Евгений Долгих Земля. Асфальт

Про Степу Дягилева

Историю этого человека мне рассказал двоюродный дед. Я ее просто записал. Перечитал несколько раз. Сначала хотел придать ей, что называется, литературного «лоска», но потом передумал. Выдумка в этом случае совсем не к месту. Почему, надеюсь, поймете…

…Степу Дягилева у нас в селе считали за человека «отменного от всех». В школу он почти не ходил. Азбуку выучил сам. Писал, правда, по-своему. Не слова у него выходили, а одни заглавные буквы, как метки. Вот, скажем, я, Долгих Александр Владимирович, у него в тетрадке был записан как «ДАВ». Чудно, конечно, но вроде и умно придумано – сразу ясно, кто есть кто. Не спутаешь.

Дела, как такового, профессии у Степы не было. При этом он сызмальства был всегда чем-то занят.

Вязали у нас бабы из шерсти – носки, варежки. Что снашивалось, «голенку» – выбрасывали. Степа все старательно подбирал. Часами распутывал старые нитки. А на что?.. На краю деревни крест кованый стоял – со старого кладбища остался. Степа привяжет к нему шерстяную нитку и тянет ее через всю деревню до самой церкви. Заведет во двор, к колесу какой-нибудь телеги прикрепит – и обратно. И так несколько кругов. Ровесники его, пацаны, смеялись, бывало, над этой затеей. Случалось, нитки рвали. Степа тут же бледнел, ревел в голос. Ребята, глядя на это, стыдились, отступали. А он снова принимался узлы завязывать, да старательно так.

Как подрос Степа, стал по выходным «кизяки считать». Тогда в каждом дворе их лепили, из навоза, соломы, заместо дров – печь топить. Месили обычно вместе с соседями. Степа всегда являлся сам, без зова. Молча стоял, считал брикеты, а потом торжественно всем объявлял:

– Столько-то кизяков у вас вышло!

За это ему непременно давали пятак, а то и гривенник – у кого какая возможность была.

Стал помаленьку у Степы капитал копиться. Отец его, который на деревне покойников обмывал да могилы выкапывал, надоумил:

– Езжай-ка ты, в Куйбышев. Привезешь оттуда ткани, продадим.

Начал Степа в город ездить. С дядей своим, с Тихоном Петровичем, наберут на базаре ситцу дешевенького да в деревню везут. До станции и обратно – все пешком. А путь не близкий, километров двадцать.

И все бы ничего, да приключился раз, как у нас говорят, конфуз. Ехал Степа обратно, с покупками. Подвернулся ему попутчик. Хмырь, как потом выяснилось, отъявленный. Быстро смекнул, что парень с деревни, прямо говоря – дурачок, везет товар на хорошие деньги. Обратился он к Степе так, по-простому:

– Ты, милок, посторожи мой чемоданчик, я до ветру отлучусь.

Степа хоть куда, рад стараться. Глаза по пять копеек, стережет. Возвращается тот мужик и так же, по-свойски, предлагает:

– А теперь ты иди, я за твоим добрешком присмотрю…

Короче, вернулся Степа – нет ни того человека, ни его ситца. Поплакал он, поплакал, да только горе постороннее – сочувствующих не нашлось.

Вернулся Степа домой, отцу с матерью все как было, честно рассказал. И поездки в город бросил – зарекся.

Деревенские наши умники, конечно, мимо такого случая пройти не могли. Все норовили Степу поддеть:

– Что, Степка, ситца-то жалко?

– Жалко! – искренне печалился Степа. И добавлял: – Сам виноват! Он меня, поди, по всему вагону искал-бегал! Обязательно еще привезет, я знаю!

Бабы, острые на язык, так и покатывались со смеху, мужики смотрели в сторону, кашляли в кулак или, перемигиваясь друг с другом, крутили пальцем у виска.

Потом приметил Степа нашего почтальона, Федора. И стал к нему прибиваться. Вместе с ним почту разбирал. Газет-то тогда мало выписывали, в основном письма приходили. Степа так и норовил их у Федора из рук выхватить:

– Дай-ка мне, я живо разнесу!

И бегом по деревне! Зайдет в какую избу – аж сияет весь, глаза горят. Знает ведь, что весточку от сына или мужа принес, радость людскую предчувствует.

