Евгений Абрамович Косяков Поправка к прошлому

Расхождение

Дом, в котором жил Артур Хейз, был построен в двадцать втором году — пятиэтажный, из красного кирпича, с узким фасадом и каменной обрамкой окон. На первом этаже — прачечная миссис Пикарелло, итальянки с четырьмя сыновьями. На втором — семья портного-еврея из Лодзи. На третьем — пустая квартира, которую не могли сдать уже год, потому что в ней в пятьдесят первом скончался старый холостяк-библиотекарь, и соседи говорили, что иногда слышат ночью шаги. На четвёртом, слева, — Хейз. На пятом — хозяйка дома, миссис Келлог, вдова лейтенанта полиции, погибшего в тридцать девятом при задержании.

В ночь после «Алгонкина» Хейз пришёл домой в четверть десятого. Повесил пальто, снял туфли. Налил себе на три пальца бурбона, не разбавляя. Сел за кухонный стол — тот самый, где утром пил кофе, — и раскрыл блокнот на той странице, где была запись о платье.

Он посмотрел на строчку.

«женщина, 30, красное платье».

Он смотрел долго. Потом перелистнул вперёд, назад, проверил, не вставлена ли страница. Страница была его, бумага та же, переплёт тот же, тонкая нить, прошивающая блокнот, та же. Всё его. Почерк его. Подчёркивание под словом «платье» — тоже его, он всегда так подчёркивал ключевые детали, одним движением, без линейки.

Хейз был человеком, который в подобных случаях не кричит и не разбивает стаканов. Он был человеком, который ставит задачу.

Он взял чистый лист из ящика, разгладил его ладонью и написал сверху: «ГИПОТЕЗЫ». Подчеркнул.

Под этим — столбиком, пронумеровав:

«Первое. Я ошибся в памяти. Я написал „красное“, а помню „зелёное“ из-за усталости или контузии военной, которая даёт о себе знать раз в несколько лет».

«Второе. Кто-то подменил блокнот. Нашёл точно такой же, скопировал мой почерк на всех страницах, кроме одной, которую изменил. Невозможно практически — блокнот был у меня в кармане весь день».

«Третье. Кто-то вклеил одну страницу. Тогда видна была бы клеевая линия. Её нет».

«Четвёртое. Кто-то стёр и переписал. Посмотреть под увеличительным стеклом».

Он достал из верхнего ящика стола увеличительное стекло — подарок Петерсена на пятидесятилетие, хороший немецкий цейсс, трофейный, — и поднёс к странице.

Бумага была чистая. Никаких следов стирания. Волокна не нарушены. Никаких микроскопических складок, которые остаются после резинки, даже самой мягкой. Слово «красное» ложилось на бумагу так же ровно, как и слова вокруг него. Оно было написано — не вставлено, не переписано. Написано в один приём, в том же темпе, что и остальная запись, тем же карандашом, под тем же нажимом.

Хейз отложил стекло.

Допил бурбон.

Потом, очень медленно, дописал пятую гипотезу, самую короткую:

«Пятое. Случилось что-то, чего я не понимаю».

Он посмотрел на этот пятый пункт. Обвёл его в рамку.

Подумал — и поставил рядом с рамкой маленькую галочку. Не потому, что поверил. А потому, что он был полицейским, и у полицейских есть правило: из двух объяснений выбирай то, которое тяжелее. Дело, которое расследуешь с простой версии, почти всегда раскрывается плохо. Дело, которое расследуешь с самой трудной, — раскрывается хорошо или не раскрывается вовсе.

Он сидел ещё долго. Смотрел в окно на Западную семьдесят вторую, на огни машин, на освещённое окно напротив, где чья-то женщина гладила чью-то мужскую рубашку, и гладила медленно, как гладят перед важным днём. Потом закрыл блокнот, выпил стакан воды и лёг спать.

Ему снились платья. Много разных платьев, висящих в длинном коридоре на вешалках, и в этом коридоре он шёл от одного к другому и пытался вспомнить — какое было. Все они были разного цвета. Зелёное, красное, синее, чёрное, серое, цвета старой бронзы. Он шёл и не мог выбрать.

