Полная версия:
Энн Нельсон Мелодия страданий
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
А что касается Комиссии…
В нем сейчас пятеро младших боссов, и по меньшей мере трое из них безраздельно предан Сальваторе. Конечно, это не касается Модесто. Все они закрыли свои территории для выходцев из Албании и Македонии - стран, раздираемых гражданской войной. Политика Коза Ностры проста и незыблема: мы торгуем, но не вмешиваемся в чужие распри, если они не несут прямой угрозы нашим интересам, сохраняя нейтралитет.
Единственный выход - обратиться напрямую к главам других префектур в Японии или к Чикагской мафии, которая всегда была тесно связана с нашей семьей. Но эти связи налаживал еще Антонио, брат Модесто.
А нынешний дон... Он разрушил все, что его предшественники строили десятилетиями.
- Что будешь делать? - голос Тео, в котором слышится неподдельный интерес, вырывает меня из раздумий.
Я медленно выдыхаю и вновь поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня в ожидании, всегда готовый по первому слову передать все Феде и начать действовать.
Но сейчас еще не время.
- Будем ждать. Я должна наконец увидеть своего жениха. Возможно, мне удастся заключить с ним сделку и спасти то, что еще осталось от нашей семьи. А пока... - я на мгновение замолкаю, собираясь с мыслями. - Нам нужно подумать о Габри. Время почти пришло, мы больше не можем это скрывать. Свяжись с доктором. Все должно быть готово.
Тео, как всегда, коротко кивает. Его спокойное «понял» звучит как обещание, и он уходит, оставляя меня наедине с тревожной тишиной.
Выдыхаю.
Я никогда не стремилась вникать в дела кланов - моей единственной заботой всегда был брат. Но ради его безопасности мне приходится держать руку на пульсе всего, что происходит в этом доме.
Именно незнание, даже самое невинное, однажды может стать роковым. Поэтому Феде держит меня в курсе каждого шага. В каждую свободную минуту, когда он не занят обязанностями консильери, он посвящает себя обучению Габри, как когда-то учил меня.
Я не вмешиваюсь в политику, не принимаю решений и не веду переговоры с другими семьями - почти ни с кем. Я как наблюдатель, который терпеливо ждет идеального момента для осуществления нашего плана. Того единственного шанса, что однажды сможет спасти Аккарди от предателей внутри семьи.
Вся моя надежда - на Микеле Сальваторе, моего будущего мужа, которого я даже не видела. Что ж, если в нем есть хотя бы половина силы и проницательности его отца, мы сможем найти общий язык. Уверена, Освальдо тоже выгодно, чтобы Аккарди продолжали надежно охранять свои границы. Для этого нужен лишь правильный наследник.
Я еще какое-то время стою на крыльце, а когда наконец возвращаюсь в реальность, захожу внутрь - и тут же замираю. На мгновение в комнате стало тихо. Даже сердце забыло, как отбивать свой ритм.
В дверях комнаты стоит Джуллио. Прямо перед Габри, который вытянулся по струнке. За его спиной - Николина, ее тело напряжено до предела, а чуть в стороне - Рэниро. К счастью, он, судя по всему, тоже мгновенно считывает повисшее в воздухе напряжение.
- Что-то случилось, брат? - спокойно спрашиваю я, подходя ближе и вставая рядом с Габриэле.
Джуллио окидывает меня презрительным взглядом, проводит языком по уголку губы и кивает в сторону Рэниро:
- Смотрю, у тебя новенький.
- Как видишь, телохранители у меня не задерживаются, - с мягкой улыбкой отвечаю я.
- Интересно, почему же, - усмехается он, а затем переводит взгляд на Габри. - Братишка, ты так и не рассказал, как тебе спалось без твоей замечательной сестренки? Неужели не хочешь поговорить со старшим братом? - он засовывает руки в карманы и наклоняется к застывшему Габри, чтобы их глаза оказались на одном уровне. - Ты же знаешь, что лучше меня не злить, иначе твоей любимой сестре...
- Я уже не маленький, чтобы засыпать под чье-то пение, - тут же выпаливает Габриэле.
Джуллио хмыкает и исподлобья бросает на меня тяжелый взгляд.
