EMAI BisUK Ядрена вошь

ГЛАВА

5

Ирина вошла в комнату и, не включая свет, подошла к окну, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. За окном открывался красивый вид небольшого парка у Москвы-реки.

«Неужели эти роскошные кроны деревьев, эти милые кусти-ки жасмина, сирени и шиповника, такие умиротворяющие и бла-гоухающие, могут скрывать жестокость, насилие и пороки?» — было первым, о чем подумалось девушке.

Она, будучи чувствительной натурой, немного всплакнула — от жалости не столько к пострадавшей собаке и её хозяину, сколько ко всему роду человеческому.

«Среди этой первозданной красоты совершается зло… Это просто вопиющая несправедливость, Господи», — шёпотом про-изнесла Ирина и закрыла глаза. Затем она тихо прочитала молит-ву и осталась стоять у окна — всё так же с закрытыми глазами. Она не принимала мир за стеклом: он казался ей ужасающим и совершенно нелепым.

Неожиданно, наряду с этими мыслями, пугающими и задева-ющими её до глубины души, где-то внутри она почувствовала едва уловимое тепло. Его сила нарастала и постепенно оформ-лялась в ощущение незыблемой опоры — семьи, Бога и, конеч-но же, тихой сердечности этой комнаты. Ей захотелось сохра-нить это чувство. Для этого она стремительно отошла от окна, которое на тот момент воплощало свирепую враждебность ули-цы, — и направилась к пианино. По мере приближения к нему её шаги замедлялись, а оттенки внутреннего состояния сменя-лись, словно в музыкальной градации, — с vivo на allegro и за-тем переходя в спокойное adagio.

Подойдя к инструменту, совершенно спокойно и с некоторой осторожностью Ирина обняла обеими руками тяжёлый фамиль-ный подсвечник с семью свечами и сняла его с верхней панели.

Аккуратно перенеся его на стол неподалёку от кровати, она за-жгла свечи.

Тонкий аромат недешевого стеарина наполнил комнату, про-буждая память. Он вернул Ирину к самым светлым мгновениям её жизни — в безмятежное детство, ещё не успевшее затеряться в дымке лет. Тогда вся семья собиралась в большом доме бабуш-ки и дедушки, и среди мерцающего света свечей, ласковых го-лосов и домашнего тепла она испытывала тихое, почти незем-ное блаженство.

Счастлива она была и сейчас — в этот момент уединения, один на один со своими мыслями. Как же затягивают и трогают хаотичные порхания семи почти одинаковых, но завораживаю-щих огоньков!

И вдруг, посреди этой световой идиллии, словно вспышка молнии, мелькнула мысль: «Наверное, тем, кто убил Рекса, нико-гда не доводилось видеть это божественное свечение, и они ни-когда не знали в жизни ничего хорошего…»

Она и злилась на них, и осуждала, но искренне жалела: это обделённые люди, и их жизнь убога, если единственное, что приносит им удовлетворение, — чужие боль и страдания.

Ирина заставила себя прогнать прочь своё расстройство, ко-торое стало так же неуместно, как торговля козами в аптеке. По-могло воспоминание о том, как прошлым летом они всей боль-шой семьёй снова ездили к бабушке с дедушкой.

Девушка закрыла глаза и слегка подняла голову. Огоньки пламени приглушённо мерцали, пробиваясь сквозь тонкую кожу её век. Полностью погружённая в ностальгические воспомина-ния, она не услышала шагов, тихо приближающихся к её комна-те. Вдруг раздался глухой стук в дверь, который одним махом развеял ее эйфорические полеты по анналам памяти.

—

Войдите, — вежливо, но без особого энтузиазма предло-жила Ирина.

—

Ты

ещё

не

спишь?

—

тихо

произнесла

вошедшая

в

комна-ту Кася и добавила: — У тебя здесь такая миленькая атмосфера. Тёплое свечение канделябра создаёт необыкновенный уют.

—

Мне

так

захотелось

согреться.

Вроде

май,

и

очень

тёпло, а

душа

озябла.

А

сейчас

всё

совсем

по-другому.