Проснулся в полтретьего ночи в холодном поту и больше не заснул до утра.

* * *

Утром, в четверть восьмого, он был в участке. На его столе лежала короткая записка от Петерсена: «Арти, баллистика подтвердила — двадцать второй. Сверили с базой. Такого оружия у нас за последние пять лет не было. Скорее всего — импорт. Пит».

Импорт. Это было интересно. Двадцать второй калибр — женский, компактный, удобный для сумочки. Но импортный — уже не случайный, не купленный у шурина из-под полы. Такие пистолеты привозили с собой люди, которые готовились.

Хейз налил себе кофе из кофеварки в углу отдела — кофе был старый, со вчерашнего дня, но горячий, — сел за стол и открыл папку «Кослоу, Дэниел. Убийство. Дело номер 4417/54».

В папке он сложил всё, что уже имел: рапорт о выезде, фотографии с места преступления, отчёт Марковича, показания Донована, записанные по второму разу со словом «красное», показания вдовы, показания Блэкмена. Фотографию из Берна и записку с фразой «но это не она» он из папки убрал. Положил в личный сейф, в железный кубик под столом, который отпирался ключом, висевшим у него на цепочке с крестиком, оставшимся от Кэтрин.

В восемь пятнадцать в отдел пришёл Хартман.

Лейтенант Сайрус Хартман был человек лет пятидесяти пяти, высокий, широкий в плечах, с седыми, зачёсанными назад волосами и с тем особым оттенком лица, который бывает у людей, долго живших у моря — хотя Хартман, насколько Хейз знал, у моря никогда не жил. Ирландского происхождения по матери, немецкого по отцу. Служил в полиции Нью-Йорка двадцать восемь лет. В отделе убийств — последние девять. Хейз работал под ним с пятьдесят первого и относился к нему с тем ровным уважением, которое бывает между двумя профессионалами, не питающими друг к другу ни особой симпатии, ни особой вражды.

Хартман остановился у стола Хейза.

— Артур. Что по «Алгонкину»?

— Двадцать второй калибр. Импортный. Двое в номере — стрелок и ещё кто-то. Стрелок ниже, около ста семидесяти пяти. Сообщник — выше, около ста девяноста. Портье их видел, но не обоих. У Кослоу был секретный сейф — там нашли любопытные материалы.

— Какие?

Хейз на долю секунды замедлил дыхание. Не задержал — он знал, что задержка дыхания видна опытному человеку, а Хартман был опытный. Он просто немного снизил темп.

— Деловые бумаги. По «Юнион Карбайд». Кослоу, по-видимому, готовил сделку — возможно, с европейским капиталом. Его вдова это подтверждает. И партнёр — Блэкмен — тоже.

— Европейский капитал, — повторил Хартман.

— Да.

— Арти, с европейским капиталом — поаккуратнее. Напомни мне сегодня после обеда — я свяжусь с ребятами из ФБР. Если там Европа и большие деньги — у них может быть свой интерес.

— Хорошо.

Хартман постоял ещё секунду. Посмотрел на Хейза своими светло-серыми глазами — умными, ровными, без любопытства.

— Арти.

— Да, Сай.

— Ты хорошо спал?

Хейз поднял брови.

— Нормально.

— У тебя лицо, как у человека, который не спал.

— Ну, значит, не очень хорошо.

— Старайся. По этому делу надо мыслить чётко.

Он ушёл. Хейз сидел ещё минуту, глядя ему вслед.

Потом, не совсем понимая почему, написал в личный блокнот — в тот самый, потайной, в подкладке пиджака, — одну строчку:

«Хартман спросил, как я спал».

А ниже: «Хартман никогда не спрашивает, как я сплю».

* * *

В десять утра он поехал по адресу Дэвида Райана.

Райан был бухгалтером Кослоу. Это Хейз узнал из папки в офисе Кослоу, которую вчера не смотрел, но о которой помнил. В ящике секретарши, рядом с сейфом, лежала картотека — обычная деревянная коробка с карточками контактов. Хейз попросил её в тот же день, через Блэкмена, и получил ксерокопию. Сейчас эта ксерокопия лежала у него в папке.

