной уверенностью. Оружие. У него наконец-то появилось оружие против этого мертвого железа.

С диким, нечленораздельным первобытным ревом, разорвавшим тишину станции, он высоко взмахнул ключом и обрушил его прямо в центр главного монитора гидроакустической рубки. Толстое каленое стекло взорвалось ослепительным фонтаном острых брызг, больно ударив его по лицу.

— Никто нас не слышит! Никто за нами не придет! Вы все врете! Токарев врет! — орал механик срываясь на визг, нанося удар за ударом.

Тяжелый стальной ключ со страшным, сочным хрустом врезался в пластиковую лицевую панель гидроакустического модема, сминая ударопрочный корпус и кроша в мелкую пыль тонкие, беззащитные зеленые платы процессоров. Искры остаточного напряжения, скопившегося в системах, брызнули из порванных конденсаторов, осветив искаженное лицо инженера. Димыч методично, с пугающим, ритмичным упорством машины крушил всё, до чего только мог дотянуться. Он бил по резервным рациям гражданского диапазона, корежил дорогие тумблеры, срывал со стен целые пучки толстых оптоволоконных кабелей, словно голыми руками вырывал теплые кишки у своего злейшего, ненавистного врага. Он мстил станции за то, что она стала его склепом. Оглушительный грохот бьющегося стекла, ломающегося пластика и рвущегося металла многократно усиливался в тесном, глухо изолированном помещении, полностью заглушая его собственное судорожное, астматическое дыхание.

Внезапно тяжелая дверь радиорубки глухо содрогнулась от мощного удара снаружи. Кто-то с огромной силой дернул металлическую ручку, но механический фиксатор кремальеры, намертво закрытый Димычем, надежно выдержал.

— Кузнецов! Открой дверь немедленно! Это приказ командира! — сквозь толстый слой титана и звукопоглощающей обшивки донесся приглушенный, но полный командирской, жесткой военной ярости голос Алексея Данилова.

Димыч замер на секунду, опустив ключ, тяжело, со свистом переводя дух. По его серому, осунувшемуся лицу градом катился пот, смешанный с мелкой стеклянной пылью и кровью из множества мелких царапин. Правая рука обильно кровоточила от глубокого пореза — он даже не заметил, как распорол запястье об острый край разбитого монитора. Он затравленно обернулся к запертой двери, намертво, до судорог в пальцах сжимая в побелевших кулаках изувеченный, перепачканный в крови и технической смазке пожарный ключ.

— Уйди, Леша! — истерично, сорванным, совершенно чужим голосом закричал он в ответ. — Нам конец! Мы все тут сгнием на дне! Я не хочу ждать, пока эта тварь из четвертого отсека откроет дверь и сожрет нас по одному! Мы покойники!

Дверь содрогнулась снова. На этот раз удар был такой сокрушительной силы, что массивные, приваренные к переборке петли жалобно, протяжно заскрипели. Данилов, несмотря на свою недавнюю травму ноги и тяжелую контузию, обладал чудовищной, медвежьей физической силой, а впрыснутый в кровь адреналин удваивал её. Третий удар, нанесенный, судя по гулкому звуку, чем-то исключительно тяжелым — скорее всего, снятым со стены коридора тяжелым углекислотным баллоном огнетушителя — с резким металлическим лязгом выбил заклинивший фиксатор. Замок не выдержал.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась настежь, больно ударившись о внутреннюю переборку. В проеме стоял Данилов. В пульсирующем кроваво-красном аварийном свете его перекошенное от гнева, покрытое щетиной и грязью невыспавшееся лицо выглядело как маска мстительного божества, явившегося вершить суд. За его широкой, закрывающей весь дверной проем спиной, в глубокой тени коридора, маячила высокая, абсолютно спокойная, неподвижная фигура Доктора Токарева в безупречно белом, накрахмаленном медицинском халате.

Капитан тяжело переступил через комингс, сделал шаг внутрь и быстро, цепко, по-военному оценил масштаб разрушений. Радиорубка была превращена в высокотехнологичную, искрящую, мертвую свалку. Единственный, пусть даже чисто теоретический, призрачный шанс на восстановление связи с поверхностью был только что методично и безвозвратно уничтожен руками его собственного, когда-то самого надежного и лучшего механика.