- Николина, проводи, пожалуйста, Габриэле в его комнату. Скоро у него должен начаться урок, - спокойно произношу я, не сводя взгляда с выпрямившегося Джуллио.
Николина тут же подходит к Габриэле.
- Идемте, синьор.
Но Габриэле не двигается с места. Он застыл, почти не дышит - его взгляд прикован к старшему брату, который продолжает усмехаться, не отрывая от меня глаз.
- Габриэле, - тихо, но твердо говорю я, и в моем голосе звучит та самая стальная нотка, которую я так редко ему демонстрирую.
Я по-прежнему смотрю только на Джуллио, но чувствую, как младший брат на мгновение напрягается, а затем, сжав кулаки, выходит из комнаты. Николина следует за ним.
Теперь, когда в помещении остались только я, Рэниро и Джуллио, последний делает шаг вперед.
- Ты его отлично выдрессировала. Только жаль, что напрасно, - он пожимает плечами. - Он все равно останется никчемным носителем фамилии Аккарди. Прямо как ты.
- Не забывай, кто в нашей семье - истинный носитель фамилии. Чистота крови, помнишь? Вы так любите тыкать меня в это носом.
Джуллио делает еще один шаг ко мне, и тут же за моей спиной напрягается Рэниро. Я не вижу этого, но чувствую каждой клеточкой тела. Брат на мгновение бросает взгляд поверх моей головы, встречаясь глазами с моим телохранителем. Что бы он там ни увидел, его губы кривятся в усмешке.
- Ха, - он снова смотрит на меня. - Мне вот любопытно, как быстро ты раздвинешь ноги перед кем-то, кроме своего хваленого жениха? Он ведь так не хочет брать тебя в жены, что до сих пор торчит в том аду.
- Как только он приедет, раздвину их и для него. Нам ведь так нужен будет наследник, - спокойно отвечаю я, не отводя взгляда.
Джуллио выпрямляется, будто от пощечины, прекрасно осознавая вес моих слов. Он усмехается, но в этой усмешке уже нет прежнего превосходства - только холодное презрение и скука.
- Запомни, Элисия, - он говорит это равнодушным тоном человека, который уверен, что я вот-вот сломаюсь. – Молись, чтобы я не узнал о твоей беременности. Потому что я не буду ждать выяснения пола – я вырежу ублюдка прямо из твоего живота, а после оставлю тебя умирать, как твою хваленую мать.
Его слова ледяными тисками сжали сердце. Как будто мне только что озвучили приговор. Я не смогла выдавить ни звука - лишь продолжала смотреть ему в глаза. Это было единственное, на что у меня хватило сил. Единственное, что удерживало от срыва. Ногти до боли впились в ладони, но я стояла неподвижно.
В голове громким гулом разрывалась одна единственная мысль: «Не отворачивайся, иначе он заметит».
- А ты... - теперь Джуллио обращался к Рэниро, все так же стоявшему за моей спиной. - Подумай, кому лучше служить. Девчонке, которую в любой момент может убить собственный муж, или тому, кто скоро станет главой Аккарди.
Он развернулся и ушел, бросив на прощание слова, которые оставили холодным лезвием борозды на сердце. Только теперь я позволила себе закрыть глаза и до боли стиснуть зубы, чтобы сдержать подступившие слезы.
Воздух сдавливал грудную клетку всей той тяжестью, что порой казалась невыносимой. Эмоции, которые я только недавно смогла выжать из себя вместе с игрой, снова накрыли волной цунами. Это было слишком много для пространства, в котором я снова задыхаюсь.
Не прошло и минуты, как я почувствовала за спиной мужское присутствие, заставившее меня вздрогнуть от неожиданности.
Рэниро. Совсем забыла…
Быстро проморгавшись, я снова повернулась к нему - и увидела…
Полное непонимание и растерянность, как у мужчины, который не знает, как подойти к плачущей девушке. Я больше не сдерживала слезы: одна за другой они скатывались по щекам. Рэниро протянул руку, чтобы стереть их, но я слегка отшатнулась.
Чувство было такое, будто я стою перед ним обнаженная, полностью уязвимая. И это ломало меня. Такими меня видели только Феде и Тео. А теперь и он - мужчина, внезапно появившийся в этой комнате, который с первого взгляда проникся к Габри, а при встрече со мной услышал мою музыку.
