Полная версия:
Евгений Долгих Земля. Асфальт
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Ну что, где муж?
В холодных, стеклянных глазах его впервые проскользнул интерес. Но не человеческий, а точно звериный – так волк наблюдает за овцой, примериваясь, куда вцепиться, чтобы придушить мгновенно, без шума.
– Наговаривают, наговаривают на меня! – захлебываясь, зашептала ему в лицо Александра. – Завидуют мне. У нее детей-то нет. Мужа красные убили. Вот и изводится! Без мужа я уж год, без мужа…
Фельдфебель устало покачал головой и приставил к виску Александры дуло нагана.
– И ребенка убью, и тебя застрелю, стерва, – негромко и совсем без злобы произнес он. – За вранье. Где муж?
Митрий внезапно почуял сырой гнилостный запах – будто прелое сено, до того мягко обволакивающее его, вдруг опрокинулось и навалилось тяжелой влажной глыбой. От нахлынувшего удушья он дернулся было вперед, но неодолимая сила страха вжала его обратно. Позже он признавался жене, будто чей-то тихий, но властный голос приказал ему: «Не двигайся».
Пронзительный крик младенца затих, перейдя в хриплый, прерывистый всхлип. Александра, побледнев от железной хватки, судорожно ловила ртом воздух. Фельдфебель коротко кивнул второму солдату. Тот сдернул винтовку с плеча, вскинул ее штыком вниз и, сделав пару шагов к младенцу, замахнулся. Александра, узрев блестящее острие у крохотной головки с мокрыми слипшимися волосами, взвыла и обмякла. Сквозь прошибающий озноб и тошноту Митрий успел заметить на бледном виске жены темно-багровый отпечаток ствола.
Фельдфебель удивленно вскинул светлые брови, разжал пальцы – Александра бесформенным мешком осела в грязь – и оскалился. Точно волк – промахнувшийся, но уже учуявший запах крови.
– Ну, крепкая баба! – заправляя револьвер в кобуру, бросил фельдфебель, ни к кому не обращаясь. – Полюбила б меня такая, горя не знал бы.
Затем он резко развернулся к стогу сена и крикнул:
– Повезло тебе, Дмитрий Николаевич!
Митрий понял, что раскрыт. Но не пошевелился. «Если суждено погибнуть, так тому и быть», – промелькнуло у него в голове.
Фельдфебель, однако, не торопился подтверждать свою догадку. Закурив, он приказал солдатам отнести бесчувственную Александру и ребенка в дом. Пока подчиненные, кряхтя и матерясь, возились с отяжелевшим телом женщины и притихшим младенцем, он, поглаживая аккуратные светлые усы, пристально всматривался в большую округлую кучу пожухлой травы. На миг Митрию показалось, будто этот бездушный механический человек смотрит ему прямо в глаза. Словно сдернули с него покров из густой колкой соломы, и стоит он прямо перед фельдфебелем – голый, жалкий, ничтожный.
Справившись, солдаты спросили:
– Как же теперь, господин фельдфебель? Стожок-то подпалим?
– Зачем же? – хмыкнул фельдфебель. – Он сейчас сам к нам выползет. Если, конечно, он мужчина.
Солдаты почтительно засмеялись. Фельдфебель, докурив, притоптал папироску и застыл в выжидательной позе, сложив на груди руки в лаковых перчатках. Тишина, нарушаемая лишь мычанием коров да петушиными криками, длилась несколько минут.
Наконец унтер-офицер, словно утвердившись в какой-то мысли, ухмыльнулся в свои пшеничные усы, достал револьвер и, не целясь, пустил несколько пуль в стог. Одна чиркнула Митрию по плечу. От смертного напряжения его вывернуло наизнанку, и он сдавленно застонал. К счастью, его не услышали. В ту же секунду в соседнем дворе грянули выстрелы – это старик Акифьев, прятавший в подполе сыновей, встретил нежданных гостей картечью.
