Евгений Долгих Земля. Асфальт

– Нет, мать, ты мне ответь! – заводился Игнат. – Чем мы заслужили такое презрение? Почему стали пустым местом? Я приезжал в тот раз к Пашке гуся отдать… Так они меня даже за стол не посадили! Так… чайку плеснули! И внука, говорят, не надо трогать! Щас, говорят, бактерию младенец может прямо с одежды подцепить! Тем более, вы, говорят, с улицы!.. А мы его на руки никому не даем! Это они мне. Деду! Да нас в семье семеро детей росло! Дома все родились. Бабка роды принимала. Ничего, выросли! Спали, где придется, ели, что придется – ничего не подцепили!.. Я в свои годы быка-двухлетку ударом могу уложить…

Жена лишь скорбно поджимала губы. Ей было жалко всех. И Игната, и неразумных детей.

– Посидели полчасика, телевизор посмотрели… Они мне и говорят: ну все, папа, нам нужно в торговый центр собираться! – печально заключил Игнат. – Мы, говорят, вам сообщим, если нужно чего будет… Обратно ехал, подумал: руль что ли отпустить?.. До первого столба…

Игнат, придерживая ведро, вошел в темный хлев. Воздух здесь был тяжелый, но приятный, влажный, пропитанный теплым молочным паром. Одна из коров, Дочка, лениво подбирала языком из кормушки сухие травинки и неторопливо пережевывала. Вторая чинно дремала в углу, в позе кошки, грациозно поджав под себя копыта. Два теленка, опустив головы на пол, лежали рядом. При появлении Игната они быстро и неуклюже поднялись.

– Ну-у… – успокоил их Игнат. – Чего всполошились? Доброго утра вам!

Он быстро налил воду в поилку, сделанную из большой автомобильной шины. Подкинул в кормушку сена, бегло осмотрел потрескавшееся на днях у коровы вымя и снова вышел на скотный двор.

Нехотя светало, однако тучи еще не разошлись – лишь просветлели. Дождь превратился в слабую морось, и мельчайшие ее капли, попадая на лицо, оказывали приятное освежающее действие. Игнат поднял лицо к небу и с наслаждением ловил прохладную чистую влагу. Он вдруг почувствовал себя молодым, полным сил и энергии.

Вспомнилась первая после армии весна. Цветущие яблони, сочная молодая трава, необъятные черные поля, от которых на ярком солнце шел пар… И Нина, молодая, веснушчатая, красивая до боли в зубах. Дождавшаяся… И как он дрался потом за нее возле клуба, как догонял в темноте какой-то мотоцикл, и как на него бросались с вырванными из забора кольями. И как она вела потом его под руки, шатающегося, всего в крови, отмываться… И порванная рубашка лоскутками развивалась на холодном весеннем ветру… Отец потом долго ругался за испорченную одежду. А когда отошел, с плохо скрываемым удовольствием буркнул:

– Так им и надо, пижонам даниловским! Мы всегда их гоняли…

«Ведь не было у меня, по сути, никого дороже и ближе него, – с изумлением осознал вдруг Игнат. – Ни мать, ни братьев не любил я так сильно, как его… Нет, конечно, дороги они мне по-своему… Но отец… Я же на кладбище даже не смог пойти, просто выл несколько дней дома от горя… Из петли вынимали… Может, оттого и не хватило на своих детей любви? Может, за эту любовь свою и расплачиваюсь?..»

От тягостных раздумий его заставил оторваться шум, доносившийся из конюшни. Игнат всю жизнь держал лошадей, но сейчас за ненадобностью распродал табун, оставив лишь старую, но довольно бойкую кобылу Селедку и молодого жеребца по прозвищу Ясный, данное ему за отличные качества породы. Он услышал, что лошади были чем-то сильно обеспокоены: кобыла тревожно фыркала, а ее молодой и бесстрашный сын и вовсе с громким ржанием бился о доски деревянной клетки. Беспокойство в конюшне учуяли и собаки. В дальней псарне зашелся лаем Верный – кобель гончей, основной спутник Игната на любой охоте.

– Что за черт… – пробормотал Игнат, распахивая двери.

