Екатерина Деева Гон

– А расплачиваются за проживание как? Деньгами?

– Кто как. Кому-то удобнее деньгами, но нам-то куда с ними. Поэтому обычно, как и вы, привозят продукты.

– И краску для волос, – не удержалась Женя, улыбнувшись.

Галина Геннадьевна сначала смутилась, а потом гордо повела плечом:

– Не без этого! Или вы думаете, мы тут совсем как дикари живём?

И, засмеявшись, добавила:

– Те, кто приезжает сюда часто, уже знают, чем я голову крашу. Привозят краску с запасом.

Женя внимательно посмотрела на Галку, пытаясь разгадать, что скрывает её некрасивая, но искренняя улыбка.

«Как это возможно? – думала она. – В этом забытом уголке, полном трудностей и лишений, эта женщина умудряется находить радость в самых обычных вещах. Как ей это удаётся? Удивительно…»

4

Танцующие огоньки свечей и потемневшие от копоти керосиновые лампы отбрасывали дрожащие, жёлтые отблески на восемь лиц – шестерых жителей посёлка и двух журналистов, собравшихся за ужином в доме Галины Геннадьевны.

В полумраке небольшая комната дышала печным жаром, негромким, чуть застенчивым переговариванием голосов и пёстрым, тяжёлым запахом накрытого стола.

Слово взяла женщина лет пятидесяти – бывшая охранница колонии, Кувалдина по документам, а в жизни – просто Кувалда: грубая и надутая, словно жаба, с лицом, на котором жизнь оставила глубокий отпечаток суровой профессии. Тёмные волосы, туго убранные в гладкую гульку, щедро подкрашенные глаза и широкие, малиновые губы лишь усиливали впечатление женщины разбитной и не признающей возражений.

– Ну что ж, добро пожаловать в Рукав! – с заметным волнением гаркнула Кувалда, поднимая первую рюмку.

Она, очевидно, всё ещё страдала тем неизлечимым недугом, что рождается после долгих лет службы среди решёток, – профессиональной деформацией. Весь вечер Кувалда крепко материлась, пересыпала речь сальными шутками и зычно гоготала грудным, квакающим смехом, с размаху хлопая широкой, как лопата, мужицкой ладонью по сдвинутым столам – так, что всё на них звенело и подпрыгивало.

Рядом с Кувалдой примостился её сожитель Серёга –худощавый тип с золотыми зубами, вероятно, доставшимися ему в наследство после нескольких отсидок. Рыжие, вьющиеся волосы торчали во все стороны, и было в его облике что-то карикатурное, почти шутовское – в высоком, развязном голосе; в новом тимбойсовском свитере, столь популярном в начале девяностых, который он, должно быть, с бурной тюремной биографией просто не успел износить; в аккуратно, интеллигентно торчавшем из-под горловины голубом воротничке рубашки.

Пришла ещё одна странная пара – бывший тюремный надзиратель Алексеич, мужчина лет шестидесяти, и его юная спутница Настя, которой едва исполнилось восемнадцать.

– Из области привёз. Сирота она у нас, – бросил он резким, грубоватым голосом и с показной заботой погладил по голове молчаливую, глазастую девушку. Та лишь скромно, чуть виновато улыбнулась, опустив взгляд, и за весь вечер не проронила ни слова.

Ещё одним жителем, не пожелавшим покидать умирающий посёлок, оказался тот самый беззубый Фёдор, о котором упоминал Степаныч. Это был тихий, седовласый человек лет шестидесяти пяти, с бесцветными, усталыми глазами. Пока он досиживал свой срок, его жена скончалась от тяжёлой болезни, а единственный сын пал жертвой пагубной зависимости – и возвращение на родину после освобождения утратило для него всякий смысл.

Местные постарались на славу: стол ломился от румяных пирогов – с квашеной капустой, с картошкой, с лесными грибами. В густой домашней сметане пожарили щуку, пойманную в Лозьве. Тут же стояли разносолы. Рядом дымились пельмени из мяса дикой птицы, поданные в горячем бульоне.

А варенья из брусники, клюквы и сосновых шишек подали в хрустальных конфетницах на ножках – тех самых, что в советские годы пылились в сервантах, дожидаясь особого случая. Среди выцветших тарелок, железных мисок, старой чугунной сковороды и простеньких столовых приборов, на столах, покрытых потёртыми клеёнчатыми скатертями, они выглядели до гротескного нелепо.