– Письмо! – кричит. – Вам письмо!

А сам тут же с неподдельным любопытством спрашивает:

– От кого же? А от кого? – Прочесть-то сам он не мог, одни заглавные буквы знал.

За доставку ему, конечно, пятачок-другой всегда в руку сунут. Глядь – у Степы опять капитал завелся! Мало того – в долг стал давать.

Как в магазин товар привезут – вся деревня два дня там толчется. Степа тут как тут: гордо возле прилавка с завмагом стоит. А у людей-то, как водится, денег в обрез. Вот, скажем, привезли котлы банные – вещь нужная. Покупатель мотается: очень надо, а не хватает.

– Степ, а Степ, подкинешь? – обратятся к нему.

– Заплачу, заплачу! – торопливо отвечает Степа.

Сам деньги отсчитает и в свою тетрадку записывает. Ну, например, Перов Петр Васильевич: «ППВ». Потом с этой тетрадкой по селу ходил, долги собирал. И что удивительно – ему всегда возвращали. Не было случая, чтобы Степу кто обманул или обидел.

В еде Степа был не прихотлив. Питался в основном молоком да картошкой в мундире. К мясу не прикасался, яиц не ел. Одна слабость у него была – арбузы. Зайдет в дом, если заприметит на столе, обязательно ломоть возьмет. И еще одна черта была у Степы, которая всю деревню смешила: брезглив он был до ужаса. Принесет, бывало, письмо или газету, попросит попить. Зачерпнешь ему кружку из ведра, он всю ее извертит, а пить будет только от ручки.

Дивились и его странному умению безошибочно определять время. Хотя часов он, отродясь не носил. Я сам частенько его проверял:

– Степ, который час?

Он глянет на небо, а солнца за облаками не видать. Подумает немного и уверенно отвечает:

– Минут пятнадцать первого.

Максимум, если минут на пять ошибется…

Подошло время – умерли у Степы родители. Взяла его к себе соседка, Тошкой звали, в квартиранты. Баба была сильно пьющая, не дом, а проходной двор – вечно гости, шум, гам. Деньги на выпивку они частенько у Степы приворовывали. Приспособились: выждут, когда сядет обедать или в баню соберется.

Оставит Степа в предбаннике свой пиджак, а во внутреннем кармане у него всегда денежный мешочек хранился. Пока мужики его в бане моют, хозяйка в это время юркнет – пятерку, трешку обязательно умыкнет на бутылку. Потом сидят, пьют, как ни в чем не бывало.

Вернется Степа, чаю напьется, начнет деньги считать – не хватает! Поднимает тогда шум, «воюет»:

– Куда деньги дели?!

А Тошка ему, не моргнув глазом, выдает:

– Степ, да это ж овца у тебя стянула! Овца, дура, зашла и вытащила!

И что удивительно – Степа верил. Сразу успокаивался. Вот так и жил он у них, до семидесяти двух лет. И смеялись над ним, бывало, и дразнили «дурачком». А как умер – веришь нет, – деревня наша будто осиротела. Стали все разъезжаться, колхоз развалился. Может, конечно, время такое подошло, просто так совпало…

Приходили ко мне мужики через несколько лет после его смерти. Спрашивали: не осталось ли, мол, Степиной фотокарточки? А то мы, говорят, теперь думаем… а не святой ли он был?..

Недавно на тихом деревенском кладбище посреди степи, в самой дальней его части я отыскал небольшую, заросшую чертополохом, полынью и ковылем могилу. Почти ушедший в землю холмик, покосившийся деревянный крест и вырезанная ножом подпись: «Дягилев Степан Андриянович. 1920–1992».

Я стоял, смотрел на крест и думал: кем же он был? Деревенским дурачком, юродивым? Действительно ли нес в себе какую-то особую, не от мира сего святость?.. Что в этом человеке и его жизни было такого особенного? Что он сделал? Что создал? Ничего, в общем-то. Но ведь помнят до сих пор! Говорят: «Он ушел, и деревни не стало…» Пожилые люди говорят, навидавшиеся всякого…

Жалко, конечно, что нет фотографии. Хотелось бы посмотреть на его лицо. Но, может, это и правильно. Лик святого – не для фотоаппарата. Он в памяти людской отливается, как икона.