То, что он увидел в следующую минуту, было настолько неожиданным и нелепым, что он сначала даже не поверил своим глазам. У самого стойла Ясного стоял, вернее, уже почти висел, перегнувшись через деревянную перегородку, некий господин в старомодном болоньевом плаще, резиновых сапогах, галстуке и шляпе. Одной рукой он протягивал жеребцу кусочки сахара, второй аккуратно прижимал к груди пухлую папку с тряпочными тесемками. Неизвестный был похож на председателя колхоза, какими их обычно изображали популярные артисты в черно-белых советских фильмах. Он и двигался как-то картинно: комично раскачивался на перегородке, жевал губами, изображая, видимо, как вкусен сахар, если положить его в рот, выгибал спину. Ясный в страхе бил передними копытами по земле, налетал крупом на стену.

В замешательстве Игнат даже не понял, что обратился к постороннему человеку, неизвестно как, когда и с какими целями проникшему в его конюшню, на «вы».

– Что вы… здесь делаете?.. – деревянным голосом вымолвил Игнат.

Неизвестный обернулся, продолжая держать руку вытянутой, и устремил на Игната внимательный взгляд поверх маленьких очков в изящной старомодной оправе. Как будто в чем-то удостоверившись, его круглое, до этого ничего не выражавшее лицо расплылось в довольной улыбке.

– Ну, точно, Игнат Иваныч, – сияя от радости, он спрыгнул с загородки, бросив Ясному сахар прямо на деревянный настил. – А я вас жду, жду… Доброе утро!

– Кто вы? – сурово спросил Игнат, мучимый внезапно возникшей тяжестью возле сердца. – Как вас зовут, что вы здесь делаете?

– Да какая разница, как меня зовут? – засмеялся незнакомец, обнажив белоснежные зубы. – Ну, допустим, зовут меня… Тод Нитремс.

– Немец что ли? – удивляясь своему глупому вопросу, спросил Игнат.

– Да, пожалуй, что и немец, – чуть подумав, ответил странный гость. – Хотя вернее сказать: гражданин мира. Но это, Игнат Иваныч, сейчас совсем неважно. Важно то, что я прибыл сюда… за вами.

– В каком смысле? – холодея, шепотом произнес Игнат.

– В прямом. – Просто и кротко, сочувственно склонив набок голову в шляпе, проговорил гость. – Ваше время на этой земле вышло, Игнат Иваныч. Пора.

– Куда это «пора»?! Это что, розыгрыш такой? С утра пораньше? – попытался было засмеяться Игнат, но, заглянув в бездонные глаза Тода Нитремса, осекся.

Из прозрачных голубых глаз своего загадочного посланника на него смотрела неумолимая черная вечность. Он понял, что приговор ему был выписан и обжалованию уже не подлежал.

– А вы что же, сама смерть и есть? – спросил Игнат. Больше для того, чтобы убедиться – жив он еще или нет.

– В обывательском понимании этого слова – да, – охотно отвечал собеседник, внимательно следя за малейшими движениями Игната. – То есть, если иметь в виду мой непосредственный функционал. На деле же все несколько глубже…

– Это как?

– Да… так, – весело отмахнулся Тод. – Долго рассказывать…

– А почему вы такой?

– Какой такой?

– Ну… – помедлил Игнат. – Обычный…

– Пф… – сразу заскучал собеседник. – Как же вам проще объяснить? М-м… Ну, хорошо. К каждому смерть приходит в разном облике. По совокупности, так сказать, жизненных достижений. Каждому свое, как любили говаривать одни педантичные фанатики… Некоторым, знаете, что является? Я сам бы испугался! А хороших людей… Таких, например, как вы, стараются забрать быстренько, не страшно и по возможности не больно. Я сделаю одно признание…

Тут загадочный пришелец почему-то оглянулся на загончик, где уже не бился, но все еще выбивал копытами беспокойную дробь Ясный.

– Но это строго между нами, – подмигнул заговорщицки Нитремс. – Мы вас хотели во сне забрать. Чик! – и готово. Но мне захотелось с вами лично познакомиться…

– Почему же? – спросил Игнат, понимая, что удивляться чему-то в этом странном разговоре уже бесполезно.

– Романтичная вы натура, Игнат Иванович! – засмеялся Нитремс, обнажив ровный ряд верхних зубов. Но тут же посерьезнел. – И, к сожалению, уходящая. Скоро таких, как вы, уже совсем не будет. Кончается русская деревня. Впрочем, это уже немного другой разговор… Ну что, будем собираться в путь-дорогу?