Впрочем, как и сами рукавинцы, собравшиеся вместе. Ещё каких-нибудь десять лет назад одни из них ютились в камерах, а другие гремели ключами по коридорам и выводили заключённых строем на работы. А теперь – и те, и другие – сидят плечом к плечу, едят из одной миски, пьют из общего чайника.

Галка наклонилась к Жене, заметив, как та с любопытством разглядывает собравшихся.

– Видите, – сказала она полушёпотом, – зоны давно нет, а порядок остался. Они друг без друга уже не могут. Кто охранять привык, кто – чтобы его охраняли... Только теперь никто никому ничего не должен, всё по доброй воле.

В тот вечер ели много и, как водится на деревенских посиделках, пили тоже немало. Серёга угощал своим фирменным самогоном из запечённой клюквы – густым, тёмно-алым, ароматным. И рукавинцы, сперва поглядывавшие на журналистов с осторожной сдержанностью, понемногу оттаивали: с каждой новой рюмкой лица их смягчались, глаза теплели, а разговоры становились всё живее.

Вспоминали прошлое – и, странное дело, с какой-то тёплой ностальгией говорили о той жизни «при зоне» (разве такое возможно?), – но и на нынешнее не жаловались. Лес рядом, река под боком, огород кормит – что ещё человеку нужно?

Женя неспешно выводила строки в своём блокноте: описания лиц, фразы, интонации – детали, которые могли ускользнуть. Денис вторил ей фотокамерой – ещё одним наблюдателем, объектив которого, снимок за снимком, собирал по крупицам атмосферу Рукава.

«Действительно ли они счастливы здесь, в глуши, оторванные от городской жизни и привычных благ цивилизации? – размышляла журналистка. – С другой стороны, силком их в заброшенном посёлке никто не держит. Или это бегство – от суеты, от обязательств, от норм и правил, которые навязывает «большая земля»? Что это: свобода или смирение?»

И вдруг Женя ощутила с необыкновенной ясностью: этим людям больше некуда идти. Никому они не нужны, кроме друг друга. Они живут здесь так, словно продолжают какой-то давний ритуал, утративший смысл для всех, кроме них: бывшие охраняют бывших, и каждый точно знает своё место, потому что других мест у них больше нет.

Разомлев от натопленной избы и самогона, она с лёгкой улыбкой смотрела на рукавинцев: на бесшумного, сгорбившегося над тарелкой Фёдора; на Алексеича, в чьих жестах сквозила властная привычка контролировать жизни других; на тихую Настю, с длинной, падавшей на лицо чёлкой, словно укрывавшей её от чужих взглядов; на Кувалду с её раскатистым, «жабным» смехом; на Серёгу, золотые зубы которого поблёскивали при тусклом свете свечей и, конечно, на жизнелюбивую Галку…

И Жене вдруг пришло в голову, что всё самое важное в жизни этих людей уже произошло. Осталось только вот так сидеть вместе – пусть и случайной, странной, разрозненной, но всё же неразрывной в своей заброшенности семьёй – и ждать, пока не погаснет последняя керосинка, пока густое, тягучее молчание тайги, что вечерами ложится на уцелевшие избы, не поглотит их окончательно….

У Фёдора в руках неожиданно появилась гармонь; его пальцы – в синей вязи татуировок – легко заскользили по кнопкам, меха затрепетали, разливая по избе звонкую, живую мелодию. Лицо мужчины, и без того простодушное, после обильного застолья покраснело, осклабилось и приобрело почти блаженное выражение.

Кувалда, раздобревшая от выпитого, запела что-то весёлое – её зычный голос заполнил дом дикой, необузданной радостью. Серёга подхватил её песню своим уверенным козлиным тенорком.

Галка, сбросив передник, пустилась в пляс; её валенки ловко забарабанили по скрипучим половицам, отчаянно отбивая ритм. А вместе с ней, подвижная и игривая, заплясала на стенах её тень, повторяя каждый взмах руки, каждый поворот.

Алексеич, довольно развалившись на стуле, покачивал головой в такт, а Настя, пользуясь всеобщим весельем, смущённо, но с аппетитом уплетала маринованные огурцы.

– Душевная клюква у Серёги вышла... – сказала Женя, поборов зевоту, и взглянула на Дениса.

Несмотря на самый разгар гулянки, её вдруг потянуло ко сну. Неудивительно: столько часов по зимнику, а в поезде и вовсе не удалось сомкнуть глаз.

