Евгений Долгих Земля. Асфальт

– А это кто ж такой? – кивнул Виктор Васильевич в сторону все еще сидевшего в машине Сергея.

– А это Гешки Гаршина сын – Сережка, – представил «племянника» Александр Владимирович.

Сергей поспешил вылезти, сжал теплую сухую руку.

– Генка… Помню, помню! Только что-то не похож?.. Тот блинчик был…

– Я – в мать… – смущенно ответил Сергей.

– Ну что, гости дорогие… Прошу! – широким, почти командным жестом пригласил учитель.

Сергей проходить отказался, сославшись на то, что поедет посмотреть, как там родной дом, – все ли в порядке. Старики тем временем прошли в избу.

В сенях их встретила Алевтина Сергеевна, супруга учителя – невысокая крепкая женщина с короткой практичной сединой и внимательным, цепким взглядом бывшего медика. Она была лет на десять моложе мужа, хотя когда идет восьмой десяток, разница в возрасте, наверное, уже и не чувствуется. Работала когда-то деревенским фельдшером, вместе с супругой Александра Владимировича – та числилась медсестрой, хотя по факту и роды принимала, и зубы рвала. Доводилось им вместе и оперировать. Так что, расцеловавшись с гостем, Алевтина первым делом спросила:

– А чего ж ты один, без Насти? Все ли в порядке?

– Какие наши порядки? Живы – и ладно, Аля… Да я и не думал, что в Листвянке окажусь, тем более у вас, – Александр Владимирович говорил быстро, словно оправдывался. – Племянник сагитировал приехать, на дом наш старый поглядеть, я и подхватился…

– Это какой же племянник?

– Генки Гаршина сын, – встрял в разговор Виктор Васильевич. Ему не терпелось провести гостя в комнату. – Давай, мать, собери-ка нам на стол чего-нибудь!

– А разве ж он ему племянник?

– Ну, пошла выспрашивать! – отмахнулся от жены Виктор Васильевич. – Мы тут все друг другу родственники! Накрывай давай…

В учительской избе было светло, чисто и по-особенному уютно – по-старому, что ли. Будто жизнь здесь замерла еще в шестидесятые – лучшее молодое время для нынешних стариков. Александр Владимирович с видимым удовольствием поглядел на репродукцию Левитана «Июньский день», но неожиданно для себя заговорил совсем о другом:

– А я вот к внучке в город ездил, так и не понял: как они живут с мужем? Мебели нет – матрас один прямо на полу валяется. Штор нету, хоть бы пленочкой окна завесили – напротив чужие, глазей не хочу. Шкафов нет. Одежда висит на каких-то ходулях. Стены голые – ни ковров, ничего… Я пытался поинтересоваться, а они мне: «Ты, дед, – советский мещанин! Мы – первое поколение, преодолевшее тягу к вещам!» Вот так-то. А у самих ребенок с голой жопой на холодном полу сидит… Как живут? Не пойму! Коврик в сортире постелили – и все. У нас в селе голытьба распоследняя так не жила…

– Эх, ничего не говори! – хлопнул ладонью по столу Виктор Васильевич. – Этих, кроме пикалок своих, ничего не интересует!

– А? – не понял Александр Владимирович.

– Ну, эти… Телефоны! Компьютеры! – учитель фыркнул. – Уставятся и смотрят, смотрят, смотрят… Чего там смотреть, спрашивается?.. Наша тоже приезжала летом, у нее ребенок маленький, а она с утра до ночи в телефон пялится… Чего уж там пишут такого интересного, что глаз оторвать нельзя?..

– Да… – задумчиво ответил Александр Владимирович.

Он почему-то не торопился к столу, куда Алевтина уже начинала выставлять закуски, а все еще оглядывался по сторонам, будто искал что-то знакомое в каждом углу.

Заприметив на полке серванта, среди многочисленных корешков книг, маленькую фотографию, он подошел поближе. Корешки были стертые, потрепанные, но узнаваемые: синий томик Бронте, «Тихий Дон» в рыжем переплете, растрепанный сборник задач по физике и совсем уж ветхая, истертая серая книга без всяких опознавательных знаков, кроме едва видного тисненого узора на обложке в виде маленького крестика, оплетенного виноградной лозой. С пожелтевшей же карточки с обрезанными углами смотрел молодой скуластый солдат в форменной фуражке с кокардой.

– Ты чего, Витек, в армии служил, что ли? Ну ни фига ж себе…

– Я-то? Да куда там! – улыбаясь, принял шутку Виктор Васильевич. – Не-е. Это кинопробы. Хотел у Бондарчука сниматься. В массовке, правда… Рожей-то на актера не вышел.

Александр Владимирович довольно хохотнул, подмигнул другу и присел на принесенный Алевтиной из кухни скрипучий стул со спинкой.

На столе уже дымились две тарелки наваристого куриного супа с домашней лапшой, блестели на блюде аккуратно нарезанные огурцы и помидоры, щедро политые темным душистым подсолнечным маслом и украшенные фиолетовыми кольцами лука. Тут же в большой эмалированной чашке остывала горка белых круглых пельменей, от которых парило легким душистым паром. Накрыто было с присущей врачам аккуратностью: приборы были разложены симметрично, словно инструменты перед операцией.

Учитель потянулся было к дверце серванта, но Александр Владимирович предупредительно взмахнул рукой.

– Вить, ты только если себе. Я все. После операции – ни грамма.

– А я с твоего позволения выпью! – Виктор Васильевич распахнул дверцу и достал бутылку «Московской». – Тут скорее помрешь, чем снова гостей дождешься.

Он налил рюмку до краев, поднес к губам и чуть кивнул Александру Владимировичу.

– А Аля как же? Сядет с нами? – Александр Владимирович повернулся к двери.

– Сидите, кушайте, я потом! – донесся голос Алевтины. – Не виделись ведь сколько лет…

– Золотая баба! – еще раз кивнул Александру Владимировичу учитель и опрокинул стопку. Проглотив, крякнул, сморщился и потянулся за хлебом, который, впрочем, не стал есть, а только понюхал. И добавил:

– Хоть и вредная была по молодости…

Ели молча, сосредоточенно, каждый погруженный в свои мысли, но оба – с тихой радостью встречи. Да, постарели, кое-кто даже облысел, но ведь живы еще, ходят по земле сами. А это самое главное. И значит, кому-то наверху было так угодно, чтобы на склоне лет они вот так сидели за одним столом, жевали, глядели в окно на колышущийся в степи ковыль и вспоминали, вспоминали…