Евгений Абрамович Косяков Поправка к прошлому

Сорок восемь часов

Утро после убийства Хейз начал с того, что не спал. В половине пятого он встал, заварил кофе — «Максвелл Хаус» из жестяной банки, которая стояла у него на полке с августа, — и сел за кухонный стол с блокнотом. Дождь кончился. За окном было то особое октябрьское молчание, которое бывает в Нью-Йорке перед рассветом: мусорщики ещё не приехали, газетчики ещё спали, и только где-то далеко на Гудзоне протяжно гудел буксир.

Он раскрыл блокнот на странице, где была запись про зелёное платье, и перечитал её три раза. Потом перелистнул назад — и ещё раз прочёл свои записи из «Алгонкина». Часы. Окурки. Два стакана. След ботинка из комнаты. Рост стрелка — сто семьдесят пять. Рост второго — около ста девяноста. Донован, который видел женщину, но не видел, как она спускалась.

Всё это укладывалось в убийство, как паззл, у которого не хватает двух-трёх углов. Версий могло быть несколько. Любовница застрелила Кослоу, а сообщник-мужчина помог ей выйти. Или наоборот: мужчина стрелял, а женщина служила прикрытием. Или Донован работал на кого-то из них и нарочно путал показания.

Хейз не любил версии на пустой желудок. Он разбил два яйца на сковородку, поджарил хлеб и съел завтрак, не глядя в тарелку. Потом побрился опасной бритвой — у зеркала, где на полке стояла фотография Кэтрин в серебряной рамке. Жена улыбалась в объектив так, как будто знала, что её просят улыбнуться, и это её слегка забавляло. Снимок был сделан в Кони-Айленде в сорок девятом, за несколько месяцев до того, как её не стало.

Он не прикасался к рамке. Пыль на ней он вытирал раз в неделю, по субботам, мягкой тряпочкой. Но никогда не брал в руки.

В шесть пятнадцать он вышел из дома. В семь был в участке. В восемь сорок пять в комнату допросов привели вдову.

* * *

Маргарет Кослоу было тридцать четыре года, и она носила их так, как женщина носит дорогое кольцо — привычно, но не забывая, что оно у неё есть. На ней был чёрный костюм, слишком хорошо сшитый для скорби, и маленькая шляпка с вуалью, которую она откинула, садясь. Волосы тёмные, почти чёрные, гладко забранные в узел. Глаза — серо-зелёные, без красноты. Ни один мускул её лица не дрогнул, когда она вошла.

— Миссис Кослоу. Спасибо, что приехали так рано.

— У меня не было выбора, детектив.

Хейз отметил это — не «у меня не было причин отказываться», а «не было выбора». Люди выбирают слова так, как подбирают одежду. У некоторых случайно, у других — очень точно.

— Я приношу вам соболезнования.

— Благодарю.

Он предложил сигарету. Она отказалась. Он закурил сам.

— Где вы были вчера между пятью и восемью вечера?

— Дома. На Пятой авеню, восемьсот сорок четыре.

— Одна?

— С прислугой. Нашу экономку зовут миссис Фолкнер. Она может подтвердить.

— Подтвердит.

Это был не вопрос. Хейз сказал это так, как сказал бы метеоролог про завтрашний дождь — зная, что дождь будет.

Маргарет Кослоу на секунду посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни страха — только короткое, почти вежливое узнавание. Узнавание человека, который понял: напротив него сидит не дурак.

— Подтвердит, — повторила она.

— Миссис Кослоу, у вашего мужа была любовница?

— Вероятно, не одна.

— Вы знали кого-то из них?

— Нет. Дэниел был деликатен. Это его единственное качество, которое я ценила.

Хейз записал в блокнот: «признаёт измены, холодна, не притворяется любящей». Потом поднял глаза.

— Вы не любили мужа?

— Я вышла за него в двадцать лет, детектив. В двадцать я много чего думала о любви. К тридцати четырём я уже думаю о другом.

— О чём, например?

Она впервые улыбнулась. Улыбка была короткой и неприятной, как порез бумагой.

— О том, что мой муж застрахован на полмиллиона долларов, и вы сейчас спрашиваете меня об этом именно потому, что знаете эту сумму.

Хейз медленно затушил сигарету. Он не знал этой суммы. Он собирался узнать её после обеда.

— Миссис Кослоу, кто выгодоприобретатель?

— Я.

— Весь миллион?

— Полмиллиона, детектив. Вы не слушаете.

Он улыбнулся углом рта. Ему нравилось, когда подозреваемые были умнее, чем надо. С такими интереснее работать, и они чаще попадаются — не на лжи, а на тщеславии.