Дениса долго уговаривать не пришлось – совсем непьющий, от самогона он едва держался на ногах. Завтра утром Алексеич обещал сводить их на Лозьву порыбачить («Вдруг щуку поймаете – желание исполнит!»), рассказать о заброшенной колонии, заглянуть внутрь аэродромной избы... Репортаж продолжался! А значит, нужно как следует отдохнуть и выспаться – пусть и в гостинично-полевых условиях.

Кое-как отбившись от сельчан, которые ещё продолжали веселиться – «Оставайтесь, куда вы так рано – детское время!», «Давайте вместе споём!», «А на дорожку стопочку?» – журналисты поблагодарили за тёплый приём и, вооружившись «летучками» – керосиновыми фонарями «Летучая мышь», в тусклых стёклах которых прыгали крошечные язычки пламени, отправились в гостиницу. Проводить их вызвался Серёга.

– Жилая зона, отбой! – весело крикнул им вслед Алексеич, как бы подводя черту под этим причудливым, незатихающим вечером.

Когда Женя вышла на крыльцо, она на мгновение остановилась: из окон Галкиного дома лился на сугробы мягкий янтарный свет – редкое, человеческое тепло среди этой безбрежной тёмной тайги, где даже звезды, словно пугаясь, прятались за чёрными кронами.

5

Когда они вышли за калитку, мир будто провалился в чёрную бездну. В такой кромешной, вязкой тьме журналисты оказались впервые. Вытяни руку – ни за что не разглядишь!

Начиналась метель. Колючий ветер жёг щёки мелким, хлёстким снегом, лез за воротник, сбивал дыхание. Они шли гуськом, прикрывая варежками лица. В руках у каждого покачивалась керосинка, тускло мерцая сквозь снежную мглу. Впереди шёл Серёга, за ним – Женя, последним плёлся Денис. Захмелевший, он с трудом переставлял ноги, что-то бормотал себе под нос, но ветер тут же утаскивал его слова в темноту.

Вскоре фотограф вдруг остановился и, смущённо кашлянув, пробормотал, что ему срочно нужно «в кусты».

– Ты с ума сошёл? – резко обернулась Женя, пытаясь перекричать ветер. – Куда ты здесь пойдёшь? Видишь, что творится? До гостиницы терпи!

– Не могу… придавило… – с отчаянием выдавил Денис. – Чёртов самогон…

– Чё у вас там? – недовольно крикнул Серёга, оборачиваясь через плечо.

Повезло, что не расслышал – обиделся бы наверняка.

– Да ничего особенного, – съязвила Женя, с усилием удерживая равновесие под порывами ветра. – Коллега мой возжелал уединения с природой. Погодка – так и шепчет!

– Самая что ни на есть… – пробормотал долговязый парень, переминаясь с ноги на ногу. – Только в эту «ароматную» будку я ночью не полезу – ещё провалюсь, не дай бог…

Серёга усмехнулся и шагнул в сторону.

– Идём, пацан, составлю тебе компанию. Главное – против ветра не вставай, – ухмыльнулся он.

При тусклом свете керосинки его зубы на мгновение сверкнули золотым, тревожным блеском.

Женя нахмурилась, но спорить не стала.

– Ладно… только быстрее, пожалуйста. И подальше отойдите...

С фонарём в руке мужчины пробрались через сугробы к ближайшей заброшке. Девушка осталась ждать на дороге, всматриваясь в темноту сквозь ветряную снежную завесу. В невидимые, осиротевшие избы, где когда-то выросли целые поколения. В воображаемые лица рукавинцев, чья жизнь прошла здесь – рядом с колонией, от звонка до звонка.

Вдруг рядом Женя уловила чьё-то тяжёлое дыхание. Она замерла, вслушалась. Тишина. Показалось. Мало ли что взбредёт в нетрезвую голову. Это всего лишь гуляющий по развалинам ветер... Но нет. Дыхание – глухое, хрипящее – было уже ближе, ощутимее. Хрустнул снег. Женю окатила волна ледяного ужаса.

– Кто там? – крикнула она, тщетно вглядываясь в тёмные остатки забора, откуда доносились звуки. – Денис? Серёга? Это вы?

Ответа не последовало.

Сердце на мгновение застыло, а потом забилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Кто-то огромный и страшный стоял в нескольких шагах. Из темноты доносилось его глухое, зловещее дыхание.