Вспомнилось, как мы в прошлом году ездили к Доруте с Клеменсом. Душевно провели время в нашем отчем доме.

—

Хорошо подметила. Я тогда была на седьмом небе от сча-стья.

Там

и

дышится

легко,

и

думается.

Что

значит

родные

ме-ста… А мы, насколько я себя помню, всё время где-то скитались

по чужбине. Сначала Мидлсекс, потом Йоркшир. Много всего было. Туда нашего отца перевели по службе. Потом мы, правда,

на некоторое время возвращались на родину, в Познань. Но там всё выглядело удручающе, кроме, конечно, родного очага у де-душки

с

бабушкой,

который

они

традиционно,

как

у

нас

в

наро-де принято, берегли как зеницу ока.

—

А

потом

мы

снова

вернулись

в

Соединённое

Королевство.

—

Поскитались

мы

по

земле,

да…

Потом

был

Саарбрюккен…

—

И

вот

теперь

Москва.

Не

жизнь,

а

вечная

плата

за

про-

езд.

—

Почему

именно

плата,

а

не

сама

поездка?

—

Ну

как

же,

нам

все

эти

переезды

дались

дорогой

ценой…

У тебя есть ощущение родины?

—

Не знаю. Больше всего мне нравилось жить в Йоркшире. Там была моя первая любовь — самая яркая. А так, конечно, тя-нет в Познань.

—

Вот и у меня нет сильной привязанности к какой-то одной стране. Но, так же как и ты, я всегда буду носить в сердце наш

дом в Польше. Кстати, у меня там тоже была первая детская

влюблённость.

—

И

кто

этот

мальчуган?

Я

его

помню?

—

Думаю, да. Вацлав. Мы с ним в песочнице вместе куличи делали.

А

ты

нам

показывала,

что

нужно

делать,

чтобы

песок не высыхал и куличи не рушились.

Кася широко и мягко улыбнулась, вспоминая то далёкое и счастливое время, и затем добавила:

—

Этого

не

забыть.

А

ещё

в

Саарбрюккене

снова

оказался тот же Вацлав. Но вот куда он потом делся?

—

Родителей

перевели

в

Варшаву.

Помню,

как

сейчас,

наше с ним прощание — это было тяжело. Я долго плакала и пережи-вала одиночество.

—

Скажи,

а

здесь

у

тебя

есть

друг?

—

Общаюсь

с

некоторыми

одноклассниками,

а

так

—

нет.

И подруги нет. Я бы и рада, но, увы, друзей в транспорте не на-

ходят.

—

Они

могут

отыскаться

где

угодно,

поверь

моему

опыту.

Даже в самых неожиданных местах.

—

Возможно.

Но

со

мной

ничего

подобного

до

сих

пор не случалось. У меня в жизни одна и та же схема: дом — транс-порт

—

школа

и

обратно.

Ну,

ещё

редакция

газеты.

Но

там

я

ма-ло с кем общаюсь. Хотя именно там есть интересные молодые журналисты — смелые и находчивые. Но главный редактор, как мне показалось, держит их на коротком поводке. Остальные — равнодушные

исполнители

своих

обязанностей:

ни

искорки

в глазах, ни капли здорового авантюризма и инициативы.

—

В

таком

окружении

трудно

найти

себе

компанию…

В

нашем доме живут особенные люди, но всем им далеко за тридцать. Шансов

тоже

немного.

Ты

мало

куда

ходишь.

А

что

у

тебя

в

школе? Ты ведь перешла в обычную советскую. Это что-то изменило?

—

Изменилось окружение. В первой школе — той, что для детей дипломатов, — был настоящий интернациональный сбор,

и

все

—

кто

в

лес,

кто

по

дрова.

А

в

советской

есть

и

недотёпы, но есть и неплохие ребята и девочки. Увы, ко мне они как-то странно относятся. Опасаются, что ли… Не могу понять. В общем, как говорится, хрен редьки не слаще.

—

Это

вся

их

реакция

на

тебя?

—

Как

же!

Смеются

надо

мной.