Последнее, что уловил изможденный Митрий от уходящих со двора белых, были слова фельдфебеля:
– По мне, так лучше сгинуть, чем слыть трусом. Но это, pardon, мужики – что с них взять?..
В последующие годы память о том дне превратилась в своего рода семейную тайну супругов Кожевниковых. Хотя чего утаишь в деревне? Знали все прекрасно, что Гражданскую Митрий «пересидел» в стоге сена. Однако если и поговаривали о нем, то за глаза: ту войну в селе мужики через дом «отсиживались» – кто в оврагах, кто в погребах. Выходило, о своем поступке Митрий помалкивал лишь при детях, да при колхозном начальстве. Так что, была эта скорее вовсе не тайна, а некая запретная в семейных разговорах тема.
Впрочем, и жизнь потом была такая, что не до разговоров да раздумий стало Кожевниковым. И голод повидали, и лишения терпели наравне со всеми. В Отечественную свое отработали честно – сыновья на фронте, Митрий в обозе, Александру чуть ли не год вместе с другими деревенскими бабами гоняли на рытье окопов. Но в душе его год от года зрела тоска – темная, скользкая и липкая, словно болотная тина. Митрий ее, гадину, нутром чувствовал, но до поры удерживал в узде. А как вышел на пенсию, стал от безделья прикладываться к рюмке – раздражение какое-то болезненное стало развиваться у него в организме. Чуть переберет – и мается потом весь вечер, потихоньку темнеет лицом…
Вот и теперь – зашел в сени, запустил кепку мимо вешалки. Со всего маху хлопнул, войдя в избу, дверью так, что кошки с дивана попрыгали.
Александра, сидевшая в уголке за шитьем, подняла голову и, с первого взгляда поняв настроение мужа, отложила пяльцы (она вышивала ему цветные узоры на рубашках). Митрий разулся, повесил на крючок пропахший самосадом пиджак, молча прошел к приемнику. Сев на стул, принялся крутить ручку настройки. Комнату наполнил пронзительный визг радиоволн.
– Митенька, тебе что, опять нехорошо?
– Чего? – не оборачиваясь, раздраженно подернул плечами старик. – Ты сиди, сиди себе, мать.
Александра знала, что супруга в этот момент лучше не трогать. Созреет, сам начнет.
И верно, покрутив туда-сюда перламутровую ручку приемника, Митрий выключил его и беспокойно заходил по комнате, стараясь не ступать на круглые тканые половики, скользившие по крашеному полу.
– Нет, ты скажи мне, Шура, почему я тогда в живых остался? – старик нервно хрустнул костяшками.
– Мы же уже говорили с тобой, – стараясь говорить как можно ласковей, ответила жена. – Судьба, значит, такая. Кому умирать, а кому жить суждено.
– Нет, ты мне толком объясни! – мгновенно вспыхнул Митрий. – Что это за судьба такая? Кто это вдруг решает: кому жить, а кому помирать?
– Бог решает, Митя, Бог…
– Не сходится! – резко остановился перед женой Митрий. – Не сходится, мать! Я же мог тогда выйти! Мог? Мог! Значит, это я решал тогда! Жить мне или нет. Вот и решил!
– Ну ладно, ладно, – примирительно закивала старушка. – Чего ж в этом-то плохого? Тому и радоваться следовает!
У старика в горле что-то клокотнуло. Он уже открыл рот, словно собираясь закричать, но выдохнул неожиданно тихо, почти шепотом:
– А ты подумала, как я потом всю жизнь с этим протащился?
– Ох, Митенька, ну будет! Мы же сто раз говорили об этом: жив остался, и слава Богу!
– Нет, не слава! Нет, не слава! – взвился старик.
Он рванулся к дальнему углу, где висел образ, и ткнул в него дрожащим пальцем.
– Кабы Он знал, что для меня потом не жизнь, а одно мучение будет, Он бы меня тогда прибрал!