Он опять улыбнулся, подмигнул, и вся его фигура выражала такое дружелюбие, что казалось: перед Игнатом стоит не Ангел Смерти, а старый армейский приятель, нагрянувший черт знает откуда, дабы предаться в компании бывшего сослуживца приятным воспоминаниям об ушедшей молодости.

– Вы ведь смерть! – невольно вырвалось у Игната. – К чему эти кривляния? Пришли, значит, делайте свое дело!

Нитремс с усталой снисходительностью покачал головой.

– Спокойно, спокойно. Я же говорю: тут все намного глубже… Я ж не сама смерть! Я лишь, скажем так, уполномоченное Министерством Смерти лицо. В мои полномочия входит лишь изъятие души и непосредственная доставка ее… Скажем так, в загробный мир.

– Министерство смерти? – переспросил Игнат. – Это как же понимать? Бюрократия и до того света добралась?

– Ох, и не говорите! – всплеснул руками Тод и начал торопливо развязывать на папке тесемки. – Тут ведь такая канитель! Рассказать – никто не поверит! Что бы вы подумали? Каждый шаг по бумажке! Рождение? Смерть? Только после получения соответствующей санкции. Вот, пожалуйста, и на вас бумага. Вчера выдали…

Он послюнявил пальцы и начал перебирать стопку пожелтевших ордеров с лиловыми печатями. Игнат успел разглядеть несколько резолюций: «Утверждено», «Отсрочить», «Дать второй шанс»…

– Ага! Вот! – Тод извлек из папки маленький мятый листочек и протянул его Игнату.

Тот жадно впился в несколько машинописных строчек. Документ, увенчанный сверху монограммой в виде двух скрещенных костей и черепа и готическим вензелем из трех букв MOD, гласил:

«Синютин Игнатий Иванович. Дата рождения: 15 августа 1951 года. Дата смерти: 12 октября 2010 года. Причина смерти: острая сердечная недостаточность». Далее лиловый штамп: «Утверждено». Под ним от руки каллиграфическим почерком приписка: «Основание: истечение срока пребывания на земле». И совсем внизу, также от руки, но красными чернилами: «Попытка апелляции: отклонена в силу слабой аргументации».

– Здесь нет никаких подписей, – прочитав короткий текст, протянул Тоду листок Игнат. – Любой приговор должен быть подписан. А эту филькину грамоту я, извините, признать не могу…

– Начинается! – раздраженно закатил глаза Нитремс. – Суд у вас, дорогой товарищ, еще впереди. И приговор будет, не беспокойтесь… Вам же предъявлен чисто технический документ. Он лежал в Божественной канцелярии с момента вашего рождения. Подошел срок, курьер из Учетного стола душ доставил письмо в наше министерство. Там назначили по вашему поводу совещание… Выбрали Справедливую Комиссию из числа святых и равноапостольных. Оснований для дальнейшего пребывания на земле… м-м… – Тут он несколько замялся. – Не нашлось. В итоге ордер был подписан, а я получил санкцию…

– А что за «попытка апелляции»? – прервал его Игнат. – Как это понимать?

– Ах, это? – нервно улыбнулся Тод. Видно было, что он давно уже устал от объяснений перед обреченными. Но, видимо, таков был порядок, и он обязан был сообщать все подробности. – Обычная рутинная процедура, честно говоря… Дело в том, что у умерших ранее родственников есть возможность обжаловать приговор Справедливой Комиссии. Каждому из покойных это право дается один раз. Подающий апелляцию выступает перед Тайным совещанием, и если его аргументы имеют необходимый вес, комиссия вправе пересмотреть сроки смерти. Родственнику разрешают посетить сон приговоренного и оставить ему предупреждение. Дать подсказку, которая позволит отсрочить смерть. На нашем бюрократическом языке это называется «второй шанс». Ваш отец решил воспользоваться правом апелляции. Однако приведенные им доводы оказались для членов Комиссии неубедительными. В итоге, повторюсь, я здесь…

– И что же это были за… доводы? – в крайнем напряжении спросил Игнат. Его вновь захлестнуло мальчишеское чувство всепоглощающего стыда.

– Пожалуйста, это не секрет, – улыбнулся Нитремс. – Он сказал Комиссии, что очень любит вас и хочет, чтобы вы пожили подольше.