Мою… Я это видела…
Больно. Как же больно…
- Тебе все равно придется выбрать сторону, Карло Рэниро, - на моем лице появляется обреченная улыбка, но она тут же тает, когда я смотрю на фортепиано. - А теперь можешь идти. Я буду играть.
Я прохожу к табурету и сажусь за инструмент. На мгновение закрываю глаза, мысленно обращаясь к образу той, что всегда была рядом.
Слышу, как щелкает замок.
Он ушел. Оставил меня одну.
Усмехаюсь. Конечно, я же сама приказала.
Сама…
- Я не буду тебе мешать, - раздается в тишине низкий мужской баритон, и я вздрагиваю.
Глаза мгновенно распахиваются. Я резко оборачиваюсь и вижу… его.
Остался.
Карло Рэниро… остался.
Он стоит у стены, сцепив руки за спиной. Последние лучи солнца падают на его лицо, делая взгляд чуть светлее. Как будто мягче. Даже с такого расстояния я вижу в нем одно: «я буду рядом».
Почему-то от этого сердце снова сжимается. Не раз мою игру слушали Тео или Феде. Но они - семья, те, кто был рядом с самого рождения. А присутствие Рэниро ощущалось иначе - как будто моя жизнь впервые обрела свидетеля, который не осуждал, а просто... принимал. Присутствовал.
И этого казалось достаточным, чтобы сегодня я ему доверилась. Только сегодня.
Не сказав ни слова, я на мгновение задерживаю дыхание и возвращаю взгляд к фортепиано - к отголоску прошлого, что всегда давало мне опору.
Пальцы касаются клавиш, и я начинаю играть. Вся боль выходит наружу вместе с музыкой. И только когда заходит солнце и в комнату проникает лунный свет, моя мелодия страданий берет свою короткую паузу.
Глава 4. Микеле
Уставшая, она шла, с трудом неся за спиной свои сильные крылья. Ее тихий голос иногда вплетался в ритм ее же мелодии, и я невольно поддался этому очарованию. Ее ангельскому очарованию.
За три недели службы мне дали лишь один отгул - два дня, когда я мог не думать о приказах. Я использовал их для встречи с Марселло в баре. Новостей было мало - Модесто с сыном тайно встречались с Якудза, но детали остались неизвестны. Даже Марселло, сидевший через стенку от них в ресторане, не смог ничего выяснить.
Каждую свободную минуту в доме Аккарди я проводил под аккомпанемент чужих разговоров, которые могли дать малейшую зацепку и исследование всей имеющейся у нас информации. Искал все, что могло оставить след в системе: финансовую отчетность, предоставляемую Модесто, структуру организации, цепочки всех поставок, проводимых за последние тринадцать лет.
Все происходило слишком чисто. Без каких-то лишних утечек, точно все было предельно выверено.
С тех пор минуло десять дней. Даже если мне снова позволят уйти, отцу я смогу сказать лишь то, что Модесто затеял свою игру за спиной Комиссии. Но без весомых доказательств это лишь слова. Мне нужно либо втереться в доверие к Феделе, либо найти подход к Джуллио.
Джуллио.
После того дня, когда произошла встреча во флигеле, мы больше не встречались. Оглядываясь назад, я понимаю - ухватись я тогда за предложенную нить, возможно, уже держал бы в руках доказательства вины Аккарди.
Но я не мог поступить иначе.
Спустя десять минут после ухода Теобальдо порог музыкальной комнаты переступил наследник Аккарди. Воздух в комнате сразу сгустился. Габриэле, минуту назад рассуждавший о долге защитника, мгновенно вырос перед братом живой стеной, преграждая путь в комнату. Николина молча встала плечом к плечу с мальчиком.
Мне не требовалось гадать, от кого они пытались уберечь ту, что скрывалась на террасе. Напряженные плечи этих двоих сказали тогда все, что мне нужно было знать.
Джуллио, конечно же, заметил меня. Его предложение было адресовано не только мне - это был спектакль для всех присутствующих.
Возможно, не отреагируй Габриэле так остро – я бы его принял. Чем быстрее добуду доказательства, тем меньше шума вызову после раскрытия всех деталей этой операции.
Но я увидел слишком многое.