– Господи Иисусе! – в ужасе всплеснула руками Александра и торопливо перекрестилась. – Да ты что ж такое городишь?! Тебе до гроба должно молиться на Спасителя! Это Он тебя сберег! Он тебе жизнь даровал!
Старик отошел к столу и присел на край табурета. Снова посмотрел на образ – но на этот раз вызывающе, с надменным превосходством.
– Молиться, говоришь? Хорошо. Я помолюсь. Но не за себя. А за друга моего – Яшку Косого. Помнишь, был у меня такой друг?
– Это что, Никитин?
– Его. Он, в отличие от меня, падали трусливой, не побоялся. Ушел с красными. И жену оставил, и ребенка…
– Ну и что с того? – перебила Александра. – Убили твоего Яшку под Петроградом через год же. Зарыли в братской могиле. Жена его так и осталась с ребятенком на руках. Мыкались по деревне – вечно голодные, вечно оборванные… Зимой из избы не могли выйти: валенок не было! Голытьба…
– Цыц! – взревел старик и со всей силы грохнул кулаком по столу. – Не смей про Яшку так! Яшка настоящим человеком был – в отличие от меня! У него идея была! Убеждения! Он новый мир строить пошел! Пусть и не достроил! А я, гад подколодный, сначала в сене отсиживался, а теперь вот на печи бока пролеживаю. Вылежал – семьдесят годов!
Александра с минуту помолчала, переводя дух.
– Да не убеждения у твоего Яшки были, а зависть да злоба обыкновенная!
– На кого?!
– На помещика нашего. Забыл? Вас же с ним еще в пятом году, когда вы овец на барском выгоне стерегли, поймали урядники. Ты-то убег, а Яшку при всем честном народе высекли! Отдубасили розгами! Вот он всю жизнь злобу-то и носил в себе! Разве ж это убеждения?
– Молчать! – заорал Митрий. – Я тебе сейчас сам всыплю за такие слова! Кулачка недобитая!
Александра от таких обидных слов разрыдалась. Отвернулась, долго сморкалась в платок. Наконец поднялась и молча ушла в клеть.
Старик понял, что погорячился, и пошел мириться. Присел к Александре на диванчик.
– Шура, ты на меня не злись, просто я и вправду не понимаю, для чего я тогда жив остался? Небо коптить?
– Да как же? А я? А дети наши? Троих вырастили! Это что же – зря, по-твоему?
– Не зря, не зря! Просто…
– Ну?..
Старик не нашелся, что ответить. Александра снова зашмыгала носом. Он, смущенный, неуклюже ее приобнял.
– Трус я, выходит, Шура… – тяжелая седая голова Митрия упала на грудь.
– Ну какой же трус? Почему? – в голосе Александры снова зазвучала жалость. – Ты же на той, германской войне тоже повидал. Два года под смертью ходил. Георгий у тебя. Ранение вон какое, до сих пор хромый… Где ж ты трус-то?
– Но ведь не вышел тогда? Из сена-то? Жену били, ребенка на штыки, а не вылез…
– Значит, Господу так угодно было. Значит, Он мне сил тогда послал, чтобы не выдала тебя… И руку того изверга отвел…
– Что ж ты все на Господа-то валить хочешь? – В глазах Митрия вновь вспыхнули гневные искры. – Словно мы сами ничего не решаем?
– Решаем, решаем, Митя! Выбирать можем! Верить выбираем! А кто верит, тому по вере и воздастся – и жизнь, и смерть! – твердо сказала Александра.
Но Митрий в ответ лишь сильнее забеспокоился.
– Жи-изнь? – зло усмехнулся он, глядя на Александру исподлобья. – Что же это за жизнь такая, в которой я с того дня ни часа покоя не знал? Где уж умирать пора, а я до сих пор сгораю от стыда, что не вышел тогда к вам?
Александра ответила не сразу – видно, подбирала слова.
– Это, наверное, совесть, называется, – тихо сказала она и отвернулась.
– А-а! – Торжествующе вскинулся Митрий. – Значит, я все-таки был тогда неправ, коль совесть меня грызет?