Игнат почувствовал, как слезы помимо его воли потекли по лицу.

– А разве этого мало? – прохрипел он и отвернулся.

– Только без истерик! – предупреждающе выставил вперед ладонь Тод и вдруг брезгливо сморщился. – Санкция подписана! И наш с вами разговор затянулся…

Он достал носовой платок, снял шляпу и промокнул выступившие на гладком лбу капельки пота. Потом сделал было шаг в сторону Игната, но тут же остановился. Перед ним стоял громадный, как медведь, деревенский мужик, сжимающий пудовые кулаки и полный решимости биться за свою жизнь. А драться Игнат действительно умел.

– Суки вы… – зловеще процедил Игнат, злобным взглядом примеряясь к щуплой фигурке уполномоченного по душам. – Гниды. Он же вас просил, он умалял вас, ничтожеств… Старик, ветеран войны…

Теперь уже Игнат сделал шаг в сторону Нитремса. Тот в восхищении смотрел на огромные кулаки, но не пятился.

– Неужели любовь недостаточный аргумент для жизни?! – закричал Игнат, замахиваясь, и в ту же секунду, что есть силы, ударил уполномоченного по зубам.

Охнувший Нитремс падал мягко, медленно, красиво. Как в голливудском кино. Игнат ощутил приятную боль в костяшках, свернувших носовой хрящ, выбивших передние зубы, расколотивших вдребезги очки в старомодной оправе. Разлетевшиеся по сараю бумаги уполномоченного ложились на навоз с тихим шелестом.

– Ну что, ангел смерти??! Больно?! – смеялся Игнат над возившимся в поисках папки Тодом, сплевывавшим на грязный пол кровь и осколки зубов. – А я тебе скажу! Предупредил меня батя во сне!.. Так и сказал: не ходи к Ясному, там засада. Не знаю, как он вас там обвел вокруг пальца, но только что хрена теперь вам!.. Санкция твоя силы не имеет!

Тяжело дышащий Нитремс наконец собрал разлетевшиеся при падении листочки, сложил их в папку, встал с четверенек и, нацепив на кровоточащий нос разбитые очки без стекол, быстро заговорил, сильно шепелявя:

– Зря вы так, Игнат Иваныч, зря… Мы же взрослые люди с вами… В какой-то степени даже интеллигентные! Я позволю себе напомнить Вам, что согласно Пятой статье Кодекса о душах, только любимый и любящий человек может получить второй шанс или отсрочку… А вас, пардон, дети ненавидят, стесняются и, в некотором роде, тяготятся вашим обществом… Вот-с! Но это, в общем, полдела… Вторая половина заключается в вашем батюшке. Скандал с ним вышел, это да… После того, как ему отказали в апелляции, он вроде вас, устроил дебош… С рукоприкладством. Его, конечно, под арест, под надзор. Буйным душам положен отдых в Особом Управлении при Чистилище… Но по дороге туда Иван Яковлевич бежал. Смог каким-то образом подкупить Хранителей Сонного царства. Подозреваю, он смог заложить частицу своего Посмертного Покоя… И проник в ваш сегодняшний сон! Потребовалась срочное Задержание и Изоляция. Инспекторы из Комитета по Сонному Соблюдению, посланные в погоню за Иваном Яковлевичем, протаранили ваш дом на штурмовике… Вы ведь помните концовку сна?

Последние слова Нитремс, к крайнему удивлению Игната, произнес четко и внятно. Он всмотрелся в лицо уполномоченного и опешил – ни крови, ни ран, зубы целы и даже очки на месте… Игнат тяжело сглотнул сделавшуюся вдруг горькой слюну.

– Вы помните концовку сна? – громко повторил Нитремс и стал приближаться к Игнату маленькими шажочками, помахивая папкой, словно отбиваясь от мух.

– Помню, – невидящим взором смотрел на него Игнат. – Он хотел сказать мне что-то еще, но рухнула крыша, и меня раздавило обломками…

– Правильно, – замурлыкал, приближаясь, Тод Нитремс. – В том-то все и дело. Он не успел сказать самое главное: «Не забудь надеть куртку, в ней нитроглицерин…»

И вдруг закричал торжественно и страшно:

– А сердечко ваше больное давно нам известно!..