Увидел, как с ледяным спокойствием девушка, до сих пор смотревшая на младшего брата с материнской любовью, заставила его уйти из комнаты тем приказным тоном, который не терпел возражений.
Увидел, как девушка, что всего четверть часа назад препиралась со своим телохранителем, сама приняла на себя эту задачу.
Увидел, как маска этой девушки треснула сразу после ухода брата.
Увидел, как упоминание матери заставило ее плечи содрогнуться от беззвучных рыданий, а пальцы сжать ткань платья так, что костяшки побелели.
Когда она обернулась с тихой улыбкой и предложила мне выбрать сторону, все стало кристально ясно. Решение остаться с ней не было результатом холодного расчета или страха навредить клану - оно было абсолютно верным.
Она - моя будущая жена. Моя зона ответственности.
И я не был бы мужчиной, если бы не встал за ее спиной в тот момент, когда она одна выстаивала против Джуллио.
Не одна. Больше нет.
Ее просьба уйти лишь укрепила мою решимость. Я закрыл дверь. Остался с ней, потому что иначе не мог.
В ее глазах мелькнуло удивление, а затем она задержала дыхание. В тот момент я понял - она меня приняла.
Моя. Жена. Приняла. Меня.
Пусть и самую ложную ее часть.
Она села за фортепиано, и комната наполнилась музыкой. Она играла до изнеможения, пока испарина не заблестела на ее коже. Музыка была ее исповедью, с каждой нотой высвобождая те чувства, что таились в глубине этих невероятных, янтарных глаз.
А я стоял в тени и слушал эту мелодию ее души до тех пор, пока она не закончила, не прошла мимо меня с тихим «спасибо» и не исчезла в темноте коридора.
Ее пальцы касались клавиш каждый день. Музыка менялась вместе с ее настроением: от беззаботных пятнадцати минут до шести часов надрывной мелодии, напоминавшей мне о нашей первой встрече.
Иногда к ней присоединялся Габриэле.
Я не мог не восхищаться этим мальчиком. За темными стеклами очков скрывался острый взгляд и выверенные движения. Его «инвалидность» была фикцией для чужих глаз. Да, его реакции были порой замедленны, но это не отменяло очевидного – его прогресс тщательно скрывали.
В тайне от всех Николина занималась обычными тренировками или зарядкой для глаз, Феделе Мариано посвящал его в тонкости клановой политики, а Теобальдо учил стрелять.
Это была их тихая война за его жизнь против Джуллио.
Сами же «хозяева», Модесто и Джуллио, редко заглядывали в этот мирок. Здесь жили только «свои». Это была семья в самом чистом виде: шумные ужины, истории по вечерам, смех и подколы, в которых не чурался участвовать даже суровый Феделе. Я видел этот контраст особенно остро после тринадцати лет службы. Здесь, в этом доме, он был отцом, а за его стенами безжалостным палачом.
Даже сейчас эта иллюзия покоя не рассеялась. Мы стоим на кухне: Николина у раковины моет посуду, Элисия с полотенцем вытирает тарелки, Габриэле раскладывает приборы, а я вожусь со столешницей и провожу влажную уборку.
Эта простая домашняя суета обволакивала тем уютом, к которому пугающе быстро привыкаешь. И его действительно хотелось сохранить.
- Эли, а мы посмотрим сегодня тот боевик? - с детским нетерпением спрашивает Габриэле, выхватывая вилку из рук сестры.
- Посмотрим, если успеем, - она весело пожимает плечами, складывая полотенце.
Лицо мальчика озаряется улыбкой, и я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь.
Подумать только – Микеле Сальваторе, который на протяжении тринадцати лет вырывал из людей информацию с помощью пыток и был на передовой, прямо сейчас стоит и вытирает стол от крошек, потому что «здесь так заведено». Да еще и улыбается – не просто шуткам, а тому спокойствию, что чувствует в данный момент.
Но идиллия длится недолго. Едва слышные шаги в коридоре заставляют меня подобраться. Улыбка исчезает, а на ее место приходит ледяное спокойствие.
В дверном проеме замирают Теобальдо и Феделе. На лицах спокойствие, но даже оно не может скрыть предельного напряжения тел.
Это плохой знак.