«На круги своя…»

Племянник снова приехал нежданно-негаданно. Вырос на крыльце – под два метра ростом, плечистый, с бородой. Как всегда, нарочито оживленный:

– Здорово, дядь Саш! Как живете-можете?

Вообще он был странный малый. И даже степень их родства определить было затруднительно. Внучатый племянник, кажется. И то не по прямой линии. Александр Владимирович помнил его смутно – еще в девяностые мальчишкой Сережа каждое лето гостил у соседки Марии, вдовы двоюродного брата. Не седьмая вода на киселе, но и не близкая кровь. Теперь, в этой новой жизни, парень уже пару лет наведывался – завязал знакомство через внучку Ольгу.

А странным «племянника» старик считал по двум причинам. Во-первых, Сергей о своих приездах никогда не предупреждал. А во-вторых, приезжал неизвестно зачем. Только и делал, что выспрашивал про родню, про деревню, у кого сколько детей, кто где воевал, где погиб. Составлял ли родословную или просто спасался от городской скуки – Александр Владимирович не знал. Но от общения не отказывался. Встречал приветливо – всегда сажал за стол, кормил, отвечал на вопросы, кивая на маленький серебристый диктофон, который племянник почтительно клал между ними.

Вот и в этот раз посмотрели старые фотографии, потрепались о том о сем. Как вдруг Сергей откашлянулся и предложил:

– Дядь Саш, а давайте съездим в Листвянку, вы же там поди лет пятнадцать не были?..

Александр Владимирович с супругой действительно перебрались в райцентр лет двадцать назад, поближе к детям. Сыновья как раз затевали молочную ферму. Дело впоследствии пошло, стадо разрослось до тысячи голов. Все это во многом благодаря уму, хватке и старым связям самого Александра Владимировича, проработавшего тридцать лет замом начальника машинно-тракторной станции и, как он сам говорил, «способного отличить хрен от редьки». Старому дому дали хорошую цену – в ту пору из Листвянки люди еще не бежали кто куда, как потом, сломя голову. Скотину перевезли, быстро обжились в Боровском. О Листвянке старики теперь лишь вспоминали, встречая на базаре земляков или получив открытку на праздник от кого-нибудь из бывших односельчан.

Пару раз за все эти годы супруги Морозовы бывали на кладбище, но в саму деревню не заезжали. Не хотелось расстраиваться. Село стремительно пустело: сначала закрылась школа, потом почта, лет пять назад и вовсе – перестал ходить автобус, окончательно убедив немногочисленную местную молодежь в том, что никаких перспектив у села нет. В Листвянке осталась лишь пара десятков семей, в основном владельцев крупных земельных паев.

Когда-то скупив землицу по дешевке у менее предприимчивых соседей – как правило, доверчивых стариков или отчаянных горемык-пропоиц – новые собственники теперь сдавали пахотные участки в аренду и, надо сказать, жили вполне неплохо даже по городским меркам. Дома «успешных» сельчан можно было узнать по каменным фасадам, пластиковым окнам и сверкающим хромом иномаркам, стоящим перед новыми воротами. Остальное население Листвянки составляли доживающие свой век пенсионеры и дачники, ютившиеся в скособоченных избенках, да колготящиеся летом в огородиках – больше по привычке, нежели от реальной потребности. Словно отказываясь от огорода, они подписывали бы себе окончательный приговор. Два раза в неделю в деревню приезжала автолавка, в которой можно было купить все необходимое – от хлеба и овощей до, как говорили старики, самых разнообразных «товаров народного потребления» – типа китайских термосов или капроновых чулок с принтом под кружево.

Морозовы знали, что дом их, как и многие другие, давно пустует: на дверях висит замок, ставни заколочены, зимой и во двор не пройти – сугробы по пояс. Новые хозяева – почтальонша Зайцева с мужем-сварщиком Колей – прожили недолго. В надежде излечиться от бесплодия уехали куда-то на юг, перепродав дом заезжим цыганам.