— Миссис Кослоу, у вашего мужа были враги?

— У человека, который за двадцать лет сделал восемь миллионов долларов в металлургии, враги есть по определению. Спросите Ирвинга. Он знает всех.

— Ирвинг — это?..

— Ирвинг Блэкмен. Партнёр Дэниела. Мой деверь по первому браку.

Хейз записал имя. Подчеркнул.

— Последний вопрос, миссис Кослоу. Ваш муж в последние недели казался вам обеспокоенным?

Она помолчала. И в этом её молчании — первом за весь разговор — Хейз уловил что-то настоящее.

— Да, — сказала она наконец. — Последнюю неделю. Он плохо спал. Запирал кабинет. И вчера — во вторник утром — я зашла к нему, и он быстро что-то убрал в ящик. Что-то маленькое. Как фотография.

— Вы видели, что это было?

— Нет.

— Спасибо. Вы свободны.

Она встала, надела перчатки — светлые, лайковые, до локтя. Взяла сумочку.

— Детектив.

— Да?

— Я не убивала своего мужа. Но я не буду делать вид, что мне его жаль. Надеюсь, вы достаточно взрослый, чтобы понять разницу.

— Вполне, миссис Кослоу.

Она вышла. Хейз посидел ещё минуту, глядя на дверь, потом записал в блокнот: «ящик. Фотография. Вторник». Обвёл это прямоугольником.

* * *

Ирвинг Блэкмен приехал в двенадцать. Он был полной противоположностью вдовы: пухлый, потный, в плохо сидящем костюме табачного цвета, с галстуком, на котором пятно от соуса, и с той нервной словоохотливостью, которая у одних людей от природы, а у других — от страха. Хейз определил: второе.

— Детектив, я в ужасе. Я в полном ужасе. Дэниел был мне как брат. Больше чем брат. Я это говорю без преувеличения.

— Мистер Блэкмен, где вы были вчера с пяти до восьми?

— В клубе. «Гарвард-клаб», вы знаете, на Западной сорок четвёртой. Там были Саймон Льюис и Дэвид Розенберг, они подтвердят. Мы играли в бридж. Я проиграл сорок долларов, это тоже подтвердят, потому что проигрываю я всегда.

Хейз кивнул. «Гарвард-клаб» стоял в двух кварталах от «Алгонкина». Это означало, что Блэкмен в момент убийства физически мог быть там, но с алиби, которое легко проверить. Либо он невиновен, либо очень уверен, что Льюис и Розенберг солгут.

— Мистер Блэкмен, у мистера Кослоу были финансовые трудности?

Блэкмен промокнул лоб платком.

— У Дэниела? Трудности? Никаких. Мы только что заключили контракт с армией на поставку специальной стали. Шесть миллионов за три года. Это был его триумф.

— Кто-то проиграл этот контракт, чтобы он его выиграл?

— Разумеется. «Бетлехем Стил». Их гендиректор был в ярости.

— Имя?

— Харрисон. Пол Харрисон. Но послушайте, детектив, гендиректор «Бетлехем Стил» не нанимает убийц. Это смешно.

— Я не говорю, что нанимает. Я спрашиваю имена.

— Простите.

Хейз записал. Потом поднял глаза.

— Мистер Блэкмен, ваш партнёр в последние дни казался вам обеспокоенным?

Блэкмен заёрзал на стуле. Платок снова пошёл в ход.

— Да. Да, казался. Вчера утром он пришёл в офис и закрылся у себя на два часа. Потом вышел и спросил, можно ли верить частным детективам.

— Он нанимал детектива?

— Не знаю. Я сказал, что есть хорошие. А есть плохие. Как везде.

— Он назвал имя?

— Нет. Но вечером — уже перед тем, как он ушёл в «Алгонкин» — он сказал мне одну странную вещь.

— Какую?

Блэкмен наклонился вперёд. От него пахло кельнером и потом.

— Он сказал: «Ирв, если со мной что-нибудь случится, поройся в сейфе. В левом углу, под бумагами по „Юнион Карбайд“. Там конверт».

Хейз медленно положил карандаш.

— Вы проверили?

— Я приехал сюда к вам сразу, как только услышал. Сейф у него в кабинете. Я его не открывал.

— У вас есть ключ?

— Комбинация. Да.

— Мистер Блэкмен, поедемте.

* * *

Офис «Кослоу Стил Индастриз» занимал два этажа в здании на Мэдисон-авеню, с окнами, выходящими на церковь Сент-Патрика. В час дня там было пусто — в знак траура работу свернули. Блэкмен провёл Хейза по ковровой дорожке в угловой кабинет, большой, тёмного дерева, с портретом Кослоу маслом над письменным столом. Сейф стоял за панелью в стене, замаскированной под книжный шкаф. Блэкмен отодвинул панель, помедлил и набрал комбинацию. Дверца тихо щёлкнула.