— Что ты наделал, дурак?! — прорычал Данилов, и в его севшем голосе смешались слепая ярость и глубокое, черное отчаяние командира, теряющего контроль над кораблем. — Ты своими руками угробил резервный контур! Ты лишил нас шанса!

— Он не работал! Ничего не работает! Мы покойники, командир! Признай это, наконец! — Димыч попятился назад, вглубь разгромленной рубки, спотыкаясь о выдранные провода, выставив перед собой тяжелый окровавленный ключ, словно защищаясь от невидимых демонов. В его расширенных зрачках плескалось чистое, неразбавленное безумие. — Не подходи ко мне! Я не дам запереть себя здесь! Вы все заодно!

Данилов не стал тратить драгоценное время и остатки кислорода на бессмысленные увещевания или психологические уговоры. В три огромных, стремительных шага он преодолел расстояние между ними, абсолютно игнорируя дико замахнувшегося для удара Димыча. Капитан профессионально, на инстинктах спецназа, нырнул под неуклюжий, но смертоносный размашистый удар тяжелого ключа, который со свистом рассек спертый воздух в сантиметре над его головой, и всей своей огромной мышечной массой врезался в грудь механика.

Они с грохотом рухнули на пол прямо в острое крошево из разбитого стекла, вырванных микросхем и острых обломков пластика. Димыч отчаянно, по-звериному извивался под тяжестью командира, пытаясь выдавить капитану глаза свободной левой рукой, но Данилов действовал предельно жестко и безжалостно, как в рукопашном бою насмерть. Он перехватил грязное запястье механика, без церемоний выкрутил его на жесткий болевой излом до хруста в суставе и навалился на него всем своим тяжелым телом, намертво придавливая к рифленой палубе.

— Успокойся, Димыч! Лежать, я сказал! — рычал Данилов, тяжело дыша прямо в перекошенное, покрытое пеной лицо вырывающемуся инженеру.

Но Кузнецов не сдавался. Животная паника давала ему нечеловеческую, истерическую силу выживания. Он отчаянно сучил ногами в тяжелых ботинках, завывал, пуская белую пену изо рта, и в слепой ярости пытался укусить капитана за предплечье, щелкая зубами у самого лица Данилова.

В этот критический момент в их жестокую, первобытную возню на полу плавно и совершенно бесшумно вмешался Доктор Токарев. Врач не кричал, не суетился, не делал резких или лишних движений. Он просто подошел вплотную к борющимся на полу мужчинам, изящно присел на корточки, инстинктивно подбирая полы, стараясь не испачкать свой безупречно чистый халат в натекшей крови и размазанном машинном масле. В его длинных, ни на миллиметр не дрожащих пальцах был уже наготове зажат прозрачный пластиковый шприц с толстой стальной иглой, наполненный мутноватой жидкостью.

— Держите его крепче, Алексей Николаевич. Жесткая фиксация предплечья и бедра, не дайте ему дернуться, — ровным, сухим, абсолютно академическим тоном скомандовал врач, словно рутинно диктуя ход несложной операции молодому ассистенту.

Данилов с глухим, измученным рычанием прижал бьющегося Димыча к полу, всей тяжестью навалившись на его ноги. Токарев молниеносно, с пугающей, отработанной годами хирургической точностью, вонзил длинную иглу прямо сквозь плотную ткань форменного комбинезона в бедро обезумевшего механика и плавно, до самого упора выдавил содержимое ампулы.

Действие экспериментального психотропного препарата на этот раз было почти мгновенным. Буквально через десять секунд дикие, неконтролируемые конвульсии Димыча начали заметно ослабевать. Его звериный, надрывный вой перешел в булькающий, сдавленный хрип, налитые кровью глаза медленно закатились, обнажив желтоватые белки с полопнувшимися капиллярами, а напряженные как стальные канаты мышцы превратились в безвольное, мягкое желе. Тело механика обмякло на полу среди разбитой аппаратуры.

Капитан Данилов, тяжело, со свистом отдуваясь, медленно поднялся на ноги. Он вытер порванным рукавом грязный, щиплющий глаза пот со лба. Оглянувшись, он с непреодолимым отвращением пнул валяющийся на полу окровавленный пожарный ключ в дальний угол рубки. Металл звякнул о переборку.