—

Ты

красавица,

не

над

чем

смеяться.

—

Не в этом дело. Их мой акцент и подбор слов смешат. То, как

я

одеваюсь,

как

пользуюсь

дезодорантами

и

парфюмами. Так и прозвали меня: «моя-твоя-отдушка».

Кася расплылась в улыбке, явно вспомнив знакомый всем запах в городском транспорте, особенно по утрам. И, не дай Бог,

попасть в центр толпы на задней площадке троллейбуса — на-стоящая душегубка.

—

Извини, я не над тобой и не над кличкой. Я просто ясно представила

атмосферу

в

утреннем

транспорте…

А

то,

что

они так настроены к тебе, — это совсем неправильно. Попахивает какой-то первобытностью, и этому надо положить конец.

—

Как?

—

Правильнее всего будет, если мы с Тадеушем сходим к ди-ректору твоей школы и поговорим с ним по душам.

—

С

ней.

Это

женщина.

Директриса.

Жанна

Семёновна.

—

Красивое

имя.

Должен

быть

и

человек

выдающийся.

Во всяком случае, понятливый и любящий детей.

—

Полагаю, ты права — раз её по всей школе слышно. Вопли истошные, а голос препротивный, скорее контральто. Не знаю,

что из себя представляет Жанна Семёновна, но замечала за ней занятные вещи: когда она идёт по школе — а это безусловно слышно — все разбегаются в разные стороны. Даже учителя.

—

Это как-то не с лучшей стороны характеризует человека. Возможно, ты предвзято к ней относишься. Мы сходим, пообща-емся с Жанной Семёновой и наведём там порядок…

—

Семёновной. О каком порядке ты говоришь, если даже отчество главной учительницы правильно выговорить не мо-жешь?! Я тебе на бумажке напишу, и ты выучишь. Только перед встречей обязательно достань листок и, прочтя имя целиком

снова

и

снова,

повторяй

его

до

тех

пор,

пока

вы

с

ней

не

нач-нёте разговор.

—

Не такая уж это большая ошибка. Ведь суть имени «Жанна Семёновна»

в

том,

чтобы

показать:

Жанна

—

дочь

Семёна. Не это ли значение передаёт отчество в русском языке?

—

Может, ты и права. Только боюсь, если ты скажешь это при ней, всё будет истолковано совсем иначе.

—

Что-нибудь

серьёзное

произойдёт

после

этого?

—

Она

просто

не

станет

с

вами

разговаривать.

—

Тогда мы с классом поговорим. Разумеется, без твоего

присутствия.

—

Абсолютно

бесполезная

идея.

Сначала

они

вас

как

следу-ет

передразнят,

а

потом

прозвища

дадут

—

да

такие,

что

мало не

покажется.

И

самое

главное

—

свои

отношения

с

учителями и

классом

я

должна

выстраивать

сама.

Так

что

ходить

в

школу не нужно. Тем более что мне осталось совсем немного: выпуск-ные экзамены — и прощай, среднее образование.

—

Ты

права

насчёт

отношений.

Но

я

никак

не

могу

понять, как можно дурно относиться к человеку только из-за акцента, речевых ошибок, другого стиля в одежде и того, что он приятно пахнет, а не излучает миазмы.

—

А

ты

до

сих

пор

не

поняла?

У

них

так

заведено:

все

долж-ны быть одинаковыми. Все, кто выделяется, — изгои.

—

Я

мало

с

кем

так

близко

сталкивалась.

Здесь

Тадеуш и наш отец больше знают — они по работе общаются с местным народом. Но от них ни я, ни ты, ни наша мать ничего подобного

не слышали. Может, у тебя подростковое гипертрофированное восприятие действительности?

—

Да нет же, дело совсем не в этом. Дело в самой действи-тельности. Я не могу её принять. Не могу стать такой, как многие из них.

—

Ничего не понимаю. Каждый из нас — индивидуальность. Не

можем

же

мы

одеваться,

мыслить

и

поступать

как

по

шабло-ну

и

жить

все

одинаково.