Внутри — папки, пачка облигаций, коробка с наручными часами. В левом углу, под папкой «Юнион Карбайд», — обычный коричневый конверт без надписи.

Блэкмен взял его и протянул Хейзу.

— Вот.

Хейз открыл. Внутри была одна фотография и один лист бумаги.

Фотография была старая — начала сороковых, судя по виду. На ней — двое мужчин на фоне какого-то здания с колоннами. Один — Кослоу, заметно моложе, ещё без седины. Второй — высокий, худой, в светлом костюме и в круглых очках. Лицо второго было вполне отчётливое — и абсолютно незнакомое. Хейз его никогда в жизни не видел.

На обороте фотографии, от руки, синими чернилами, было написано: «Берн, 1943».

Хейз посмотрел на Блэкмена.

— Вы знаете этого человека?

— Никогда не видел.

— А Кослоу был в сорок третьем в Берне?

— Дэниел был в сорок третьем в Квинсе. На заводе. У него была бронь, он делал сталь для флота. Он вообще никогда не был в Европе. Он даже в Канаду ни разу не ездил.

Хейз перевернул лист. На нём от руки, тем же почерком, что и надпись на фото, было написано три строчки:

«Если я не выйду из «Алгонкина» живым —

ищите женщину в зелёном платье.

Но это не она».

Хейз очень медленно сел в кресло напротив сейфа.

Несколько секунд он молчал. Блэкмен стоял рядом и тоже молчал — лицо у него стало белым, как воротник его рубашки.

— Мистер Блэкмен.

— Да?

— Вы сегодня с утра никому не рассказывали, что вчера видели Дэниела обеспокоенным?

— Только вам.

— И о том, что он вам сказал про сейф?

— Только вам.

— Очень хорошо. И пусть так остаётся. Ни жене Кослоу, ни полицейским, кроме меня. Вы меня поняли?

— Да.

— Если вы не послушаетесь, мистер Блэкмен, вас убьют. Я не шучу.

Блэкмен кивнул. Хейз видел, как у него на шее бьётся жилка.

Хейз положил фотографию и записку во внутренний карман пиджака. Потом подумал, вытащил их, положил во второй — потайной, у подкладки. Снова проверил. Потом вышел из кабинета. Блэкмен запер сейф, догнал его в коридоре.

— Детектив. А что — «не она»? Что это значит — «это не она»?

— Мистер Блэкмен, если бы я знал, я бы уже раскрыл дело.

Он спускался по лестнице, не дожидаясь лифта, и думал, что Кослоу, которому оставалось жить несколько часов, сам знал, что его убьют. Знал настолько точно, что успел спрятать записку. И в этой записке он сообщал — очень буквально, очень ясно, — что убийцей будет женщина в зелёном платье, которая одновременно не будет женщиной в зелёном платье.

Это было противоречие, которого раньше в делах Хейза не случалось.

* * *

В половине четвёртого, возвращаясь в участок, он заехал в ирландскую забегаловку у Седьмой авеню, выпил кофе и съел сэндвич с солониной. Ел он машинально, почти не чувствуя вкуса. Он думал о Берне, о сорок третьем годе, об очкастом человеке на фотографии, которого Кослоу не мог знать, потому что его не было в Европе, и которого тем не менее он знал, потому что хранил его фотографию в сейфе.

Он положил четвертак на стойку, вышел на улицу — и столкнулся с женщиной.

То есть сначала она столкнулась с ним: он выходил, она входила, дверь была узкая. Её блокнот, который она держала в руке, упал на тротуар, и страницы на мгновение открылись, показав быстрый женский почерк — строчки, цифры и одно подчёркнутое слово: «Кослоу».

Хейз поднял блокнот, не отводя глаз от страницы. Потом — от страницы к её лицу.

Ей было около тридцати пяти. Невысокая, худощавая, в сером плаще поверх тёмного платья, без шляпы. Волосы каштановые, стриженные коротко, по-мужски. Лицо — не красивое в журнальном смысле: слишком резкий подбородок, слишком большие глаза, нос с небольшой горбинкой. Но было в этом лице что-то, от чего трудно было сразу отвернуться. Как будто за ним что-то происходило всё время, и ты не хотел это пропустить.

— Спасибо, — сказала она, беря блокнот. — Простите.

— Вы пишете о Кослоу?

Её глаза — серые, с зеленоватой искрой — на долю секунды сузились.

— Откуда вы?..