Это был медведь-шатун.

Ещё в январе его разбудили и выманили из берлоги охотники, приезжавшие в Рукав, но убить так и не смогли. Раненый, он бродил по тайге в поисках пищи. И вот теперь – больной, исхудавший, озлобленный – стоял в нескольких метрах от Жени. Их разделял лишь ветхий, покосившийся забор, перемахнуть который разъярённому зверю не составит большого труда...

Девушка хотела позвать мужчин на помощь (будь они неладны – приспичило им среди ночи!), но голос предательски пропал. Из-за сугробов, сквозь снежную мглу, донеслись обрывки разговора – Денис с Серёгой возвращались обратно. Вдруг раздался глухой, протяжный рык, и что-то с силой рвануло в темноте. Оледеневшие доски забора треснули, и огромная масса понеслась прямо на Женю.

В жуткой панике журналистка метнула в зверя рюкзак – в отчаянной надежде выиграть хоть несколько секунд – и бросилась наутёк. Её шапка слетела, и порывистый ветер захлестал по ушам ледяными иглами. Но она этого не замечала: в голове гремел страшный, медвежий рёв.

Она неслась вперёд, не разбирая дороги, гонимая страхом и инстинктом самосохранения. Перепрыгивая через сугробы, рискуя утонуть в них, она огибала выплывающие из темноты чёрные силуэты заборов, бань и сараев. Слабый огонёк «керосинки» дрожал в её руке, еле пробивая снежную завесу, освещая лишь несколько шагов перед собой. В ушах звенело, глаза застилал слёзный туман – такого ужаса Женя ещё никогда не испытывала.

Сколько она так бежала, девушка не знала. Посёлок-призрак остался позади, промелькнул старый заброшенный локомотив узкоколейки, закончилась просека и началась настоящая, глухая тайга. Но Женя всё мчалась вперёд, не осознавая, что за ней давно никто не гонится. Тяжело дыша, ошалев от пережитого, она внезапно споткнулась о заледеневший поваленный ствол. Перелетев через него, взвыла и, не успев среагировать, ударилась головой о ближайшее дерево. Керосинка выскользнула из рук и упала в снег. Мир потух в одно мгновение, и журналистка потеряла сознание.

6

Царил полумрак. В воздухе висел удушающий запах сырости и крысиного помёта. Женя, с жадным ужасом вглядываясь в темноту, не могла разглядеть ничего, кроме бледных, одинаковых, как маски, лиц, скрытых тенью тёмных капюшонов. Люди что-то монотонно напевали. Их мантра звучала зловеще – глубоко из груди, с надрывом и какой-то неприятной, пугающей вибрацией.

Вззз-ти-рам-кади-зам! Вззз-ти-рам-кади-зам!

Будто это были вовсе не люди, а огромные гигантские мухи.

В их руках медленно раскачивался венок из колючей тюремной проволоки, и под этот жуткий напев они медленно приближались к перепуганной девушке. Их шаги были медленными, неторопливыми, но с каждым движением она всё больше и больше ощущала леденящий холод потустороннего мира.

Как же страшно! Хотелось кричать от мысли, что они собираются с ней сделать. Но её рот предательски застыл, и вместо криков выходил лишь беззвучный рыбий лепет.

Бежать было некуда. За спиной сырела каменная стена. Конечности, стянутые жёсткими верёвками, занемели и вздулись. И ничего больше не оставалось, кроме как, оцепенев от ужаса, ожидать своей страшной участи.

И вот – первые железные прутья, безжалостно врезаясь, хищно впились в нежную кожу. По шее заструилась тёплая кровь. Люди-мухи, не прерывая зловещего напева, надевали венок всё глубже, медленно проворачивая его, вдавливая острые шипы в живую плоть. Лица оставались застывшими, бесстрастными: на них не было ни злобы, ни ярости – только холодная, пугающая отрешённость.

Вззз-ти-рам-кади-зам! Вззз-ти-рам-кади-зам!

И оттого Женино сердце заколотилось ещё сильнее.

Неожиданно чьи-то крепкие руки схватили её, поволокли вглубь тёмного зала и швырнули на ледяной каменный стол. В воздухе продолжал дрожать монотонный напев, перекатываясь гулким эхом.