И

вообще,

как

ты

можешь

кому-то не нравиться?! Наверняка есть те, кто обращает на тебя внима-ние, несмотря на все эти нюансы. Или тебе кто-то по душе.

—

Пойми, я для них чужая. И потом, кто мне из одноклассни-ков может нравиться? Одни чересчур жизни понахватались — да не той, какую следовало бы порядочному человеку познать. Дру-гие

—

какие-то

инфантилы.

Они

думают

одинаково,

воспроизводя прочитанное и критику на него, совершенно не создавая соб-ственных мыслей. Недавно у ребят глаза на лоб полезли, когда я раскритиковала «Муму» Тургенева — не с точки зрения художе-ственной образности, а с точки зрения общего смысла. Зачем, я спросила, Герасим утопил собачку, если всё равно собирался уйти от

жестокой

барыни?

Это

же

не

укладывается

ни

в

какую

логику.

—

Это

вы

проходите

по

литературе?

—

Нет,

это

у

нас

на

перемене

спор

с

одноклассниками

вы-шел — по поводу свободы выбора. Ну я и привела произведение

в качестве отрицательного примера.

—

И

что

товарищи

по

школьной

скамье?

—

Ничего хорошего я и не ожидала от некоторых. Громко посмеялись — я же не заученную ими наизусть фразу из учебни-ка выдала, а собственное мнение. Но самое гнусное — кто-то пошёл и заложил учительнице.

—

Постой,

как

это

—

заложил?

Вещи

закладывают

на

выкуп.

—

Не то. Это значит — донесли на меня. И сделали это спе-циально, зная взрывной характер учительницы литературы. Та билась

в

истерике,

и

мне

её

было

искренне

жаль,

равно

как

и

того

иуду,

что

всё

это

исподтишка

устроил.

И

дело

даже не в том, что людей столкнули лбами, а в жестоком издеватель-стве над человеческими особенностями.

—

А

что

педагог?

—

Поговорила со мной и попросила больше не произносить подобные

политически

безответственные

речи

прилюдно

—

в стенах храма науки.

—

И

что,

все

ребята

такие?

—

Есть

пара

исключений…

Но

нет,

они

мне

неинтересны. У меня впереди серьёзные испытания — поступление в универ-

ситет.

—

Да, это ответственная пора для тебя и для всех нас. Мы

ещё поговорим о том, как тебе помочь. Например, можем освободить тебя от домашних обязанностей до вступительных экзаменов.

А

ещё

было

бы

неплохо

уехать

на

это

время

из

го-рода

—

куда-нибудь

на

дачу.

При

посольстве

есть

недвижи-мость

в

Переделкине.

Хочешь,

мы

с

Тадеушем

поживём

там с тобой это время?

—

Спасибо большое, дорогая! Я всегда знала, что вы у меня такие замечательные. Можно я немного подумаю?

—

Разумеется. А чтобы лучше думалось, напомню: в эту суб-боту,

в

четыре

часа

вечера,

мы

приглашены

на

вечеринку

к

па-

пиному начальнику. Так что скоро поход в гости. Может, там по-знакомишься с кем-нибудь.

—

Среди послов, атташе, секретарей и представителей про-токольной службы?

—

Ну

да…

публика,

скажем

мягче,

не

совсем

под

стать

твое-му

юному

возрасту.

Но,

может,

у

них

есть

дети

или

внуки

—

и они тоже придут.

—

Может

быть…

Ты

уже

решила,

что

наденешь?

—

Думаю.

Но

точно

не

вечернее

платье

в

пол.

Они

хоть и живут недалеко от нас, но туда придётся ехать транспортом. Такси здесь, сама знаешь, государственное — если и закажешь,

то только очень повезёт. Так что рассчитывай на троллейбус.

—

У меня есть подходящее платье. Его можно и в гастроном,

и на торжество. Но с троллейбусом надо подумать: на его высо-кую платформу попробуй вскарабкайся в платье ниже колена… Выйти-то проще — если ноги не достанут до земли, толпа под-хватит.

А

вот

вход…

там

будут

сложности.

Оно