Насколько я знаю, сегодня Модесто пытался заключить соглашение с Триадой и Братвой о транзите оружия. Провал означает огромные убытки для всей Коза Ностры. А это прямой путь к созыву экстренной Комиссии.
- Соглашение? - голос Элисии звучит ровно.
Она выходит из-за кухонного островка, и ее голос меняется до неузнаваемости: в нем появляется та стальная решимость, которую я видел лишь перед Джуллио.
- Заключили. На условиях Коза Ностры, - мгновенно рапортует Феделе.
Логическая цепочка выстраивается сама собой. Раз соглашение подписано на их условиях, значит, переговоры прошли успешно и полномасштабного конфликта удалось избежать.
Но их напряжение не спадает. И вывод здесь напрашивается только один.
- Потери? – голос Элисии звучит уже тише, но все так же ровно.
В кухне повисает тяжелая тишина, которую нарушает ровный голос Теобальдо.
- Энрико Монро и Гарри Питерс.
Два имени. Два солдата, сложивших головы и не выпустивших оружия. В мафии смерть - обыденность. Она настигает на переговорах, в случайных перестрелках или на изнурительных тренировках.
Это привычный порядок вещей.
Я не знаю клан Аккарди в лицо, но этих помню. Энрике, совсем молодой, лет двадцати пяти, и Гарри, старше, около сорока. Они были из «простых», подчинялись напрямую Феделе и, кажется, даже не были знакомы с Элисией.
Но почему же тогда воздух в комнате наэлектризован? Почему тела всех собравшихся скованы напряжением?
- Дайте мне десять минут, - голос Элисии звучит глухо, она оборачивается к брату. - Габри...
- Езжай, - он улыбается ей. - Кто-то должен это сделать.
Она склоняется и целует его в макушку, а затем стремительно покидает комнату.
- Я подготовлю машину, - буквально бросив фразу, Теобальдо исчезает следом за ней.
Феделе уже в дверях отдает приказ.
- Рэниро, дождись Элисию. Мы ждем на улице.
Я стою в оцепенении, сбитый столку этой слаженностью. В повисшей тишине ко мне подходит Габри и заглядывает в глаза. В его взгляде читается немой вопрос. Я молча поднимаю бровь, ожидая, когда он озвучит то, что его тревожит.
- Карло, ты теперь тоже за нее в ответе. Если с ней что-то случится, именно твоя голова полетит с плеч, - голос этого мальчишки звучит с такой властной интонацией, что я невольно улыбаюсь про себя.
В нем действительно есть стержень будущего дона.
- Так точно.
Габриэле улыбается и покидает комнату. Я же выхожу ждать Элисию.
Когда она спускается, все становится на свои места: строгое черное платье, убранные волосы. Она подходит ко мне, заглядывает в глаза и мягко улыбается, прежде чем выскользнуть на улицу.
Я следую за ней тенью к заднему выходу из владений Аккарди.
- Ты когда-нибудь служил? - ее вопрос звучит в тишине, обращенный скорее в пустоту перед нами, чем ко мне.
Я медлю долю секунды.
- В армии. Три года.
Я хотел бы сказать ей правду, но время еще не пришло.
- Тогда ты знаешь, что нам предстоит, - ее слова звучат почти шепотом.
- Знаю.
Я знаю это слишком хорошо.
Пусть мой опыт и отличается от службы в регулярной армии, но ритуал прощания с павшими практически везде одинаков. Это последняя дань уважения – отправиться к родственникам для того, чтобы сообщить о смерти и передать личные вещи.
Но я никогда не слышал, чтобы в мафии эту тяжелую обязанность брала на себя женщина. Это была работа капо или, в крайнем случае, консильери.
Наблюдая за ней, я снова чувствую, как рушатся мои представления об этом мире.
Кто она? Почему именно она занимается тем, чем должен заниматься непосредственный начальник? Обычная привязанность к солдатам? В мафии – она как утрата с отсрочкой. И это понимает каждый.
И все эти ответы снова остаются без ответа.
Путь занял около часа, и это время растянулось в звенящую, почти осязаемую тишину. Она давила на виски, нарушаемая лишь монотонным гулом мотора и бесконечной, безответной вереницей вопросов, которые роились в моей голове. Теобальдо уверенно вел машину, я сидел справа, а на заднем сиденье расположились Феделе и Элисия.