Вдруг у кого-то в руке появилась большая щербатая пила. Её лезвие мрачно блеснуло в тусклом свете, и в следующий миг впилось в левую ногу Жени. Боль пронзила насквозь; Женя вскрикнула, выгнулась дугой, но окружавшие её люди (нелюди!) в чёрных капюшонах крепко удерживали со всех сторон.

Вззз-ти-рам-кади-зам! Вззз-ти-рам-кади-зам!

Пила, словно дикое чудовище, разрывала нежную плоть. Раздирала, разламывала её, как сухую ветку. С каждым новым движением металл с отвратительным хрустом пробирался всё глубже. Горячая кровь хлынула на камень, расползаясь по его шершавой поверхности багровым, пульсирующим пятном...

Вззз-ти-рам-кади-зам! Вззз-ти-рам-кади-зам!

Пила уже добралась до кости...

Вззз-ти-рам-кади-зам! Вззз-ти-рам-кади-зам!

Боль ослепила Женю. И она сдалась, больше не в силах её терпеть. И вот уже из обессиленного горла вырвался не безумный крик, а лишь звук, похожий на предсмертный вздох, и...

7

Февраль в этих краях был месяцем самым капризным: то крепкий мороз ударит, то метель рьяно завьюжит, то нежданная оттепель нагрянет, и «потечёт» тайга, вспенится рисовой кашей до ближайших заморозков.

Вот и этой ночью: кажется, только медленно падали мягкие хлопья снега, будто в небе кто-то растрепал огромную пуховую подушку, как вдруг налетел ледяной, пронизывающий ветер, отчаянно жонглируя снежинками и стремительно засыпая всё вокруг глубокими сугробами.

Мужчина зашагал быстрее. Освещая путь налобным фонарём, он спешно переступал на широких охотничьих лыжах. Слева послушно бежали две сибирские лайки.

Стояла безлунная февральская ночь. Поднявшаяся в тайге метель настолько уменьшила видимость, что отступи на несколько шагов в сторону – запросто потеряешь из виду лыжню. Ветер буйствовал в высоких тёмных кронах, и деревья, словно монахи в чёрных рясах, хором шептали: «Спеши! Спеши!» И лыжник спешил. Он знал эти места как никто другой, исходил их вдоль и поперёк – и в лютую стужу, утопая по пояс в сугробах, и в душный зной, отбиваясь от кровожадного гнуса, и в бабье лето, пробираясь по болотным топям. Но даже он понимал: ночью в тайге оставаться опасно, тем более в такую непогоду.

Вдруг одна из собак что-то учуяла и насторожилась. Вероятно, почувствовав близкое присутствие добычи, она засуетилась, возбуждённо виляя хвостом, принюхиваясь и напряжённо вглядываясь в одном направлении.

– Сейчас не до зайцев, Туман! Смотри, как метёт! – недовольно прокричал мужчина сквозь натянутый почти до самых глаз воротник охотничьей куртки: ветер нещадно бил по лицу ледяными пощёчинами.

Но вторая лайка тоже замерла, водя носом.

– Поторопитесь, парни! Надо успеть до избы!..

Лыжник продолжил движение, но собаки упорно отказывались идти за ним, давая понять – что-то не так.

И когда он уже отошёл на несколько метров, один из псов вдруг громко, резко залаял. Человек, опешив, остановился: всегда послушные, обученные лайки, молча преследовавшие зверя по следу и подававшие голос только в случае необходимости, сейчас вели себя иначе. Похоже, они пытались позвать его своим лаем – не злобным, как если бы нашли добычу, но настойчивым и тревожным.

– Что там ещё? – нахмурился мужчина, резко разворачивая лыжи.

Лайки, увидев, что он идёт к ним, сорвались с места и рванули в глубь леса.

– Какого чёрта!.. – выругался он в недоумении. – Туман! Топор! Ко мне!

Но псы не слушались. Теперь они, уже вдвоём, заливались из темноты настойчивым лаем.

Мужчина спешно сошёл с лыжни и осторожно, почти вслепую (свет налобного фонаря мгновенно «съедала» снежная мгла), стал пробираться сквозь таёжные дебри, ориентируясь лишь на собачий зов. Наконец он увидел своих четвероногих помощников: они облаивали большой сугроб возле поваленной сосны.

Сперва лыжник решил, что собаки наткнулись на раненого зверя – возможно, кабана или волка. Он снял ружьё с плеча и, приблизившись, настороженно ткнул стволом в снежный бугор. Убедившись, что животное не представляет угрозы, он наклонился, снял варежку и начал очищать снег, который тут же ложился снова. Каково же было его удивление, когда, вместо зверя, он обнаружил человека.