Райан, Дэвид П. Бухгалтер-ревизор. Работал с Кослоу с пятьдесят второго года. Адрес — Восточная восемьдесят девятая, 434, квартира 3Б. Телефон домашний — «Мюррей-Хилл» семь-ноль-два-семь-семь. Семейное положение — холост. Возраст — по картотеке, сорок один год.

Хейз позвонил ему вчера поздно вечером из участка — никто не взял трубку. Позвонил сегодня утром — то же самое. Это могло ничего не значить: Райан мог уехать, мог быть в клиенте, мог быть у женщины. Но это могло значить и другое, и Хейз, который вчера ещё в сейфе Кослоу нашёл записку про женщину в зелёном, которая «не она», предпочитал сейчас проверять подобные вещи лично и быстро.

Восточная восемьдесят девятая, четыреста тридцать четыре, — это был кирпичный дом в Йорквилле, районе, где ещё жили старые немцы, приехавшие в двадцатых, и где на вывесках магазинов читались готические шрифты. Дом был шестиэтажный, с пожарной лестницей по фасаду. У подъезда стоял лавровый горшок — засохший.

Хейз вошёл. Вестибюль узкий, с почтовыми ящиками по левой стене. Он посмотрел на ящик 3Б.

На ящике была табличка.

На табличке было написано: «M. и L. Шнайдеры».

Хейз посмотрел на табличку. Потом посмотрел на ящик 3А. На нём было написано: «Р. Голдстайн». Ящик 3В — «Б. Фарелли». Ящик 2Б — «К. Томпсон». Все таблички были разные, разного возраста, с разным почерком. Не новенькие, не недавно заменённые. Табличка 3Б была не новее соседних — бумажка внутри жёлтая, шрифт машинописный, чуть выцветший по краям.

Хейз стоял. Чувствовал, как у него снова, как вчера у стойки Донована, начинает подниматься то особое холодное чувство в животе, которое он в последний раз ощущал на фронте, во Франции, зимой сорок четвёртого, когда однажды ночью выяснилось, что немцы обошли их взвод с фланга.

Он поднялся на третий этаж.

Дверь 3Б была дубовая, тёмная, с глазком. Он позвонил. За дверью послышались шаги. Дверь приоткрылась на цепочке. В щель показалось женское лицо — пожилая немка, лет шестидесяти, с седыми волосами, гладко зачёсанными назад, и с тем выражением вежливой настороженности, которое у иммигрантов появляется раньше усталости.

— Ja?

— Добрый день, мэм. Детектив Хейз, полиция Нью-Йорка. Я разыскиваю мистера Дэвида Райана. По моим сведениям, он живёт в этой квартире.

Женщина посмотрела на него очень спокойно.

— Herr Райан?

— Да, мэм.

— Здесь таких нет. Здесь живём мы — я и мой муж Макс. Мы живём здесь с сорок шестого года.

— Простите, мэм. Какого года?

— С ноября сорок шестого.

Хейз медленно кивнул.

— Мэм, простите, я хотел бы уточнить. Может, у вас раньше этот Райан снимал комнату? Или жил до вас?

— Молодой человек, до нас здесь жила семья Берковицев. Они уехали в Палестину в сорок шестом, мы въехали сразу после них. Ни до нас, ни после никакого Райана здесь не было. Я в этом уверена.

— А вы знаете ваших соседей?

— Знаю всех, кроме новой семьи на четвёртом. Они въехали в июне.

— Среди ваших знакомых в доме нет никого с фамилией Райан?

— Нет. В нашем доме все немцы, кроме Фарелли и Томпсонов. Ирландцев здесь нет.

— Ирландцы и англосаксы.

— Всё равно нет.

Она посмотрела на Хейза с лёгкой тревогой — тревогой человека, который в прошлой жизни уже однажды открывал дверь незнакомцу из власти и помнил, что из этого может получиться.

— С вами всё в порядке, детектив?

— Да, мэм. Спасибо.