Когда автомобиль наконец замер у приземистого, неприметного дома, никто не проронил ни слова. Воздух в салоне сгустился от невысказанных мыслей. Я сразу бросил взгляд на Элисию через боковое зеркало. Ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она медленно, почти судорожно выдохнула, словно этот вдох был последним глотком воздуха перед погружением в глубину. Моя жена нервно прикусила губу, на мгновение замерла, собирая остатки решимости, и с внезапной, почти отчаянной силой рванула ручку двери, решительно выйдя к дому.
Я уже собирался последовать за ней, но Теобальдо пресек мою попытку.
- Мы остаемся.
Я смотрю то на Теобальдо, то на сцену у дома, но, увидев застывшие фигуры на пороге, решаюсь остаться и понаблюдать со стороны. Пока этого должно быть достаточно.
Элисия нажимает на звонок. Дверь открывает женщина лет сорока с полотенцем в руках.
- Синьора Элисия, я не ожидала...
Ее голос обрывается. Наступает пауза. Пустая. Пронизывающая насквозь. Она смотрит на траурное платье, на Феделе, и ее лицо искажается, когда приходит понимание.
- Гарри... Нет…
То, что я наблюдаю дальше, заставляет мое сердце сбиться с ритма и ухнуть куда-то в пустоту, а по спине пробегает ледяной озноб.
Элисия, содрогнувшись всем телом, подается вниз, к каменной плитке на земле. Опустившись на колени прямо на холодный, грязный пол, она замирает. Она опускает голову так низко, что ее светлые волосы падают вперед, полностью скрывая ее лицо. Это был не просто поклон. Это физическое воплощение самой глубокой, невыносимой скорби и всепоглощающего чувства вины.
И тут до сознания наконец доходит то, что только что произошло на моих глазах.
Моя. Жена. Встала. На колени.
- Простите, Женевьева. Сегодня Гарри погиб, - ее голос такой тихий, что я еле различаю слова. - Простите меня.
Женщина оседает рядом, опираясь о стену. Она берет руки моей жены в свои дрожащие ладони.
- Вы не виноваты, синьора, - ее голос срывается от боли и неведомой мне нежности. - Вы не виноваты...
Дальше я не слышу - Элисия говорит слишком тихо. Через пару минут женщина помогает ей встать и, придерживая ее за плечи, уводит всех в дом. Дверь захлопывается, оставляя меня наедине с гнетущей тишиной.
Я все еще смотрю на место, где только что стояла она.
Почему? Почему, черт возьми?
- Эли задавала тебе вопросы? Когда вы остались одни? - голос Теобальдо тихий, почти лишенный интонаций.
Я смотрю на него. Он сидит, безвольно откинувшись на спинку, его взгляд расфокусирован и устремлен в пустоту за лобовым стеклом.
- Да.
Только сейчас мозаика складывается в моей голове. Ее вопросы о семье, о девушке... Она хотела знать, есть ли у меня те, перед кем ей придется встать на колени в случае моей смерти.
- После каждой операции Феделе приходит к ней с докладом о потерях, - он трет уставшие глаза. - Она знает имя каждого солдата и адрес каждого дома. Никто не сообщает родным. Только сухое сообщение. Но Эли... Эли едет сама. Она считает это своим долгом. Своей обязанностью, как Аккарди.
Встать на колени перед чужой потерей. Склонить голову. Просить прощения за чужую вину...
Сколько же силы в этом хрупком теле?
- Не все встречают ее как Женевьева, - продолжает он после недолгой паузы. - Бывает, сыплют проклятиями, замахиваются. А она просто ждет. Потому что это она.
Он поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза.
- Тебе делал предложение Джуллио.
Это утверждение, с точкой вместо вопроса на конце.
Я молча киваю.
- Ни один наследник не способен на такое самопожертвование ради клана. Многие в этой семье уже пришли к мысли, что лучше бы главой стала Эли, - его взгляд тяжелеет с каждым словом. - Ты должен сделать выбор. И я надеюсь, он будет правильным. Иначе однажды ей придется вступить на порог твоего дома. А я не позволю, чтобы она вставала на колени перед семьей предателя.