При этих словах Игнат машинально схватился за сердце, а сам Нитремс, отбросив в сторону папку, распахнул плащ и выдернул из небольших ножен, прикрепленных к внутреннему карману, острый клинок, похожий на кортик. Только лезвие его было не стальным, а стеклянным. Уполномоченный по душам сделал последний шаг и коротким быстрым движением правой руки ткнул кортиком Игнату в грудь. Левой рукой Нитремс заботливо придерживал его за голову. На мгновение они замерли, обнявшись, словно братья после долгой разлуки.

– Больно? – сочувственно поинтересовался Тод.

– Нет, – с удивлением ответил Игнат, ощутивший под сердцем мятный холодок.

И тут он увидел себя со стороны, лежащего, прижав руку к левой стороне груди, лицом в куче конского навоза.

– Не беспокойся, не успеют спасти, – заверил Тод, проворно пряча нож под плащ. – Жена придет только через десять минут. Будет уже поздно.

Игнат в растерянности наблюдал, как Нитремс, или как его там, снова поднимает с пола папку. Затем долго роется в кармане брюк и, найдя мобильный телефон, набирает бесконечно длинный номер, потом властным голосом приказывает:

– Алло, Транзитная?! Алло! Уполномоченный Нитремс у аппарата. Пассажира номер четыреста пятнадцать можно забирать. Что? Да, да… Билет в один конец. И давайте быстрее! Где вас черти носят?! Времени в обрез, а мне еще тут прибраться надо…

– Пойдем, – говорит Тод Нитремс.

И, взяв его за руку, безвольного и легкого, как пушинка, ведет к амбару, где хранятся у Игната зерно и фураж. Навесной замок открывается без ключа, лишь от одного прикосновения руки уполномоченного, а внутри среди многочисленных бочек и мешков уже ждут двое в камуфляже с лицами убийц, но без оружия. Один из них поднимает крышку погреба, и Игнат видит, что вместо полок с банками солений и сала куда-то глубоко вниз уходит сияющая золотая лестница – ее ступени мигают разноцветными огнями в такт приятной музыке.

– Прошу! – радостно приглашает его один из камуфляжников.

И Игнат покорно поднимает ногу, но, прежде чем ступить, оборачивается к Нитремсу. Тот снова сосредоточенно роется в своей папке в поисках какой-то бумажки. Почувствовав на себе взгляд Игната, он поднимает глаза и устало спрашивает:

– Ну, что еще?

Игнат, виновато улыбаясь, просит:

– Об одном только прошу: принесите ему сапоги.

Уполномоченный по душам несколько секунд смотрит в глаза Игнату, затем, ничего не сказав, возвращается к своим ордерам и постановлениям. Игната неожиданно резко толкают в спину, и он кубарем летит по светящейся лестнице, не чувствуя боли. Вообще ничего не чувствуя…

…А Тод Нитремс, выйдя из амбара, запер аккуратно дверь и под непрекращающийся лай собак и вновь усилившийся дождь быстрым шагом пересек скотный двор. Бесшумно зайдя в террасу, он сначала осторожно пошарил в куче набросанного на сундук тряпья, затем открыл и сам сундук, где обнаружил лишь пустые бидоны из-под сливок и подсолнечного масла, после чего, наконец, обратил свой взгляд на антресоли, с которых торчали ручки лыжных палок и каблук охотничьих резиновых ботфорт. Зажав голенища под мышкой, Нитремс вышел из дома, громко хлопнув дверью, а затем и калиткой в воротах.

Жена Игната как раз заканчивала чистить зубы, когда ей показалось, что брякнула на воротах щеколда. Встревоженная продолжительным лаем собак и долгим отсутствием мужа, она не без страха выглянула в окно.

Сквозь пелену дождя ей привиделась маленькая фигурка незнакомого мужчины в длинном плаще и шляпе, шагающего по размытой дороге, избитой колесами телег и ухабистой от следов коровьих копыт. Одной рукой незнакомец придерживал пухлую папку, а в другой бережно нес огромные резиновые сапоги. Мужчина шел быстро, не оглядываясь, и, поравнявшись со зданием заброшенной деревянной церкви, резко свернул за угол – на дорогу, ведущую к сельскому кладбищу.

Жена Игната еще несколько минут всматривалась в мутный туман дождя, потом махнула рукой и пошла звать мужа завтракать.