— Что с ним, Доктор? Он совсем рехнулся, — хрипло, совершенно опустошенно спросил командир, глядя сверху вниз на обмякшее, жалобно постанывающее тело своего старшего инженера, с которым они когда-то вместе вытягивали станцию из самых тяжелых ситуаций. — Посмотрите вокруг. Он уничтожил рубку. Уничтожил всё. Наши шансы на сигнал равны нулю.

Токарев неторопливо поднялся, распрямив спину, аккуратно закрыл использованный шприц пластиковым колпачком и педантично убрал его в нагрудный карман. На его интеллигентном, бледном лице отразилась лишь глубокая, искренняя профессиональная усталость опытного врача, который вынужден применять жесткое насилие исключительно во благо самого пациента и безопасности окружающих.

— Острый клаустрофобический психоз, осложненный тяжелейшим приступом панической атаки и нарастающей церебральной гипоксией, — безапелляционно, сухо чеканя каждое слово неутешительного диагноза, выдал Токарев. — Я, признаться, опасался именно такого, радикального и стремительного развития событий. Его нервная система просто не выдержала осознания замкнутого, глубоководного изолированного пространства. То, что мы все видели у гермодверей четвертого отсека, стало для него критическим психологическим триггером. Разум сломался, пытаясь найти физический выход там, где его объективно нет.

Димыч, всё еще находящийся на шаткой грани угасающего сознания, слабо, протяжно застонал на полу. Его остекленевший, полный животного, невыразимого ужаса взгляд с огромным трудом сфокусировался на белом халате Токарева. В воспаленном, отравленном мозгу инженера, где всякая техническая логика окончательно уступила место химическому хаосу, именно это ледяное, идеальное спокойствие врача казалось сейчас самым страшным, самым неестественным явлением на борту тонущей станции.

— Это... он... — пересохшие, искусанные в кровь губы Димыча едва заметно шевелились, с огромным трудом выдавливая непослушные слова вместе с кровавыми пузырями слюны. — Он нас... уби... он...

Капитан Данилов глубоко нахмурился, услышав этот невнятный, абсолютно абсурдный бред своего подчиненного.

— Что он там несет? О чем он бредит?

Доктор Токарев снисходительно, с тяжелым, полным врачебного сочувствия вздохом покачал головой, привычным жестом поправляя очки на переносице.

— Классическая параноидальная проекция, Алексей Николаевич. Больной, разрушающийся под давлением стресса разум отчаянно ищет внешнего, осязаемого врага, чтобы хоть как-то оправдать свой собственный внутренний крах. Это защитный механизм. Сейчас, в бреду, он видит угрозу во мне, потому что я сделал ему больно уколом и остановил его. Завтра, когда препарат ослабит действие, он увидит угрозу в вас, а послезавтра решит, что Елена — саботажник. Он глубоко, клинически болен. Боюсь, в условиях автономного плавания и полного отсутствия специализированной психиатрической помощи это необратимо.

Врач перевел прямой, строгий и уверенный взгляд на смертельно уставшего командира.

— Капитан, как начальник медицинской службы нашей экспедиции, я официально заявляю: старший механик Дмитрий Кузнецов представляет прямую, неминуемую и смертельную угрозу физической целостности станции и жизни всего экипажа. Если бы вы сейчас не успели выбить эту дверь, он мог бы в приступе паники начать крушить гермопереборки, клапаны высокого давления или системы регенерации. Я настаиваю на его немедленной, полной изоляции в медицинском боксе.

Данилов обвел тяжелым, погасшим взглядом разгромленную радиорубку, посмотрел на искрящие, вырванные с мясом провода, которые еще час назад были их последней, пусть и призрачной надеждой на связь с домом, а затем перевел глаза на пускающего розовую слюну механика на полу. Иллюзий больше не оставалось. Никакой мистики здесь не было — только сломанная человеческая психика. Токарев был абсолютно, пугающе прав в каждом своем слове.

— Добро, Доктор. Ваше медицинское заключение официально принято, — тяжело, словно своими собственными руками заколачивая гвоздь в крышку гроба, произнес Данилов. — Берем его. Тащим в медицинский блок и фиксируем ремнями к койке намертво.