Однако и пестрая семья не задержалась в Листвянке больше двух месяцев. В один из теплых весенних дней щуплого, с глазами испуганной птицы, мужичонку – отца оравы крикливых ребятишек – с крыльца скорым шагом, сверкая кожаными куртками, под руки повели оперативники. Рядом, прижимая к груди младенца и злобно выкрикивая что-то на своем языке, шлепала босиком его жена. Имени ее так никто и не узнал – между собой звали ее просто «Сэрой», как героиню популярного некогда шлягера. Потом по дворам шептались, будто за арестованным числились нехорошие дела – не то с торговлей, не то с крадеными машинами где-то аж в Ханты-Мансийске. В общем, съехали и цыгане, оставив после себя во дворе поржавевшую детскую коляску да несколько бутылок из-под дешевого шампанского.

А дом остался.

Между прочим, хороший дом. Сосновый сруб, обшитый первосортной вагонкой, с резными наличниками и сверкающей на солнце жестяной крышей. Во дворе – кирпичный гараж, баня, сараи в два ряда и даже погреб. Перед домом – палисадник с яблонями, сиренью и березой, которую еще отец Александра Владимировича сажал. В любые времена такое хозяйство сочли бы зажиточным, завидовали бы. Но вышло, как вышло – пустует теперь дом, некому по осени собирать яблоки. Разрушается все потихоньку…

Внезапное предложение Сергея съездить на «малую родину» взволновало Александра Владимировича. «Помру ведь скоро, – подумал старик. – А дома, где жизнь прожил, так и не увижу…»

– Сереж, ну чего там делать-то? – все же неуверенно возразил он. – Одно расстройство. Говорят, уж и никто не живет в Листвянке-то…

– Ну как же? Есть еще людишки. У нас тоже дом стоит пустой, как бабушка умерла, – я ни разу не был, попроведую заодно. Отец весной последний раз ездил, говорит, огород совсем зарос…

– Поехать, что ли… – задумался старик и повернулся к жене Насте. – Чего думаешь, мать?

Супруга Александра Владимировича, низенькая старушка с еще внимательными, по-хозяйски зоркими глазами, сидевшая поодаль на диванчике, лишь махнула рукой. В голосе ее чувствовалось раздражение:

– Ох, да чего там действительно смотреть-то? Разруху? Нет уж, мне пусть живая Листвянка лучше помнится. Чего ты сейчас туда поедешь? На поминки что ли?

Но Александр Владимирович уже принял решение.

– Едем, Серега. Иногда и поплакать нужно, чтобы вспомнить, что ты сам еще живой.

Сели в машину Сергея – иномарку, приземистую и, как показалось Александру Владимировичу, нарочито блестящую. Внутри пахло чем-то химически-чистым, и старик невольно вспомнил запах своей старой «Победы» – там обычно пахло сеном, бензином и пылью. Он устроился сзади, поджав длинные ноги, но они все равно упирались в спинку переднего кресла. Промелькнула мысль, что машину проектировали для людей другого, более компактного биологического вида. Но племянник нажал какую-то кнопку, сиденье отъехало, и места сразу стало много.

До Листвянки от Боровского было всего ничего – километров сорок. Сергей взял было приличную скорость, чтобы долететь одним махом, но Александр Владимирович тихо попросил:

– Не гони. Успеем…

Ехали молча. Сергей что-то наигрывал пальцами по рулю, будто продолжая разговор с кем-то невидимым. Александр Владимирович смотрел в окно. Поля были те же, перелески – те же. Только почему-то все казалось меньше, будто отдалилось. Знакомое когда-то все до скуки. А теперь?

Минут через двадцать показался указатель. «Листвянка – 5 км». Ржавый, кривой, с простреленной буквой «я».

Сергей краем глаза видел, как по мере приближения к родному селу старик начинал заметно волноваться. Барабанил сухими длинными пальцами по пластиковой панели, то поднимал, то опускал стекло, беспокойно ерзал в кресле, щурясь на показавшиеся впереди блестящие жестью крыши. Когда машина, миновав бывшее здание элеватора, устремилась к мосту, за которым стоял дом Морозовых, Александр Владимирович вдруг весь подобрался, резко подался вперед, к лобовому стеклу и громко сказал:

– Ну-ка, тормози Серега.