— Может быть, вам ошиблись адресом?

— Может быть. Спасибо вам.

Он спустился на первый этаж.

У почтовых ящиков остановился снова, посмотрел на 3Б. «M. и L. Шнайдеры». Выцветшая бумажка, жёлтая по краям. Лет десять этой табличке, если не больше.

Вышел на улицу.

Постоял у двери. Закурил.

В картотеке Кослоу, в ксерокопии, лежавшей в его папке, адрес Райана был: «восемьсот девять, Восточная восемьдесят девятая». Нет, постойте — не восемьсот девять. Четыреста тридцать четыре. Квартира 3Б. Он был уверен. Он помнил цифру. 434.

Он вытащил папку из-под мышки. Раскрыл на странице с ксерокопией.

Карточка лежала перед ним.

«Райан, Дэвид П. Бухгалтер-ревизор…».

Он смотрел.

Смотрел.

Потом взял папку в правую руку и очень медленно закрыл. Подошёл к машине. Сел за руль. Положил папку на сиденье рядом. Раскрыл снова.

На карточке было:

«Райан, Дэвид П. Бухгалтер-ревизор. Работал с „Кослоу Стил“ с 1952 г. Адрес служебный — 452 Мэдисон, 12 этаж, офис 1207. Домашний адрес не указан. Телефон служебный — Мюррей-Хилл 7—0277».

Хейз прочитал это три раза. Медленно, слово за словом.

«Домашний адрес не указан».

Но вчера, в офисе Кослоу, он точно читал домашний адрес. Он его записал себе в папку. Он его сегодня утром помнил — 434, Восточная восемьдесят девятая, квартира 3Б. Он приехал сюда, а не в Мэдисон, потому что знал, что рабочий день ещё не начался в бухгалтерии, а бухгалтеру-одиночке имеет смысл звонить домой.

Домашнего адреса на карточке больше не было.

Хейз сидел в машине. Смотрел на картотечную карточку. Смотрел очень долго, пока не онемела рука, державшая папку.

Пятая гипотеза, которую он обвёл вчера вечером в рамку за кухонным столом, подтверждала себя медленно, но методично — как трещина идёт по штукатурке, сначала волоском, потом шире, потом уже не сомневаешься, что штукатурка обвалится.

* * *

Он поехал на Мэдисон, 452.

Это был большой офисный дом, занятый в основном страховыми агентствами и юристами средней руки. Он поднялся на двенадцатый этаж. Офис 1207. Матовое стекло, на стекле — золотые буквы: «КОСТЕЛЛО И СЫН. БУХГАЛТЕРСКИЕ УСЛУГИ».

Хейз постоял.

Потом постучал. Из-за стекла — шаги, женский голос:

— Входите!

Он вошёл. Маленькая приёмная, за столом — женщина лет сорока пяти, в очках на цепочке. За её спиной — ещё одна матовая стеклянная дверь, и оттуда — мужской голос, говоривший по телефону по-итальянски.

— Чем могу помочь?

— Простите. Я ищу бухгалтера Дэвида Райана. По моим сведениям, он работает в этом офисе.

Женщина посмотрела на него поверх очков.

— Мистер Райан? У нас никогда такого не работало.

— Вы уверены?

— Молодой человек. Мы — «Костелло и сын». Мой муж и его сын. Мы этот офис снимаем с сорок девятого. Никакого Райана здесь не было.

— Может быть, он снимал у вас угол? Или приходил на время?

— Мы не сдаём углов. Сэр, если у вас какие-то вопросы по налоговым декларациям — я могу записать вас на приём. Если нет — извините, у меня работа.

— Спасибо.

Он вышел.

В коридоре двенадцатого этажа был телефонный автомат. Он бросил монетку. Набрал служебный номер из картотеки. «Мюррей-Хилл семь-ноль-два-семь-семь».

В трубке прозвучало три гудка. Потом подняли.

Мужской голос, молодой, бодрый:

— Добрый день, «Гилберт и Мур», чем могу помочь?

Хейз помолчал.

— Простите, это чей номер?

— «Гилберт и Мур». Рекламное агентство. Чем могу быть полезен?