Они вдвоем подняли тяжелое, обмякшее тело механика. Когда они тащили Димыча по длинному, залитому красным аварийным светом коридору, он всё еще слабо пытался сучить непослушными ногами и жалобно мычать, не отрывая своего гаснущего, полного ужаса взгляда от спины Токарева, но капитан лишь крепче, до синяков перехватил его за голени. Данилов, несмотря на жгучую горечь от потери радиорубки, в глубине души был сейчас безмерно благодарен врачу. Если бы не этот быстрый, хладнокровный профессиональный укол, обезумевший Кузнецов разбил бы тяжелым ключом не только дорогостоящий гидроакустический передатчик, но и пробил бы чью-нибудь голову.

В эту бесконечно долгую, удушливую ночь на борту станции «Мирный-12» официально появился первый сумасшедший. И это стремительное, неотвратимое крушение человеческого разума пугало капитана куда больше, чем загадочный черный камень, неподвижно лежащий в кают-компании.

ГЛАВА 7. ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Чувство вины — это далеко не абстрактная, эфемерная моральная категория, о которой любят рассуждать философы и священники в теплых, безопасных кабинетах. В условиях жесточайшей глубоководной изоляции, помноженное на нарастающую, коварную гипоксию, это чувство обретает совершенно четкие, безжалостные физиологические симптомы. Оно становится материальным. Оно разъедает слизистую желудка едкой, бурлящей кислотой, заставляет сердце биться с мучительными, болезненными аритмичными перебоями, бросает тело то в ледяной озноб, то в лихорадочный жар. И, что самое страшное для профессионального инженера, чья жизнь и работа зависят от точности движений, оно вызывает мелкий, абсолютно неконтролируемый высокочастотный тремор пальцев.

Елена Дмитриевна Громова сидела на корточках в самом конце узкого, заставленного тяжелыми свинцовыми ящиками отсека резервных аккумуляторных батарей, и этот мерзкий тремор сводил её с ума.

Здесь было невыносимо, удушающе жарко. Климатическая установка жилого модуля, переведенная Доктором Токаревым в режим экстремальной, жестокой экономии энергии, едва-едва гоняла по лабиринтам отсеков застоявшийся, кислый, многократно переработанный легкими воздух. Однако температура именно в аккумуляторной, несмотря на общее ледяное дыхание океана за бортом и постепенное похолодание всей станции, стабильно держалась на отметке выше тридцати градусов. Это был естественный побочный эффект: массивные свинцово-кислотные элементы, принявшие на себя всю колоссальную нагрузку после экстренного глушения атомного реактора, непрерывно химически разогревались, отдавая в воздух тяжелый, душный жар.

Воздух здесь был настолько густым, что казался сиропом. Он был насквозь пропитан едкими парами кипящего электролита, резким запахом озона и застарелым, кислым потом подводников. Каждый вдох давался с заметным усилием, обжигая носоглотку.

Елена попыталась стереть едкий, заливающий глаза пот со лба тыльной стороной левой ладони, но лишь сильнее размазала по бледному лицу густую черную техническую сажу. Её правая рука, плотно примотанная широким эластичным бинтом к туловищу после болезненного вывиха, пульсировала тупой, непрекращающейся, изматывающей болью. Любое неловкое движение отдавалось острой вспышкой в плечевом суставе.

Но гораздо сильнее, невыносимее разорванных связок болела её душа.

Каждый раз, устало закрывая воспаленные, слезящиеся от испарений кислоты глаза, она как наяву видела перед собой измученное, посеревшее, постаревшее за одни сутки лицо капитана Данилова. Она снова и снова, как заезженную пленку, слышала его хриплый голос, полный отчаянной, цепляющейся за логику надежды: «Сколько у нас реального времени, Лена? Дай мне сухие цифры».

И она с содроганием слышала свой собственный, предательски ровный, отчеканенный по-военному ответ: «Одиннадцать дней, командир».

Она солгала. Грубо, цинично, глядя прямо в глаза человеку, с которым ходила в сложнейшие автономки последние десять лет. Человеку, который доверял её инженерным расчетам больше, чем показаниям собственных приборов. Она поверила железной, бесчеловечной, хирургической логике Андрея Токарева о жестокой необходимости сохранения боевого духа командира. Но теперь эта ложь ядовитым, удушающим плющом оплетала её сознание, не давая нормально дышать.