Раненый охотник? Или, может, кто-то из рукавинских?

Мужчина аккуратно отряхнул снег с незнакомого лица, и его глаза округлились ещё больше: перед ним была женщина.

Одна, посреди ночи, в глухой тайге. Что за чепуха?

Он быстро оголил её запястье – кажется, жива... Не зря собаки лай подняли. Судя по всему, она пролежала в лесу не больше получаса, но успела переохладиться.

Он прикоснулся к её щеке – снег валил так густо, что мгновенно скрывал черты незнакомого лица.

– Вы меня слышите? Вы ранены?

Она не подала ни малейшего признака жизни.

Тогда он осторожно попытался взять её на руки, но вдруг почувствовал, как её тело болезненно напряглось, а из уст вырвался еле слышный стон.

Мужчина коротко бросил собакам «Домой!» и, прижимая к себе незнакомку, стал пробираться к лесной избе по лыжне, которую метель уже начинала активно затягивать снегом.

***

Первым делом он затопил остывающую буржуйку и, уложив Женю на лежанку – широкий настил из еловых стволов, устланный лапником и матрасами, – аккуратно освободил её от одежды, чтобы осмотреть на наличие травм. Когда он снимал с неё горнолыжные брюки, она, не открывая глаз, болезненно прохрипела. Её левая нога, от колена до стопы, выглядела пугающее: опухла и стала похожа на баклажан. Обширная гематома недвусмысленно указывала на перелом.

Мужчина крепко выругался: его нежданной гостье срочно требовалась медицинская помощь, но организовать её сейчас не было никакой возможности. За окном набирала силу метель, и сколько она продлится – одному богу известно. Все пути к посёлку отрезаны.

Но зачем эта молодая женщина приехала в эту глухомань? Сюда, кроме заядлых охотников и рыбаков, в здравом уме никто не поедет. Он с деланным равнодушием окинул её взглядом, невольно отметив интересные черты её лица, обрамлённые спутанными русыми волосами, и лёгкую, стройную фигуру.

Однако, взглянув на её сломанную ногу, мужчина снова выругался. Недовольство и злость охватили его, когда он осознал масштабы внезапно свалившейся проблемы. Проблемы, лежащей прямо перед ним – без сознания, с тяжёлым переломом, здесь, в самой глухой части уральской тайги, куда зимой можно добраться только по зимнику, а летом – по реке; где нет электричества, отопления, водопровода, газа – ничего, к чему привык современный человек; где до ближайшей аптеки – сто километров по непролазному бурелому и замёрзшим болотам. И теперь ещё эта метель, перекрывшая все возможные пути к спасению... И в этих условиях ему нужно было эту проблему решать. И решать немедленно.

Мужчина вышел во двор. Снег сыпал так яростно, будто небесный пекарь затеял готовить гигантский праздничный пирог и с усердием просеивал через сито тонны муки. Сугробы выросли почти на метр, видимость стала нулевой: всё сливалось в сплошное чёрное полотно, и предметы исчезали в этом безбрежном снежном океане. Температура резко снизилась, воздух стал колючим. Хозяин поспешил перевести собак из уличных вольеров в сени.

Затем, не теряя времени, он набрал снег в ведро и растопил его на печи. Разлив тёплую воду по имеющимся ёмкостям, он аккуратно разместил их на одеяле, которым укрыл Женю, в надежде, что тепло согреет её переохлаждённое тело. Сверху он постелил второе одеяло.

После этого достал аптечку, разворошил её в поисках обезболивающего, но, обнаружив лишь перекись водорода и аспирин, стал нервно размышлять, что же предпринять дальше. После некоторых раздумий он спешно вернулся в сени.

8

Женя открыла глаза.

Рот пересох от жажды. Воды... Как же хочется пить...

Голова... Она гудит словно трансформаторная будка.

Лицо пылает, по телу бьёт озноб...

Девушка смахнула липкую прядь волос с лица и вдруг поняла, что кровь, которая тёплыми струйками стекала по шее во время того кошмарного сна, на деле оказалась лишь каплями пота.

Она попыталась приподняться, но в то же мгновение её пронзила такая невыносимая боль в ноге, что она громко взвыла. «Господи, так это был не сон?»