– Всяко бывает, Митя. Господь пути ведет, чтобы уберечь… А уж куда приведет – это не нам рассуждать.
– Тьфу! Твердолобая ты, ей-Богу! – уже по-настоящему закипая, прошипел Митрий. – Все-то за тебя Боженька сделает! На кой мы тогда сдались сами-то?!
– Как на кой? Для жизни, труда. Для детей, для семьи… Для самой веры, в конце концов…
– Е-мое! Я ей про Фому, она мне про Ярему… Я ведь жить с этим не могу! Шкуру свою спасал, жену с ребенком на растерзание бросил – по какой такой вере я жив остался?.. По какому праву чужую жизнь прожил?
– Да почему ж – чужую-то?
– Да потому что мне бы выйти тогда! И ежели суждено жить, как ты болтаешь, – и выжил бы! И вернулся! И все бы то же самое и вышло!..
– А вдруг бы убили? Куковала бы вдовой!..
– Тьфу ты!
– Так кто ж тебе тогда виноват: Бог или ты сам?
Митрий в отчаянии схватился за голову. Лицо его багрово покраснело.
– А ну вас всех к лешему! – взвыл он…
Разошлись старики в тот вечер в жуткой обиде друг на друга.
Митрий после того разговора держал себя в руках – не пил совсем. А потом сорвался. И чуть было не погиб. В один из тихих осенних вечеров затосковал до того, что полез в петлю. Старший сын спас. Удивительное дело: лет десять в гостях у родителей не был, уже и дорогу в отчий дом забыл, а тут взял и приехал – да и зашел-то в какой момент! Тот, считай, уже на табурете стоял.
С того самого случая и прошла у Митрия тоска. До восьмидесяти двух лет старик прожил. И каждый год на Пасху Яшке Косому в церкви свечку ставил. Вроде того как извинялся перед другом. И благодарил.
Комиссарша
Каждое воскресенье к старухе Пелагее Корчевниковой из соседнего села Волынки наведывались дочь с зятем – помочь по хозяйству. Накосить сена скотине, покопаться в огороде, прибраться в доме. Короче, по делам. Было ей уже глубоко за семьдесят, была она вдовой, при хозяйстве хоть и небольшом, но хлопотном – корова, две свиньи, куры. Да и мать почтить – разве не дело? Дочь Наталья, крепкая деревенская баба, чуть рябоватая, с большим властным ртом и толстыми, точно кегли, икрами, командовала покладистым мужем Николаем:
– Ниже косой води! Землю чуть ли не целуй! Кто ж так ко-о-сит?! Кончишь – воды натаскай в баню, чтоб к вечеру была!
С детства к Наталье припечаталось резкое прозвище: «Комиссарша». Уж больно она командовать любила. В школе ходила старостой класса, потом комсоргом. С малых лет выступала с речами, докладами. Могла и написать куда следует – в колхоз, бывало, после ее «сигналов» с проверкой приезжали… Стенгазеты оформляла.
Деревенские Наталью побаивались, прочили ей карьеру в городе. Но вышло все наоборот. В восемнадцать лет она сгоряча вышла замуж за местного паренька Василия Воробьева – встречались-то еще со школы. Сыграли шумную свадьбу, да только семейной жизни не вышло. Наталья почти сразу стала презирать мужа – тот работал скотником. То ли въевшийся в кожу запах одежды Василия ее раздражал, то ли полное отсутствие у него хоть каких-то амбиций – не рвался стать хотя бы механизатором, но Наталья даже за стол брезговала с мужем садиться. Так и бегала к матери – то на обед, то на ужин. Благо недалеко – прямо через огороды, задами. Через полгода разошлись. Пелагея всячески заступилась за дочь. По-своему, конечно, по-женски. Пустила по селу слушок, шепталась с бабами на току:
– Да разве ж можно с ним жить?! Он же ее попросту не… – тут следовало крепкое, неприличное слово.