Реальность, которую знала только она, была в сто крат страшнее любых параноидальных галлюцинаций. После дикой, разрушительной истерики Димыча, который перед тем как получить конскую дозу транквилизатора, бился в конвульсиях и дышал как загнанная лошадь, сжигая тонны драгоценного кислорода, запасов воздуха оставалось от силы на пять, может быть, на шесть полных суток. Они все уже были ходячими мертвецами. Они были трупами, которые просто еще не осознали этого факта, медленно задыхающимися в герметичной титановой консервной банке на дне самого черного океана. И она была единственной (кроме Доктора), кто доподлинно знал точную дату их неизбежной смерти.

Елена с огромным трудом сфокусировала помутневший, расплывающийся взгляд на открытом нутре главного распределительного щитка. Ей нужно было срочно, в течение ближайших получаса, перебросить толстые силовые кабели. После того как обезумевший Кузнецов в припадке разнес гидроакустическую рубку тяжелым пожарным ключом, в локальной сети произошло каскадное короткое замыкание. Умная автоматика отсекла поврежденный сегмент, чтобы избежать пожара, но вместе с ним, по роковому стечению обстоятельств, отрубилась и критически важная часть резервного питания, питающего байпасы системы химической регенерации воздуха в жилом модуле.

Если сейчас не восстановить цепь в обход разгромленной связи, перекинув клеммы напрямую, химические фильтры остановятся окончательно уже через пару часов. Реакция пероксида натрия прекратится. И тогда они начнут задыхаться не через пять долгих дней, а уже к этому утру. Воздух просто станет непригодным для дыхания, превратившись в ядовитый коктейль из СО2.

Она была главным инженером экспедиции. Это была её прямая, уставная работа. В обычных условиях, на поверхности или во время штатного плавания, эта тривиальная техническая задача заняла бы у нее не более двадцати минут неспешной возни. Но сейчас, в этом пекле, с одной работающей рукой и отравленным мозгом...

Тусклый, пульсирующий свет аварийных красных ламп безжалостно искажал цвета изоляции проводов. Желтые маркировочные полосы казались кроваво-оранжевыми, синие кабели сливались с черными минусовыми фазами. Уровень углекислого газа, заботливо и скрытно поддерживаемый Токаревым на повышенной отметке в вентиляции, превращал её мысли в вязкий, неповоротливый кисель. Сосредоточиться на простой электрической схеме было так же сложно, как решать дифференциальные уравнения в эпицентре урагана.

«Соберись, Лена. Возьми себя в руки, черт возьми. Тебе нужно просто соединить плюсовую фазу на обходное реле. Синий кабель к синему клеммнику, через зажимную колодку», — жестко приказала она сама себе шепотом, до боли кусая пересохшие, потрескавшиеся губы, пока во рту не появился солоноватый вкус крови. Это помогало хоть немного прояснить сознание.

Она осторожно взяла в левую, здоровую руку массивные, тяжелые пассатижи с толстыми, зачищенными диэлектрической изоляцией ручками. Инструмент казался невероятно тяжелым, словно был отлит из свинца. Пальцы предательски дрожали мелкой, противной, вибрирующей дрожью. Она попыталась унять этот проклятый тремор, жестко прижав локоть левой руки к выставленному вперед колену, пытаясь создать жесткий рычаг, но тело отказывалось подчиняться приказам разума. Нарастающая гипоксия брала свое — моторные функции и координация движений стремительно деградировали.

Она тяжело выдохнула, подцепила губками пассатижей толстый медный кабель, покрытый плотной, тугоплавкой пластиковой оплеткой. Ей нужно было всего лишь аккуратно завести зачищенный, оголенный конец провода в узкий, миллиметровый паз медной контактной группы и затянуть сверху прижимной стальной винт. Простое, механическое, рутинное действие, которое она проделывала тысячи раз в своей жизни.

Елена затаила дыхание, чтобы случайным вздохом не сбить прицел. Грудь горела огнем. Зачищенный конец медного кабеля со скрипом скользнул в направляющий паз. Отлично. Половина дела сделана. Теперь нужно было отложить пассатижи, не выпустив при этом упругий провод, и взять шлицевую отвертку, чтобы затянуть винт. Отвертка лежала совсем рядом, на краешке свинцового аккумуляторного ящика, в каких-то двадцати сантиметрах от её бедра.