– А? – не понял Сергей, заглядевшийся на выводок гусей, щипавших мураву у одного из дворов.

– Тормози сейчас же! – почти закричал старик.

Сергей машинально вдавил педаль тормоза. Машина дернулась, обоих сильно качнуло.

– Дядь Саш, ты чего? – удивился племянник.

Старик молчал. Хмуро вглядывался в серые, потемневшие от времени силуэты домов за речкой, болезненно щурился, будто боялся увидеть что-то окончательно необратимое.

– Слушай, Серега… не могу я туда… – вздохнул Александр Владимирович. – Не потяну. Я ж помню, как отец этот дом собирал. Я ж в армию отсюда уходил. И Настю сюда привел. Вся жизнь тут. Вся. И радость, и горе. Боюсь, ты оттуда меня прямо на погост и повезешь…

Сергей попытался пошутить:

– А чего тогда мы ехали-то? За невестой мне, что ли?..

Но, увидев влажный блеск в глазах старика, тут же замолк. Тот тяжело задышал, потирал руки, будто внезапно продрог.

– Ничего, ничего… – пробормотал он, часто моргая. – Сейчас, пройдет…

Сергей понял – нужно просто подождать. Дать старику пару минут. Наконец Александр Владимирович сдавленно выдохнул и хлопнул в ладоши, взяв себя в руки:

– Все. Порядок.

– Назад? – спросил Сергей.

Старик на секунду задумался.

– Знаешь… Тут на соседней улице у меня дружок жил, ровесник мой. Виктор Васильевич – учителем в школе у нас работал. Отцу твоему, кстати, в свое время много двоек поставил. Может, к нему заедем? Авось жив еще…

– А почему нет? – оживился племянник.

Признаться, он немного стушевался при виде стариковских слез. И теперь рад был возможности сделать ему что-то приятное. Да и самому захотелось взглянуть на того, кто мучил двойками его отца – теперешнему кандидату физико-математических наук.

Дом учителя выделялся тем, что был одним из двух жилых на всю когда-то длинную улицу. Сергей лихо завернул к палисаднику, в последний момент ударив по тормозам и едва не влетев в свежевыкрашенные ворота. Дважды громко и протяжно посигналил.

– Ну, зачем это? – неодобрительно покачал головой Александр Владимирович. – Мы что, на пароходе, что ли?

Из калитки почти сразу вышел высокий, мосластый старик в застиранной ситцевой рубашке, заправленной в спортивные штаны. Пока Александр Владимирович, кряхтя, выкарабкивался из низкой машины, Сергей успел бегло рассмотреть бывшего учителя. Приятное, аккуратное лицо с чуть смеющимися, прищуренными на солнце глазами, кепка-«бабайка» из толстого ворса, длинные руки и особая стать, присущая только педагогам. Старик будто продолжал нависать над школьными партами, свысока, со своей высоты, оглядывая теперь уже не учеников, а окружающий его мир – копошащихся в куче навоза кур, пыльную проселочную дорогу, разросшийся у соседних домов чертополох.

Старики смотрели друг на друга насмешливо и удивленно, точно не веря, что им довелось свидеться снова. А может, просто сравнивали, кто из них сильнее постарел за эти годы.

– Ты, Виктор Васильевич, как был двухметровой оглоблей – так ей и остался! – протянул руку Александр Владимирович. Его лицо, обветренное, с сетью глубоких морщин у глаз и крупными, выцветшими на смуглом лбу пятнами, в один момент расплылось в светлой и доброй улыбке – такой после долгой разлуки встречают самых дорогих людей.

– А мне бабы тут разнесли, что ты болеешь шибко, – пожимая руку, вместо приветствия сказал Виктор Васильевич, глядя серьезно, даже строго.

И тут же просветлел, молодо хохотнул:

– А я им говорю: не дождетесь! Сашка еще меня переживет! Они, Морозовы – здоровые черти!

– Болел. Было дело, даже прооперировали. Ну да Бог с этим. Здорово!

– Здравствуй!

Старики сделали движение навстречу друг другу, будто хотели обняться, но с непривычки вышло как-то неловко – оба в последний момент отступили. Сергей заметил, что в своем на секунду проявившемся смущении они стали похожи на детей.