Тут уж надо и про саму Пелагею сказать пару слов. Жизнь она маяла сложную, полную лишений. Да разве в те годы кому было легко? Муж ее Федор Денисович пропал без вести еще на войне, так Пелагея с грудным ребенком на руках и день и ночь пропадала на заготпункте. Дочь взрастила в строгости да в постоянном труде, все приговаривая:
– Выбирай себе, Наташка, мужика ухватистого, работящего. Не то сама будешь всю жизнь коровьи хвосты крутить!
В итоге работящий мужик все-таки нашелся. Нет, и Васька был работящий. Но вот этот был работящий и… молчаливый. Покладистый.
Случилось, что за отличные показатели в трудовой и общественной деятельности Наталью премировали путевкой в Крым (она к двадцати пяти годам уже работала бухгалтером в колхозе «Красный Гигант»). В Судаке на набережной в один из приятных, но скучных вечеров она присела на лавочку к здоровенному детине, сосредоточенно смотревшему на море. После пары-тройки дежурных фраз о погоде молодой человек, представившийся Николаем Павленко, агрономом из Ровенской области, отчаянно краснея, спросил, не хочет ли Наталья пропустить с ним по кружке пива или чего покрепче.
Любуясь симпатичным, хоть и немного грузным парнем в новеньком костюме, от которого так приятно пахло одеколоном «Карпаты», Наталья подумала: «Ну ты и бычок, милый. Зато специальность хорошая!» И снисходительно разрешила Николаю проводить себя до ворот санатория.
Уезжали уже вместе. Николай взял отпуск за свой счет, чтобы познакомиться с будущей тещей. Предложение Наталье он сделал на третий день их знакомства. Пелагее жених понравился.
– Сразу видно – выученный! И специальность хорошая! Солидный человек, всегда в «чистом» будет. Это тебе не навоз за коровами выгребать, как Васька-охламон! – таким напутствием благословила она дочь на повторный брак.
Свадьбу сыграли в Вирах – на родине Николая. Но жить переехали к Наталье в Волынки.
И тридцать лет прожили образцово-показательной семьей. По крайней мере, с виду их жизнь сияла, как новенький пятак. Агроном Павленко одним из первых в селе возвел себе кирпичный дом. Ездил на легковушке – неслыханная роскошь! Наталья зимой щеголяла в песцовой шубе. Дети – круглые отличники. Дома у Павленко прямо как в журнале «Работница» – дорогие туркменские ковры, цветной телевизор, стерео.
Но в Волынках Павленкам не завидовали. Богатство их, в общем-то, справедливо считали трудовым, да только, проходя мимо дома агронома, мужики и бабы всегда хмурились. И коли заходила речь о Наталье и ее муже, в разговорах этих звучали слова жесткие, отборные:
– Всю душу из мужика выпила, Комиссарша! Заездила совсем Мыколу, чтоб ей пусто было…
Упреки эти, надо сказать, были справедливыми. Уж больно сильно наседала Наталья на мужа. Работал он без продыху. При этом еще и дома получал от жены «нагоняй». Разгар посевной, у Николая одной только совхозной пашни на четыре тысячи гектаров, а Наталья в это время затевает перекладывать птичник. И попробуй-ка ей откажи! Заклюет, не отступит. К Пелагее она уже не бегала, сразу переходила на крик и угрозы.
– Заберу детей! На развод подам! – орала Наталья Николаю, пришедшему как-то раз в небольшом подпитии и оттого заленившемуся проверить у гусей поилки. – Ишь ты, хохол! Пьянствовать выдумал! Еще раз водку учую – вылетишь из дома к чертовой матери!
К родителям Николай после свадьбы ездил всего раз – внучку показать. Внука уже не довелось.
– На Украину мотаться – дорого! – отрезала Наталья мужу по приезду. – Нечего деньги зря переводить!
Даже на похороны отца не смог вырваться Николай. В тот вечер Наталья встала в дверях грудью, как стена каменная.