— А давно у вас этот номер?

— С основания, сэр. Четыре года. А что случилось?

— Ошибся. Простите.

Он повесил трубку.

Постоял. Потом медленно спустился по лестнице — не лифтом, а пешком, все двенадцать этажей, потому что ему нужно было двигаться ногами.

На улице он сел в машину.

Положил руки на руль.

Сидел так, пока в горле не перестало подкатывать.

Никакого Дэвида Райана в мире больше не было. Не было его дома в Йорквилле, потому что там с сорок шестого жили немцы. Не было его офиса на Мэдисон, потому что там с сорок девятого сидели Костелло. Не было его телефона, потому что там четыре года работало рекламное агентство. Не было домашнего адреса в картотеке Кослоу — только служебный, не указывавший ни на что реальное.

Но Хейз — Хейз помнил.

Он помнил, как вчера, в офисе Кослоу, секретарша Кослоу — пожилая рыжеватая ирландка по фамилии Мэлоун — вынула для него карточку Райана из картотеки, и они вдвоём стояли над ней, и Мэлоун сказала: «Мистер Райан — умница, считал у нас всё до цента, хоть и холостяк, но человек порядочный, и детектив, если хотите, я вам его домашний перепишу». И она переписала. Он это помнил.

Он помнил это так же отчётливо, как помнил, что вчера записал «зелёное».

И так же отчётливо он знал — и это знание было уже не догадкой, а чем-то более жёстким, — что если он сейчас вернётся в офис Кослоу, в комнату секретарши, и спросит Мэлоун о Райане, — Мэлоун посмотрит на него с вежливым недоумением, потому что в картотеке Кослоу никогда не было никакого бухгалтера Райана.

Хейз сидел в машине. Улица вокруг жила обычной жизнью: прохожие, сигнал светофора, грузовик разгружал у тротуара бочки с пивом, мальчишка-газетчик кричал про заголовок «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС». Ничего в этой жизни не намекало на то, что из неё только что — бесшумно, за одну ночь, — вычли одного живого взрослого мужчину с бухгалтерской профессией.

Вычли так, что даже стены дома, в котором он жил, стали говорить по-немецки и стоять с сорок шестого года.

Хейз — один во всём Нью-Йорке — это знал.

* * *

В двенадцать десять он сидел в своей машине у Центрального парка, на Семьдесят второй, напротив входа в зоопарк. Он припарковался туда, не приняв никакого решения, — просто рука сама повернула руль, когда он выехал с Мэдисон, и теперь ему нужно было несколько минут тишины, чтобы подумать.

Он закурил. Выкурил одну сигарету, потом вторую.

Потом, не совсем понимая, зачем он это делает, сунул руку в карман пальто — во внешний, в правый, тот, в который обычно складывал мелочь и спички.

Пальцы наткнулись на бумажку.

Он вытащил её.

Это был сложенный вдвое листок из его же рабочего блокнота — тот же тип бумаги, тот же формат, — и на нём, его собственным почерком, тупым карандашом, было написано:

«Райан, Мюррей-Хилл 7—0277. Домашний — 434 Ист 89-я, кв. 3Б».

Хейз долго смотрел на эту бумажку.

Он знал, что сегодня утром этот листок он не писал. Он знал, что не клал его в карман. И он знал — тем же внутренним чутьём, с каким в «Алгонкине» определил, что высокий мужчина вышел из комнаты, а невысокий застрелил Кослоу, — что эта бумажка не принадлежит сегодняшнему дню. Она принадлежит вчерашнему.

Вчерашнему, которого больше не было.

Он сидел в машине и держал в пальцах клочок бумаги, на котором был написан адрес человека, которого теперь не существовало. И думал очень простую, очень ясную вещь. Ту же, что и вчера, только теперь — острее.

Не «либо я схожу с ума, либо мир лжёт».

А: «мир лжёт всем, кроме меня».

И: «у меня в голове, в карманах, в блокнотах, в памяти — лежат следы мира, которого уже нет. И я — единственный, у кого они есть».