Она медленно, контролируя каждый миллиметр своего движения, потянулась за отверткой.

В этот самый момент где-то в глубоких недрах многотонной конструкции, прямо под металлическими плитами палубы, раздался глухой, протяжный, утробный стон остывающего, сжимающегося титанового корпуса. Станция проседала глубже в донный ил, и давление океана заново проверяло на прочность каждый сварной шов. Звук был таким низким, вибрирующим и неожиданно жутким, что Елена, чьи нервы и так были натянуты как гитарные струны, инстинктивно, всем телом вздрогнула.

Пассатижи в её дрожащей левой руке дернулись в сторону буквально на пару несчастных миллиметров. Но этого крошечного смещения хватило.

Упругий, жесткий кабель выскочил из направляющего паза. Оголенный, зачищенный от изоляции толстый медный конец плюсовой фазы, неконтролируемо спружинив, с размаху ударил по соседней, оголенной шине минусового контакта, которая в этот момент находилась под полным рабочим напряжением от всего каскада свинцовых батарей.

Вспышка была чудовищно яркой, ослепительной, неземной. Она мгновенно выжгла красную капиллярную сетку на сетчатке глаза, болезненно превратив красный полумрак отсека в раскаленное, белое, слепящее пятно. Раздался оглушительный, сухой и хлесткий треск, похожий на выстрел из крупнокалиберного пистолета в закрытом помещении. Мощная электрическая дуга, сине-фиолетовая, жирная и безжалостная, с хищным, змеиным шипением перепрыгнула между закороченными контактами. Температура в эпицентре замыкания мгновенно подскочила до тысяч градусов.

— Твою мать! — истошно закричала Елена, инстинктивно отшатываясь назад. Ноги не удержали её, и она рухнула на спину, больно ударившись лопатками прямо на жесткий, рифленый титановый пол аккумуляторной.

Пассатижи, вырванные из пальцев электромагнитным ударом, с громким звоном отлетели в темный угол. Из раскрытого зева распределительного щитка, словно из пасти дракона, вырвался густой, фонтанирующий сноп ярких, раскаленных искр, осыпавших её форменный комбинезон. В следующую секунду старая, пересохшая пластиковая изоляция на силовых кабелях вспыхнула ярким, желтым пламенем с жадным, чавкающим звуком.

Токсичный, удушливый, густой черный дым горящего полимера и плавящейся меди мгновенно, клубами начал заполнять тесное, лишенное нормальной вентиляции пространство аккумуляторного отсека. Воздух, которого и так катастрофически не хватало, за секунды превратился в плотный, едкий, выжигающий легкие ядовитый газ.

Елена судорожно закашлялась, чувствуя, как черный дым режет изнутри горло, словно битое стекло. Глаза моментально заслезились, отвечая на химический ожог. Она с трудом перекатилась на бок, болезненно опираясь на здоровую руку, и в слепой панике огляделась. Желтые языки огня уже весело плясали по толстым пучкам соседних проводов, пожирая изоляцию, продвигаясь вглубь щитка. Если это открытое пламя доберется до массивных свинцовых банок с кипящим кислотным электролитом, выделяющим водород — произойдет объемный взрыв. Взрыв газа. И тогда девять с половиной километров плотной океанской воды над их головами мгновенно и очень быстро закончат их страдания, просто расплющив станцию.

— Огнетушитель... мне нужен огнетушитель! — сипло, с надрывом хрипела она, задыхаясь от кашля. Она поползла по полу на коленях, слепо, как крот, шаря здоровой рукой по горячим металлическим стенам. Глаза слезились так сильно, что она почти ничего не видела сквозь стремительно густеющую завесу едкого черного дыма.

Спустя вечность её пальцы нащупали холодный, цилиндрический, тяжелый корпус штатного углекислотного баллона, надежно закрепленного в стальном настенном кронштейне. Рванув металлическую защелку с такой силой, что содрала кожу на костяшках, она вытащила тяжелый баллон из пазов. Забыв о боли в вывихнутом плече, она сорвала зубами металлическую чеку и, едва удерживая тяжелый неповоротливый раструб одной левой рукой, направила его прямо в ревущее жерло полыхающего распределительного щитка.