– Без тебя похоронят! Куда это тебе ехать? Наша очередь подошла овец пасти. Ты мне здесь одной предлагаешь остаться? Ты с дуба рухнул, что ли? Ну, помер у тебя отец – не воротишь уж его! Ты бы о живых подумал!
Павленко действительно держали в хозяйстве двадцать пять голов…
– Уедешь – можешь не возвращаться! – отрезала Наталья и впервые ушла ночевать к матери.
Николай отпас положенную неделю и уехал тайно – на три дня. То есть попросту сбежал. Вернулся с цветами, коробкой конфет и парой новых чехословацких сапог. Наталья подарки приняла, но целый месяц потом ходила, надувшись, и хранила холодное надменное молчание, демонстративно не замечая попыток мужа помириться и уж тем более загладить «вину».
– Ты ему, кобелю, не давай с месяц! – подзуживала дочь Пелагея. – Как шелковый будет. А то глядь, кочевряжиться вздумал! Видали мы таких! В одном месте.
Вот с той-то самой злосчастной поездки и сломалось что-то в Николае. Перешел он какую-то невидимую черту в самом себе. Смирился что ли… Нет, не то слово. Любил он ее сильно – вот это правда. А в награду стал чем-то вроде прирученного вола.
Но и Наталью с тех самых пор будто подменили. Казалось бы, радоваться – ведь с таким мужиком разделить жизнь выпало!
– Мыкола – пахарь, за ним, как за каменной стеной, – говорили в деревне.
А в ней, напротив, злоба какая-то стала копиться. Раздражение. И чем больше работал Николай, чем больше богатели Павленки, тем громче и обиднее становились Натальины окрики:
– Хохол! Дубина! Чурбак!
Случалось, и в драку кидалась, вцеплялась ногтями. Николай в ответ лишь вяло отмахивался своими огромными руками. Ему казалось, что он и впрямь в чем-то виноват перед женой.
Шли годы. Дети выросли и разъехались кто куда. Наталья вышла на пенсию, да и самому Николаю до пенсии оставался всего год. Совхоз уж лет десять как развалился, и Павленки жили тем, что держали скотину, и сил у обоих было еще – хоть отбавляй, хватило бы еще на одну жизнь…
Но Наталья никак не успокаивалась. Ей казалось, что у мужа стало как-то слишком мало дел. Вот так и прижились сами собою эти еженедельные визиты к Пелагее.
– Отдыхать – на том свете будем! – бросала она мужу. – Матери восьмой десяток, уважать надо старость.
Пока Николай вкалывал в огороде или на скотном дворе, Наталья с Пелагеей пили чай, перемывали косточки соседям. Мать по-прежнему наставляла дочь:
– Ты пожестче, пожестче с ним. Мужик всегда при работе должен быть, чтоб ни о водке, ни о бабах в мыслях не водилось…
Наталья отхлебывала из кружки кипяток и, хмурясь, кивала. У нее давно уже зрела идея насчет теплицы, и она уже две недели приглядывалась, чтобы ввернуть об этом мужу. Вернее, поставить перед фактом. Бросить приказ…
– Чего-то долго он в бане возится, с водой-то? – прильнула к окну Пелагея. – Иль пришел кто? Сцепились теперь языками, чешут…
Наталья протянула руку и, отодвинув занавеску, выглянула во двор. Дверь в баню была открыта и сиротливо болталась на петлях.
– Сколько раз я говорила ему – дверь закрывать надо! – язвительно сморщилась Пелагея. – Тепло же уходит! Дров же не напасешься!
– Пойду, посмотрю, – тяжело встала Наталья.
Николай лежал в холодной парной лицом вниз – левая рука под животом, правая беспомощно свисала с полка. Рядом, у печи, каталось перевернутое ведро. Грубый дощатый пол был залит водой. Наталья несколько минут в ужасе смотрела на обмякшее тело мужа – еще час назад Николай, большой и сильный, смеялся, косил, швырялся ледяной водой из колонки, а теперь лежал не двигаясь, точно мешок с дровами.