Хейз посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Его отражение было обычным: сорок два года, седина на висках, усталые глаза, лёгкая щетина. Он не выглядел как человек, сходящий с ума. Он выглядел как очень уставший полицейский в пальто, за рулём служебной машины, в середине осеннего дня, в городе, который, возможно, был уже немножко другим, чем час назад.

Он аккуратно сложил листок вчетверо. Положил его не в карман пиджака — карманы были ненадёжны, — а в крестовый кармашек на подкладке, где лежал крестик Кэтрин на цепочке и ключ от его личного сейфа.

Достал свой блокнот — обычный, не потайной.

Открыл новую страницу.

И — впервые за всю его карьеру — написал запись, которую никто, кроме него, прочитать не должен был.

«Райан существовал. Вчера. Я видел его карточку. Я записал его адрес. Сегодня его нет нигде. Его квартиру занимают Шнайдеры с 1946 года. Его телефон принадлежит агентству с 1950-го. Его офис — „Костелло и сын“, с 1949-го. И — у меня в кармане пальто — лежит листок, которого я не писал сегодня. Кто-то сохраняет мне следы. Или я сам сохраняю их себе — раньше, до того как их забираю».

Подчеркнул одну строчку.

«Кто-то сохраняет. Или я сам. Но кто-то — сохраняет».

И закрыл блокнот.

Завёл машину.

И поехал в участок — доделывать обычный рабочий день, в обычном Нью-Йорке, с обычными бумагами, будто он, Артур Хейз, не держал только что в кармане записку от самого себя — записку, которую писал, по-видимому, не он сегодняшний, а кто-то другой. Тот самый он, что жил во вчера, которого больше не существует.

Где-то над городом — высоко, над крышами, над шпилем «Крайслера», над куполом «Эмпайр Стейт» — небо было безоблачным, холодным, голубым, равнодушным.

Ни один дождь в этом небе пока что не шёл вверх.

Но Хейз уже знал — не умом, а животом, — что начинает.

Человек, которого не было

В два часа дня, вернувшись с Мэдисон-авеню, Хейз не пошёл в участок. Он поехал в офис Кослоу во второй раз за сутки.

В вестибюле здания на Мэдисон, где работала «Кослоу Стил», дежурил тот же лифтёр, что и вчера, — молодой парень лет двадцати в серой ливрее, с прыщавым подбородком и глазами, в которых читалось, что он мечтает поскорее выучиться на электрика. Хейз кивнул ему. Парень кивнул в ответ. Никакого особого узнавания — просто второй раз за день один и тот же посетитель, не больше.

— Шестнадцатый, — сказал Хейз.

— Шестнадцатый.

Лифт пошёл вверх. Хейз смотрел на узкое золотистое окошко с цифрами этажей и думал, что сейчас всё решится. Если Мэлоун узнает его и достанет карточку Райана — значит, правка была неполной и часть реальности сохранилась. Если Мэлоун посмотрит на него как на незнакомца и скажет, что никакого бухгалтера Райана в картотеке нет, — это будет последний гвоздь в крышку. После этого спорить сам с собой он перестанет.

Лифт остановился. Двери раскрылись. Хейз вышел в приёмную шестнадцатого этажа.

Всё было так же, как вчера. Тот же ковёр табачного цвета. Те же два кожаных кресла для посетителей. Тот же стеллаж с отраслевыми журналами. Та же секретарская стойка в форме буквы «Г», за которой сидела та же самая рыжеватая ирландка, с вязаной тёмно-зелёной кофтой поверх белой блузки, с очками на цепочке из искусственного жемчуга и с той самой родинкой у левого уголка рта, которую Хейз вчера отметил автоматически, как отмечал всё.

— Миссис Мэлоун, — сказал он.

Она подняла глаза. Посмотрела на него поверх очков.

Посмотрела с вежливой, слегка удивлённой улыбкой человека, видящего перед собой незнакомое, но не враждебное лицо.

— Да, сэр. Вы ко мне?

Хейз почувствовал, как у него медленно опустилось что-то в груди — как будто тяжёлый предмет лёг на место, о котором он до этого не знал.