Вызванный из Волынок фельдшер констатировал страшный диагноз – инсульт. Николая полностью парализовало – лишь головой водил да тихо стонал, лежа на больничной кровати.
– Мда… Вот тебе и гостинец на старости лет, – процедила Пелагея, когда они с дочерью вышли в коридор. – Простыни будешь за ним до конца жизни менять…
– Ну, ты что предлагаешь?.. Бросить его, что ли? – не сразу ответила Наталья. – Не по-людски это…
– А на кой ляд он тебе теперь нужен?
– А люди-то что говорить про меня будут?
– Люди! Да людям и дела-то до нас нет…
– Ну конечно…
Но дни потекли и впрямь невеселые. Наталья, привыкшая к вольной, беззаботной жизни, теперь вынуждена была круглые сутки дежурить у кровати беспомощного супруга. Но ничего. Научилась ставить «утку», кормить с ложечки. Раз даже искупала его. Одна, правда, без Пелагеи. Мать и слышать не хотела о Николае.
– Твой крест, тебе и нести…
Николай будто чувствовал свою вину за то, что стал для жены обузой. Начал чахнуть, пожелтел. Когда Наталья приходила его кормить, он старался делать все с закрытыми глазами – стыдился своей немощи. Отворачивался. Но слез Наталья не видела.
Так прошел год.
Ближе к осени стал к Наталье захаживать один мужичок – Егор Ромаданов. Сам он был местным, да только в селе, считай, и не жил – после школы сразу смотался в райцентр, оттуда в город. Чем зарабатывал, где и как маялся, никто не знал. Но вот, практически «на старости лет», Егор неожиданно объявился. Один. Поселился в старом родительском доме – быстро провел электричество, воду, газ. Через пару дней все все про него пронюхали. Что в городе была квартира, работал каменщиком, что была у него жена, что прожили они с ней вместе двадцать семь лет, но детей не нажили. И что три месяца назад жена умерла от рака молочной железы.
«Приголубило горем мужика, вот на родную землю и потянуло. Силы восстанавливать…» – рассудили односельчане.
И вот, значит, Егор стал захаживать к Наталье. К ее, надо сказать, большому удивлению. Она как-то не привыкла к мужскому вниманию. Хотя и считала себя видной. Когда он в первый раз зашел одолжить кое-что из инструментов, она даже глаз на него не подняла. Ну подумаешь, мужик как мужик. Ну, вернулся из города – что тут особенного? Но когда в один из долгих октябрьских вечеров Егор возник в сенях, одетый в щегольскую шерстяную водолазку, голубые джинсы и лакированные туфли-«скородавы», да еще с большой коробкой конфет, Наталья чуть не уронила чайник с кипятком, который только что сняла с плиты.
– Ты это чего? – с испугом спросила она.
– Как чего? Познакомиться. Соседи ведь как-никак, – глядя на Наталью ясными голубыми глазами, просто ответил Егор.
– Но у меня… муж… – Тревожно всматриваясь в коробку конфет, Наталья мотнула головой в сторону спальни, где лежал Николай.
– Я знаю, – так же спокойно сказал Егор. – Ничего. Как-нибудь.
Чай сели пить не в избе, а в горнице, хотя Наталья знала, что муж наверняка слышал, как стукнула входная дверь, а значит, в доме кто-то есть. Убирая «утку», она зачем-то соврала не отрывавшему от нее взгляд Николаю:
– Мать приходила. Старье разбирали в горнице, пол красить будем…
И быстро вышла – пристыженная, с горящими ушами.
Встречаться они стали у Егора.
– Мне так спокойнее, – объяснила Наталья.
Не сказать, конечно, что она влюбилась в «приезжего» (а именно такое прозвище дали Егору в деревне), как можно влюбиться в пятьдесят пять лет? Просто ухаживания Егора тешили ее самолюбие. Тем, что она еще может нравиться, может волновать мужчину. Тем более такого, наверняка «видавшего виды».